Анютка-малютка. Повесть

Сказала ей об этом вечером, когда Настя с дойки пришла.

– Анютка-то, Настя, вовсе и не на бригадира похожая… – заметила осторожно.

– А на кого же? – отстраненно спросила Настя, очищая от скорлупы вареное яичко.

– На маму твою, на Дарью, один в один лицо!

– Мам – мягко заметила молодая женщина – ты это говоришь, потому что я с Аней холодна и любви своей материнской ей не показываю? Откуда же ты мамку мою помнишь – столько лет прошло?

– А разве такое забывается, Настя? До сей поры она у меня перед глазами, будто живая… И по ночам снится мне, как я ее спиртом протирала в теплушке Платоновой, да поила ее теплой водой…

Настя только вздохнула:

– Не знаю, почему ты в ней мамины черты видишь. Я так в ней Ивана вижу, и ничего с этим поделать не могу.

Она встала и пошла в комнату, где Анютка, обложенная подушками со всех сторон, сосредоточенно играла сшитой из тряпиц Ефросиньей куклой с нарисованным карандашом лицом.

Мишка Калашников семью Ефросиньи не оставлял, словно чувствовал какой-то долг перед дедом Платоном. Ни сама Ефросинья, ни тем более Настя и не знали, что перед смертью дед Платон взял с Мишки обещание, что не оставит он Ефросинью и девочку и по мере возможностей, будет о них заботиться. И поскольку у Мишки свои сестры еще были, хотя и стали они уже тоже взрослыми девушками, но Мишка нет-нет, да и помогал старушке и дочери ее. То приедет, в ограде сараюшку подправит, то хлев, где хрюкала свинья Машка, подновит, то заборчик починит, то досочку проломившуюся на крылечке заменит. Хмур, угрюм, малоразговорчив, покуривает себе скрученную папироску, да дело делает. Потом намоется в натопленной бане, напьется чаю с калачиками, которые умело стряпала Ефросинья, немного подержит на руках Анютку, что-то там болтая ей, и отправится в свою теплушку в лесу. От налитой стопочки чаще всего отказывался – кривил лицо, давая понять, что не любит он это дело, но при сильной усталости мог и пригубить.

И вот как-то раз, когда Анютке уже год исполнился, теплым июньским вечером, услышала тетка Ефросинья разговор. Случайно это произошло – не спала она, все ворочалась, одолевали думы, все не могла никак уснуть, и услышала вдруг, как скрипнули половицы под легкими Настиными шагами. Потом увидела светлый ее силуэт в одной рубашке, заметила, как накинула та большой вязанный платок себе на плечи, да выскользнула прямо босиком во двор.

Чуя почему-то недоброе, одолеваемая беспокойством, осторожно пошла за ней, прислушиваясь острым своим слухом, сохранившимся до самой старости.

Увидела ее фигурку около калитки, схоронилась за поленницей, тут же услышала, как переступает за воротами лошадка с ноги на ногу, поняла, что Мишка это приехал, только вот зачем? Не мог, что ли, с Настеной днем поговорить, дома?

– Миша, ты зачем звал меня? – тонкий, словно колокольчик, голос Насти, прорезал ночную тишину, звучал он так тихо и нежно, что тетка Ефросинья замерла, ожидая ответа Михаила.

– Настя, я сказать хотел… выходи за меня замуж. Чего тебе одной горе мыкать – мать у тебя уже старая, ребенок… А я… не обижу ни тебя, ни дитя, любить вас буду…

Тихий Настин смех больно полоснул старую женщину по сердцу – она уж и не помнила, когда ее Настена смеялась… Постоянно задумчивая, хмурая, неулыбчивая…

– Миш, да ты что? Ты же старше меня на шестнадцать лет! И потом – что же ты, не побоишься порченную девку замуж взять?

– Мне до того дела нет – по голосу было понятно, что Михаил хмурится и сердится – чего там в прошлом у каждого из нас было – это только наше дело и ничье больше. Настоящим жить надо…

– И ты мне предлагаешь в лес к тебе уехать вместе с дочерью – Настя как-то недобро усмехнулась – прости, Миша, не готова я к такому. Анютка растет, мама стареет, и мне надо думать о том, что дальше будет. Права была мама – учиться мне надо было, да видать, я не созрела тогда, чтобы всерьез ее слова воспринимать, а сейчас понимаю, как она тогда права была. Пока у нее здоровье и силы есть, да пока Анютка мала еще – я планирую исправить это…

– Что же ты надумала, Настя?

– В город поеду, в училище… Специальность мне нужна, чтобы не просто дояркой быть…

Прислонившись к поленнице, тетка Ефросинья слушала дочь, схватившись за сердце, и со страхом думала о том, как же она останется одна с малышкой.

Часть 7

– Это потому что я лесник, да? – спросил Михаил тихо, но так, что Ефросинья услышала его.

– Миша, да причем тут это? Лесник – не лесник – какая разница?! Пойми, не люблю я тебя, и идти замуж за нелюбимого, пусть даже и в моем положении, не хочу.

Михаил взял Настю за узкие плечики, сжал их так, что она охнула, даром, что руки у него крепкие, мозолистые, работой натруженные.

– Настя, я за нас двоих отлюблю!

– Нет, Миша! И пусти меня, больно! Сжал, словно медведь…

– Прости… Но может… Ты подумаешь хотя бы?

– Нет, Миша, и думать не стану, зачем тебе понапрасну надежду давать. Не люб ты мне, не буду я мучить ни тебя, ни себя! Прости…

Она развернулась от калитки, и Ефросинья быстро, насколько позволяли больные ноги, кинулась в дом.

Всю ночь не спала она после услышанного. Все думала – раньше Настя боялась в райцентр-то на учебу поехать – а что же сейчас? И пришла вдруг в голову страшная мысль – а уж не собирается ли она в городе искать отца своего ребенка? Вон, в последнее время ходит – вся в себе, думает о чем-то, снова плачет по ночам, неужто все еще любит своего этого Ивана?! Да ведь не нужна она ему, как не поймет?! А может она, Ефросинья, ошибается, и все ж таки Настя действительно учиться надумала? Тогда конечно, чего ей в деревне сидеть… Профессию надо какую – никакую получать, вся жизнь впереди, вечно в доярках не просидишь. Зашлось снова беспокойное сердце – переживания за дочь и судьбу ее и внучкину не скоро позволят обрести Ефросинье желанный покой. И все мучили мысли – если правда то, что говорила Мишке ее дочь, когда же она ей сказать собирается.

Но Настя, видимо, сначала решила все хорошо обдумать, прежде чем с матерью поговорить, а потому разговор этот затянулся аж до конца июня месяца. И все же, когда за ужином однажды Настя сказала ей, что хотела побеседовать, Ефросинья сразу поняла – вот оно, началось…

– Мамка – Настя опустила взгляд в кружку – мне поговорить надобно с тобой…

Словно собираясь с духом, вздохнула глубоко и продолжила:

– Ты мне говорила когда-то, что учиться надобно – я тебя не послухала. Теперь понимаю, что права ты оказалась – коли бы училась я тогда, так и на глупости времени бы не было. Я только сейчас это поняла. Но время идет, Анютка растет, а у меня все профессии нет, и в доярках я вечно ходить не хочу, надобно мне, чтобы дочь мной гордилась. Отпусти меня, мама, в город, учиться, на курсы счетоводов при училище, год они длятся, потом кассиром могу тут устроиться, при колхозе… Ребенок маленький, далеко не отправят, коли заявление написать…

– Настенька – Ефросинья смотрела на дочь – а как же мы с Анюткой? Ребенок маленький, скучать станет… Да и я… А если крякну где? Кто прибежит, поможет?

– Мама, ну ты что? – дочь положила свою ладошку на темную руку матери, заговорила вкрадчиво – ты что, мамочка? Ты у меня еще – ого-го! Да и Анютка спокойная, хлопот не доставляет, и грудью я уже не кормлю. Всего год потерпеть, а я приезжать стану! Каждые выходные приезжать буду, у них там субботу и воскресенье выходной для учеников, а коли повезет – подработку там найду! Мне учиться надо, мама! Разве не понимаешь ты меня?!

Ефросинья хорошо понимала, и сама ведь когда-то говорила, что дочери профессия нужна… А теперь помочь отказывается ей…

– А потом, как Анютка и вовсе подрастет, я в училище поступлю, доучусь два года – и образование у меня будет уже профессиональное, по специальности!

Понимала Ефросинья – собраться надо, сделать так, чтобы смогла Настя хоть какую-то специальность сначала приобрести. Ничего, если каждые выходные будет приезжать – она, Ефросинья, справится. С Анюткой действительно не так много проблем, а дочке и правда учиться нужно, у нее вся жизнь впереди, ей еще ребенка поднимать.

– В добрый путь, дочка – сказала она тогда – смотри, не подведи нас с Анечкой, мы ждать тебя будем!

Так Настя поступила на курсы счетоводов при училище, и действительно приезжала из города каждые выходные, благо, пустили до их деревни автобус – старенький, пофыркивающий на поворотах, и часто ломающийся, да иногда и посредине пути, и приходилось тогда пассажирам толкать его, отчего заглохнувший транспорт фырчал, плевался, и наконец заводился.

Всякий раз замирало сердце Ефросиньи, когда Настя приезжала на выходные – не может же быть так, чтобы она совсем по дочери не скучала? Но Настенька подходила к Анютке, брала ее на руки, целовала пухлые, чуть смугловатые, щеки, давала в руки какую-нибудь очередную безделицу, привезенную из города, усаживала снова в подушки, и старалась пойти побыстрее делать домашние дела.

Вот так и вышло, что первые шаги сделала Анечка не к матери своей, а к бабушке, побежала впервые непослушными ножками, заливисто смеясь, не к матери своей, а к бабушке, обхватила ее ноги и, задрав головенку, посмотрела своими пронзительными глазами. Ефросинья перекрестилась:

– Ох, хосподи, ажник Дарья на меня смотрит!

Она подхватывала девочку на руки, и тоже смеялась, глядя на свою кровиночку – внучку, целовала щечки, вдыхала детский молочный запах кожи и стирала со своей щеки скупую слезу.

– Бедовая ты моя головушка! – бормотала про себя – и батьке ты не нужна, и мамка вон – лицо кривит, когда смотрит на тебя, будто своего Ивана в тебе видит, а ты у меня наоборот, на бабку свою настоящую похожа!

Настя быстро переняла повадки и привычки, а также поведение городских девушек. Через месяц, приехав на очередные выходные, она сообщила Ефросинье, что нашла работу по вечерам – мыть полы в какой-то конторе на рынке, там, где, по ее словам, сидела сама администрация. Платили немного, но Настя не скупилась на гостинцы для дочки и матери, да еще и остаток денег домой привозила, оставляя себе на самое необходимое. Ефросинья сначала отказывалась от денег, возмущалась, мол, все у них есть, огородина растет, овощи свои, яблоки опять же, земляника в лесу, грибы, но Настя оставляла деньги где-нибудь на буфете или на комоде, специально перед отъездом, и Ефросинья только руками всплескивала – вот же упрямая девчонка, как сама там живет – непонятно, не сказать, что за свое мытье полов получает много, а ишь ты – умудряется выкраивать.

С Мишкой Калашниковым старалась Настя больше не встречаться, да и он, зная, что она только в конце недели приезжает, Ефросинью старался проведать посреди недели. В деревне про Настю уже что только не говорили. Неугомонная Антошиха распиналась у сельпо:

– Вот же бесстыжая! Ребенок еще крохотка, а она его на мамку свесила, и в город укатила, хвостом там крутить!

– Да почему сразу хвостом? – вопрошали бабы – она, вроде как, работает там ишшо! Пусть уборщицей, но все ж таки, какая – никакая, а копейка!

– Ха, работает, кому вы поверили, дуры?! Да и учеба – не про нее, однако! Так, поехала приключений на свой облезлый хвост искать! Будто не знаете, че с такими бываеть в городах этих! Издалека видать птицу по полету, скоро мужиков начнеть в деревню возить, Ефросинье показывать, да выбирать, какой лучше!

– Ну чего ты треплешься, Антошиха! Совсем мозги растеряла! И как не совестно говорить такое про девчонку?!

– А чего мне совестно должно быть? Я с посторонним мужиком не спала, и ненужной ему потом не стала! А она, видать, не сильно нужна была своему этому городскому, коли он ее с пузом бросил! А то раскудахтались тут некоторые, что он ее в город забереть, а он ее и видеть-то тепереча не хочет – глаз не кажеть и дитя не признаеть!

– Пошто же не признаеть? У них Анютка, как Ивановна записана в метриках!

– Мало ли чего? Сама захотела, да записала!

Разговоры эти тетки Антошихи дошли до Ефросиньи. Честно говоря, долго она терпела, ничего той не высказывала, тем более, что Антошиха при ней только елейно улыбалась, а вот за спиной болтала всякое. Но тут уж Ефросинья не выдержала, тем более, про ее любимую малютку речь шла. Взяла на дворе крепкую хворостину, да отправилась прямиком к Антошихе домой.

Та как раз одна была, раскрасневшаяся, в повязанном по-бабьи платке с торчащими концами на лбу, она в сенках рубила крапиву поросятам в большом деревянном корыте. Увидев Ефросинью, опешила, а когда та, схватив ее своею тяжелой, натруженной и до сих пор такой сильной рукой, втолкнула в горницу, и вовсе хотела завопить. Да не успела – Ефросинья толчком отправила ее на кровать в углу.

– Ты чего, Фроська?! – заверещала Антошиха – белены объелась иль какая лихоманка тебя взяла?!

– Я сейчас покажу тебе лихоманку! – закричала Ефросинья, потрясая хворостиной над распластанным грузным телом – а ну давай, скидывай портки, я тебя сейчас учить буду, как по деревне о моих девчонках сплетни таскать!

– Да ты что, Фроська,с ума сошла?! Ниче я не таскала!

– Как жа не таскала, коли мне уже добрые люди донесли? – спросила Ефросинья и занесла руку для первого удара.

– Ой, не надо! – прокричала Антошиха – Фроська, не доводи до греха, я до участкового пойду!

– Иди! Я ему заявление напишу, как ты мою дочку по деревне позоришь! Змея подколодная!

– Фроська, не надо! Не буду я больше про Наську твою говорить, не буду, Христом клянусь! – и Антошиха перекрестилась на иконы в углу.

– Смотри! – Ефросинья бросила на пол хворостину – ты, Глашка, на иконах поклялась, а я свидетель! Нарушишь клятву – покараеть тебя Господь своей всемогущей дланью!Поняла ли?

– Поняла, Фросенька! – тоненько запричитала Антошиха – не губи только!

С тех самых пор Антошиха в своих высказываниях про Настю стала осторожна, и не понятно было, кого она боялась больше – Ефросинью или икон в своем красном углу.

За всеми этими заботами – хлопотами, за Настиной учебой, которая ей очень нравилась, забыла Ефросинья, какую думу она думала в ту ночь, когда подслушала разговор Насти и Мишки Калашникова. Настена действительно будто бы в учебу углубилась – рассказывала матери, как интересно ей с новыми подругами, много говорила про преподавателей, приезжала из города веселая, привозила то отрез на платье Ефросинье, то какой-нибудь наряд для Анютки, который умудрялась купить на рынке, то что-нибудь вкусное. Неприятно кольнули воспоминания о думах той ночью, когда как-то раз встретившаяся ей на пути Тася Сучкова сказала:

– Тетя Ефросинья, погодь-ка, сказать чегой-то надо…

– Чего тебе, Тася? – остановилась Ефросинья. Нехорошо стало на сердце – Тася ее к колодцу отвела, чтобы навстречу шедшие разговор их не услышали.

– Тетя Ефросинья, мы пару ден назад в город по делам мотались – ягоды набрали продавать, да с автобуса-то видели, как Настя твоя с каким-то будто мужиком разговаривала.

– Че за мужик? – запечалилась Ефросинья – на бригадира бывшего похож али нет?

Тася с досадой цокнула языком.

– Не успела я хорошо-то рассмотреть… Может, он, а может, и нет… Будто похож, а будто и не он. Но ты не печалься раньше времени-то… Можа, с кем учиться она, оттуда парень-то… Наська девка красивая, вьются они за ней, как ужи.

Ефросинья благодарно руку пожала женщине, которая ей в дочери годилась – было Тасе чуть больше тридцати.

– Спасибо тебе, Таисьюшка, только просьба – не болтай по деревне-то, сама знаешь, у нас тут любители языками потрепать…

– Да нешто я не понимаю? – Тася брови свои густые нахмурила – одна только Антошиха чего стоит… Да попритихла она сейчас-то, слава богу…

И снова тревога в сердце у Ефросиньи – а ну, как видится Настя со своим бригадиром, нашла его там, в городе… Ахнула про себя, прикрыв рот ладошкой, чтобы не слыхал никто – нет ли у нее намерения семью Ивана этого разбить?

Но дочь, приехавшая в субботу, развеяла все ее сомнения по поводу неизвестного мужчины. Когда Ефросинья за ужином аккуратно подступила к ней с разговорами, Настя сразу поняла, о чем речь идет и что тревожит ее мать, что печалит.

– Мам, ну что ты сплетни всяческие слушаешь? Учимся мы вместе с этим парнем, и только… Он со мной на одном курсе, обсуждали учебу… – она обняла Ефросинью – успокойся, мама, все у меня нормально, а Ваня… Ваня в прошлом остался, и никак это уже не исправишь, я ведь не собираюсь семью его разрушать…

Ефросинья после разговора с дочерью как-то даже поуспокоилась, да и без этого хватало забот и тревог, так что негоже было еще и об том печалиться. Да и Настя раньше никогда ей не врала, так что верила она дочери своей.

По-прежнему жили они с Анюткой, и не мыслила своего существования Ефросинья без этой улыбчивой девочки с большими карими глазами, которая напоминала ей Дарью. Волосики у Анютки стали отрастать, да такие красивые, блестящие, густые и локонами завивались. Любовалась на нее Ефросинья и думала с горечью о том, что у красивых судьба чаще всего несчастливая, говорят же – не родись красивой… Рост вот только подводил Анютку, уж и соседи все, кто девочку видел, говорили, что будет девка недорослем. Незлобиво обзывая их самих недорослями, Ефросинья говорила им, что маленькая собачка до старости щенком остается.

И вроде бы забывалась постепенно, отходила на второй план история с красавцем – бригадиром, который знать не желал о своей дочери. Но вот однажды в конце октября, утром, в Сутой въехала незнакомая машина – черная, блестящая, словно вороново крыло. Проехав улицу и свернув на соседнюю, машина остановилась у дома Ефросиньи Брылевой.

Часть 8

Октябрьский беспокойный ветерок гонял по дороге скупой осенний лист – облетели все деревья и стояли голыми, болтая на ветру беспокойными ветками. Ветер еще не был по-настоящему зимним, холодным, но уже пробирался под теплые тулупы и тужурки.

Гадая, чья же это машина остановилась возле их дома, Ефросинья накинула на плечи недавно связанную шаленку, теплую и пушистую, и вышла во двор, поежившись от подступающего к телу холода.

Отворив ворота, она увидела перед собой женщину средних лет, младше себя, по-городскому ухоженную, в дорогом полушубке темного меха и модной шляпке. На ногах у женщины были ботики на каблучках, в руках она сжимала сумочку с золотистой бляхой.

Выражение ее холодных строгих глаз говорило о том, что приехала она сюда вовсе не за тем, чтобы вести душещипательные разговоры. И сразу было понятно – никакой ошибки нет, женщина целенаправленно ехала к Ефросинье. За стеклом автомобиля виднелся мужской силуэт, но было видно, что мужчина не собирался выходить и разговаривать – он даже не повернул головы, когда Ефросинья отворила ворота и вышла.

– Здравствуйте! – скрипучий голос незнакомки словно царапнул чем-то острым по стеклу – по телу в районе шеи побежали неприятные мурашки – вы – Ефросинья Савельевна Брылева?

– Да, я – Ефросинья сглотнула комок в горле – визит женщины явно не предвещал ничего хорошего, и она подсознательно чувствовала это.

– Мне нужно поговорить с вами. На морозе будем стоять или в дом пустите?

– Пойдемте, пойдемте! У меня ить дите там…

Женщина вошла во двор, оглядела сараюшку, хлев, откуда раздавалось похрюкивание свинки – колоть собирались только на этой неделе, и Ефросинья все раздумывала, как бы сделать так, чтобы и Насте было удобно взять с собой мяса в город. Жила она там в общежитии, а потому самый приемлемый вариант был, пожалуй, в виде тушенки. Так что много работы впереди было у Ефросиньи. Заколоть свинку обещал Мишка Калашников. Осмотрев скромное хозяйство, женщина скривила лицо и прошла следом за Ефросиньей. В сенках она обмела голиком свои ботики, и ступила в дом, где намеревалась разуться.

– Не – не – остановила ее Ефросинья – не надоть… ишшо не убиралась я…

Она пододвинула гостье табурет и, стараясь быть максимально вежливой, спросила:

– Чаю, может, хотите? Так у меня есть с брусничным листом, да дочка из города черный привезла…

– Нет, спасибо! – женщина устроилась на табурете, выпрямив спину – вся напряженная, вытянутая в струнку, как вязальная спица – как раз о вашей дочери я и хотела с вами поговорить!

В этот момент, звонко топая ножками по полу, в горнице показалась смеющаяся Анютка, она уткнулась бабушке в колени и обняла ее маленькими своими ручонками.

– Золотко мое! – Ефросинья подняла ее на руки – поздоровайся с тетей!

Девочка довольно уверенно сказала на своем младенческом звонкое:

– Длатуй, тетя! – и снова убежала в комнат.

Когда она скрылась из вида, Ефросинья с тревогой спросила женщину:

– Что-то случилось с Настей?

Помолчав немного и оглядев более чем скромную обстановку, незнакомка заявила вдруг:

– Я мать Ивана, думаю, это имя о чем-нибудь да говорит вам! И приехала я сюда из города за несколько сотен километров не просто так! Мне нужно поговорить с вами о поведении вашей дочери! Однако, хорошо же вы ее воспитали!

В голосе женщины слышался сарказм, и Ефросинье ее тон не понравился.

– Да и вы с вашим сыном пролетели – усмехнулась она в ответ – иначе он бы головой подумал, прежде чем молоденькой девчонке в уши петь!

То, что сказала Ефросинья, женщине пришлось не по нраву.

– Порядочная девушка должна знать, как вести себя с представителями противоположного пола – заметила она и кажется, выпрямилась еще больше – ваша же дочь представления об этом не имеет! И при этом легла в постель к мужику. Порядочные девушки блюдут себя до свадьбы!

– Но ваш сын как раз это и обещал молоденькой неопытной девушке, коей была моя дочь! А сейчас он не хочет знать ни ее, ни своего ребенка!

– Разве можно безоговорочно верить мужчинам? Как могла ваша дочь кинуться в омут головой и слепо поверить всему, что ей говорят? Неужели вы не внушили ей, что это бывает чревато последствиями?

– Что же вы не внушили вашему отпрыску, что непорядочно так поступать с девушками?

Женщина смешалась. Отпора она точно не ожидала, поскольку считала, что неотесанная деревенщина будет только молча слушать и кивать, но никак не думала, что мать кинется на защиту своей дочери, ведь полагала, что та, скорее, осуждает ее проступок и поведение, как и вся деревня. Ее целью было принизить, склонить к тому, чтобы с ней соглашались и молча кивали в понимании, но этого не произошло, потому сейчас она была в замешательстве.

– Ладно – произнесла наконец – мы так ничего не добьемся, обвиняя друг друга. В конце концов я тут не за этим. У моего сына сейчас своя семья, он женился на хорошей девушке, а ваша дочь позволяет себе лезть в его семью и грозит ему, что разрушит его брак, разрушит тем, что расскажет его жене, что у них есть ребенок. Я пришла к вам с требованием – остановите вашу дочь, иначе… Иначе мы ее остановим!

Ефросинья совершенно не ожидала такого. Неужели эта женщина сейчас говорит про ее Настю? И зачем той потребовалось разрушать брак Ивана? Зачем она нашла его и сунулась в семью? Разве она так и не смогла… забыть его? И сейчас она абсолютно не знала, что сказать этой женщине – смотрела на нее молча, не понимая, что ей делать теперь, как поговорить с Настей и убедить ее в том, чтобы она не лезла больше к этому бригадиру. Ведь она же сама сказала, что Иван – это прошлое, и к нему нет возврата.

– Вас как звать? – спросила она у женщины – вы так и не представились.

– Меня зовут Лидия Дмитриевна. Ваня вырос в семье интеллигентов, но захотел самостоятельной жизни, потому устроился на стройку, в бригаду. Когда поехал сюда, у меня было плохое предчувствие, а когда я узнала, что он связался с местной девушкой, так я вообще прокляла все на свете. Поймите, ваша дочь – не ровня нашему сыну! И у меня есть убеждение, что именно поэтому она так быстро и согласилась на его ухаживания…

– Почему – поэтому? – спросила Ефросинья.

– Потому, что она хотела закрепиться в городе, попасть в хорошую семью, где она смогла бы получить определенные навыки. Простите, но ваш вот этот… к слову сказать… колхоз… совсем не располагает к тому, чтобы культурно развиваться молодой девушке. Вот и рвутся девчонки в город. Но с моим сыном ничего не вышло, и Настя осталась в деревне, а когда узнала, что Иван женился, так вероятно, очень сильно рассердилась, что не на ней. Поехала в город, она, по словам Ивана, учиться там сейчас на курсах, но при этом преследует моего сына. Я не знаю, как она выяснила, где мы живем, но пришла и устроила скандал. Прямо у нас дома. Я предлагала ей деньги – она не взяла, обозвала моего сына всяческими словами, сказала, что он подлец и подонок…

– Разве это не так?

– Я согласна, что он поступил некрасиво, но ваша дочь… Она не оставляет надежды на то, что Ваня разведется и примет ее с ребенком. Только вот этого никогда не будет, повторюсь еще раз – ваша дочь не ровня нашему сыну.

Ефросинья помолчала, глядя на гостью, а потом холодно сказала: