Анютка-малютка. Повесть

– Мам, да не переживай ты! Поеду я учиться, вот поработаю немного, и поеду! – Настя обнимала мать – и вообще – как я тебя одну тут оставлю. Сердце изойдется от беспокойства!

– Ну, а что – я ишшо крепкая у тебя, ишшо поработаю! А ты молодая, развиваться надо! Вона, сейчас, и инженера нужны, и врачи, и учителя…

Но Настя со страхом думала о том, что придется оставить Ефросинью одну и вообще – уехать из Сутоя в неизвестность, пусть даже близко – в райцентр! Ей была невыносима сама мысль о том, что она оставит здесь работу, которая ей нравилась, хоть и была тяжела, подруг, мать – и помчится в неизвестность.

Тем более, что ферму планировали расширять и к весне прислали бригаду рабочих – молодых парней во главе с темноволосым вальяжным бригадиром. Многие из этих рабочих сразу же начали заигрывать с девушками – доярками – приглашали в кино, когда привозили фильмы, в клуб или просто погулять у Сутойки, которая несла свои воды недалеко от деревни. Пытались заигрывать и с Настей, но она решительно отказывалась и от походов в кино, и от прогулок, и от ухаживаний. Самым лучшим времяпрепровождением для нее было почитать в тишине книжку.

И так было до тех пор, пока однажды ее не пригласил бригадир. Сама не зная, зачем она согласилась, с пылающими щеками, прибежала домой после работы, кое-как собралась, и отправилась на свое первое свидание.

Чем уж покорил ее этот в принципе симпатичный, серьезный парень, она сама не понимала, но после третьего свидания вынуждена была признаться себе, что влюбилась в него без остатка, так, что казалось, дышать становится трудно, когда его рядом нет. Ах, как хотелось бы поделиться с кем-то этим своим первым чувством, родившемся в неопытном девичьем сердечке, но подруг у Насти сильно не было – не заимела в свое время, играя с мальчишками в «войнушку», а с ними, конечно, не поделишься, да и взрослые они уже все – разошлись пути – дорожки…И опять же – как-то стыдно, думала Настя, рассказывать о таком кому-то… Ведь даже себе боялась признаться.

Да только чужие охочие глаза все видят, и скоро в деревне тайком уже обсуждали роман самой первой деревенской красавицы и темноволосого бригадира из города. Разделились на два лагеря – одни злословили, что бригадир уедет и забудет Настю, вторые говорили о том, что заберет он ее с собой в город.

– Настенька – как-то раз завела с ней разговор Ефросинья – ты бы поосторожнее с ним, с парнем-то этим… Говорят, у него в городе зазноба имеется…

– Мам, ну что ты внимания обращаешь? Не знаешь наших деревенских, что ли? Им лишь бы посудачить…

Но пристрой к ферме скоро был закончен, и бригадир вместе с бригадой спешно покинул Сутой, пообещав Насте, что обязательно напишет ей, а потом и вовсе за ней вернется. Так она и жила надеждой, пока не прошло достаточно времени, чтобы понять, что все обещания парня были не больше, чем болтовня. И поскольку скрывать что-либо уже было бесполезно, Настя как-то раз, сидя за ужином, сказала Ефросинье:

– Мама… я… поговорить с тобой должна…

Глядя на ее бледное лицо – в последнее время ей вообще не нравилось состояние дочери и ее настроение, словно угнетало что-то девушку, Ефросинья произнесла:

– Говори, Настенька, что случилось?

– Беременная я, мама…

Часть 5

Синим хмурым покрывалом опускался вечер на деревню, заползая в каждый дом сумерками через окна, наполняя дома светом ламп, и надеждой на то, что завтра наступит день – такой же мирный и тихий, как сегодня… Не отошел еще в сердцах людей жуткий, морозный холод от войны, которая принесла столько страданий в каждый дом, никак не могли до сих пор поверить старожилы, что лягут спать они в мирное время, и проснутся – тоже будет тишина, и не будет тревожных вестей с фронта, не будет голода и изнуряющего до боли, выматывающего до донышка, труда, от которого валились наземь самые здоровые бабы.

Вечер был необычайно тихим, тихо, мягким светом, светилась на столе лампа, и тихо сидели друг напротив друга молодая и старая женщины. Настя дышать боялась – что скажет мать? Никогда она ее не подводила, а тут, под старость лет, такой позор… Не принято у них в деревне так – сначала замуж положено выйти, а потом уже можно и ребеночком порадовать любимого супруга и родителей. Понятно, что люди молчать будут по большей части, – острого язычка Ефросиньи все побаивались – но избегать станут, обсуждать за спиной, да и не видать такой девке мужа хорошего в будущем – кто на порченную посмотрит, кому такая баба нужна?

– Мамка… пока еще срок совсем маленький, я схожу… к Матрене Матвеевне?

Тетка Матрена славилась на деревне тем, что умела все – и приворожить парня, и настой сделать от разных болезней, и повитухой побыть, – роды принять – и чужой грех скрыть, коли просят. Приход советской власти урезонил старушку – она почти перестала заниматься своей деятельностью, больше для себя и своего здоровья старалась, изготавливая из травок настои да мази, но по старой привычке заходили к ней старики да старухи – попросить сделать втирание для больной спины и суставов – да забегали молоденькие девки, чтобы та на суженого им на картах раскинула.

– Ты что? – Ефросинья лицом посерела – ты что такое говоришь, Настя?! Дитя на погибель пускать? Собою рисковать? После тетки Матрены ишшо ни одна молодка здоровой не осталась! Кто к ей ходил грехи свои скрыть – потом вовсе без дитев осталси! И Матрена энта не в тюрьме только потому, что девки опороченные к участковому не идуть, честь свою не хотять чернить! И не думай даже! Вырастим младенчика!

– Мамка… Да как же я, а? Что люди вокруг скажут? А мне как жить с этим? Навек я к дитю привязанная, что ли, стану?

Ефросинья вздохнула. Положила свою старческую темную ладонь на белую, с тонкой нежной кожей, руку дочери.

– А я тебе на что? Пособлю еще… Ить не старая я – мудрая Ефросинья сразу поняла – отец ребенка ее доченьки принимать участие в жизни ребенка вряд ли пожелает – не переживай, родная моя! Выкрутимся мы, поднимем крошку! И ты свою судьбу устроишь!

Настя расплакалась.

– Мамка, да какую судьбу? Кто меня, порченную, взамуж возьмет?

– Иии, детка моя! После войны с тремя дитями, да не своими, брали, а тут! Нашла, об чем переживать! Детки – будущее наше, это еще сам товарищ Сталин говорил! Ради детей женщина живет, запомни это, Настя! А мужик… Что мужик?! Была бы шея – хомут найдется! И послушай совета моего материнского – не вздумай к тетке Матрене ходить! Риск огромен, что без здоровья останешься, коли вообще выживешь! И в больницу с этим ехать не вздумай – там тожеть делают такое, от детишков избавляють, грех это есть великий, сама потом пожалеешь, да поздно будеть! Тебя мамка твоя в войну родила, бежала сюда, чтобы тебя спасти, представь, каково ей было!

С трудом, но удалось Ефросинье убедить дочь не совершать глупостей. А Насте, честно сказать, и самой страшно было идти на такое – не знала она, чем это обернуться может, тем более, понимала, что если для этого в больницу в райцентр поедет, все равно известно рано или поздно станет, что она… от дитя избавилась. Такие новости втайне долго не держатся.

Неопытная, молоденькая, ни к чему не готовая, ранимая сама по себе, она с холодом в сердце думала о том, как станут обсуждать ее односельчане, особенно когда увидят выросший ее живот. Что она сможет сказать им в ответ?

Заговорила об этом с матерью, а та ответила:

– А чего ты боисься? Ну, поболтают, да забудут! Внимания меньше обращай! Людям только посудачить, а ты не реагируй – так сплетни и поутихнут! Ты плохого ничего не совершила – родится скоро еще один член общества, рази это позор?! Ты никого не убила, мужика чужого из семьи не уводила, никого не обманула и ничего не украла! А те кто трепятся – пусть сначала на себя поглядят!

Изо всех сил старалась Настя скрыть свое незавидное положение, и молилась только об одном – чтобы не слишком был виден живот. Почему-то это казалось самым постыдным для нее. То, что потом будет ребенок – с этим она, как с уже свершившимся фактом, смирится, да и сельчане тоже утихнут, а вот то, что будет она ходить с животом по всей деревне… Да какая уж тут гордость? Тут голову надо от стыда опустить, и в землю глядючи, ходить!

Скоро уже и остальные доярки на ферме, подружки Насти, заметили, что фигура девушки приобрела приятные округлости, прежде неведомые глазу. Была она раньше угловатая, чуть нескладная, а тут вроде как и грудь попышнела, и бедра округлились…

– Что-то ты, Наська, никак потолстела, будто на дрожжах?! – смеялась одна из ее подруг, Наташа.

– Глупостей не говори! – поморщилась Настя, но любопытная подруга, устроившись недалеко от нее, была намерена продолжить разговор.

– Не появлялся этот твой, бригадир? – в голосе ее чувствовалось вроде бы как и участие, но Настя-то знала, что это обычное бабское любопытство.

– Не появлялся – коротко бросила она, нахмурившись.

– Что делать-то будешь? В город поедешь, искать его?

– Да на что он мне сдался? – негромко, но со злостью в голосе, спросила ее Настя – еще бегать за ним, что ли?

– А ты думаешь, я ничего не вижу? – Наташка сощурила глаза – ты ить беременная от него! Я хоть и твоего возраста, но совсем не дура, прекрасно понимаю, чего ты пополнела, хоть заодевайся просторными-то платьями – пузо свое не скроешь!

– И чего болтаешь, дура?! – побледнела Настя – работать давай, а не ерунду молоть!

– Да ты не бойся, – я не трепло какое – никому не скажу!

Но как известно, язык бабий – враг не только ее, но и окружающих, и непонятно – с Наташкиной подачи или нет, но скоро поползли по Сутою осторожные слухи – мол, дочка-то Ефросиньи Савельевны Брылевой в положении. Еще больше слухи эти подтвердились тогда, когда сама тетка Ефросинья пришла в сельпо и купила там несколько метров ситцу в веселенькую расцветку, да несколько метров фланели. Словоохотливая продавец Катерина попыталась расспросить у нее, куда это она столько набирает, да тетка Ефросинья сказала, как отрезала:

– Твое дело, Катерина – продавать, а мое – куплять! А все остальное тебе знать не надобно, меньше будешь знать – крепче спать станешь, не нами сказано, а старыми ишшо людьми!

И она, гордо обметая подолом ситцевой юбки серые от пыли полы в сельпо, прошла к выходу. Екатерина только цыкнула с досады вдогонку, но ничего не сказала – засмеет тетка Ефросинья, такие слова найдет, что потом самой стыдно станет, так что связываться с ней – себе дороже. Следующим шагом было – пойти в лесничий домик Мишки Калашникова. Что она и сделала сразу, как снег сошел. Настя к тому времени без повода старалась из дома носа не показывать. На дойку ходила, как положено, пряча за широким платком большой свой живот, с товарками не разговаривала, хотя те и лезли с беседами – что, да как, будет ли Настя отца искать и сообщать ему о младенчике, кто-то сочувствовал, кто-то ругал, но все эти разговоры словно мимо нее проходили. Жизнь ее… словно застопорилась где-то, а сама она, Настя, все это словно со стороны наблюдала. Застыла душа ее в ожидании чего-то непонятного – как жить будет, что делать… Единственная ей поддержка – мать, а коли не станет ее, ведь немолода уже?! Потому и не обращала она внимания ни на какие разговоры, и словно бы не жила вовсе… Мечтала ли о чем-нибудь? Думала ли? Все думы были только одним заняты – хотелось ей, чтобы родился у нее сын, похожий на любимого ее, которого она так и не смогла забыть до сей поры, сын – ее защитник и опора в будущем, тот, кто никогда не предаст ее, не обидит, и будет рядом.

У Мишки тетка Ефросинья заказала зыбку для новорожденного. Хмурый Мишка спрашивать ни о чем не стал, что-то начертил коротким, обгрызенным с одной стороны, карандашом, на листке бумаги, спросил, как удобнее будет сделать очеп, – палку, на которой крепилась зыбка – и сказал примерные сроки, добавив, что сам привезет люльку в дом Ефросиньи. Это было и удобно – к тому времени Мишка обзавелся молодой лошаденкой, на которой ездил то в Сутой, то в райцентр, а иногда даже и в город выбирался, предварительно заезжая к Ефросинье и спрашивая, не надо ли той чего прикупить там, в городе.

И вот что было интересно – коли бы история подобная случилась не с Настей, а с кем еще из деревенских девок – бабы не сдерживались бы в смешках, да разговорах за спиной. Болтали бы – судачили всякое, а тут поговорили немного, постыдили девушку, да затихли. Больше, может, и жалели – живут одни две женщины – молодая, да старая – какие уж тут насмешки. Итак защитить некому, одна защита – острый язык Ефросиньи, да то, как умела она ответить тем, кто что-то недоброе пытался про дочь ее сказать. А то, что позор это – перед мужиком, не будучи замужем, ноги раздвинуть – так это понятно, вряд ли кто теперь такую замуж возьмет, разве что уедет куда, да людская молва и слава далеко тянутся.

И все бы ничего, позабылось бы все со временем, поистерлось бы в памяти, коли бы не приехала та бригада снова в Сутой – на этот раз строить новое зернохранилище. Только вот бригадир был уже совсем другой – тот, что раньше в простых работниках значился. Он-то и поведал особенно заинтересованным, что Иван – тот самый, который отец ребенка Настькиного – женился на какой-то там дочери члена партии, и отец жены нашел ему хорошую работу в городе. Так что нет теперь у того необходимости по деревням и по стройкам мотаться. Когда эта новость до Насти дошла, та только кулаки в бешенстве сжала, от злости побелела лицом, и сказала матери:

– Что же это, мамка, он будет там счастливо жить – поживать, а я – одна с ребенком ношу тянуть?!

– Да об том ли ты думаешь, дочка?! – ахнула Ефросинья – у тебя скоро срок подходит – про дите думать надо, а об ем забудь – парней нормальных больше, чем таких, как он, и твоя судьба найдется!

Но Настя просто так не могла забыть то, что говорил ей Иван, какие слова ласковые шептал ей, как обещал забрать ее к себе, с родителями познакомить… А вышло все… Совсем по-другому. Сколько она, Настя, слез пролила в подушку по ночам – только ей одной известно, как она думала. На самом же деле Ефросинья прекрасно слышала, как плачет по ночам ее доченька, и у самой слезы по старческим щекам на подушку скатывались… Не тому ведь учила она свою кровиночку, не на то настраивала, всегда говорила ей, что успеется с любовью, придет она тогда, когда нужно, что учиться ей, Насте, надо, жизнь свою устраивать… Но недоглядела где-то… Всегда ее девочка самостоятельной была, не давала поводов для осуждения, книжки читать любила, из дома сильно не уходила никуда, а вот гляди-ка – завертела, закружила ее любовь, горькой рябиной обожгла горло, до боли, до искр в глазах… А теперь вот… остались от этой любви только воспоминания, да ребеночек вот скоро появится…

Как могла, поддерживала Ефросинья дочку, настраивала ее на то, что коли не получилось с отцом ребенка, так надо сполна ему любви дать, за двоих – за себя и отца несостоявшегося. Вроде бы внимала Настя этим уговорам, а у самой в глазах – такая печаль-тоска, что Ефросинье иногда жутко становилось.

Ближе к родам вроде бы и пришла в себя ее девочка, стала улыбаться чаще, и сама уже ждала появления младенца, уверена была, что родится у нее сынишка, – будущая девичья сухота – на нее похожий. Такой же беленький, с огромными голубыми глазами, тонкокостный, длинноногий, не похожий на обычных деревенских парней. Если раньше Настя еще любила того, кто обманул ее, и хотела, чтобы сынок на него был похож, то теперь возненавидела, и мечтала, чтобы в сыне ее не единой черточки от Ивана не было. Разговаривала с ребеночком, и все чаще слышала Ефросинья:

– Ничего, мой золотой, мы с тобой и без папки твоего проживем! Я тебя пуще всех любить стану, никому не отдам!

Когда пришло время, и увезли Настю в больницу в райцентр, Ефросинья места себе не находила – как там ее девочка, совсем недавно ведь исполнилось ей восемнадцать, как она там, одна, без нее, наверное, страшно ей… и от той боли, что испытывает, и от неизвестности впереди…

И когда положили на грудь новоиспеченной матери новорожденного, она вдруг, словно бы со страхом, всмотрелась в маленькое личико с темными глазками, потом кинула вопросительный взгляд на улыбчивую акушерку среднего возраста в шапочке и халате.

– А чего ты, мамаша, не улыбаешься? – спросила та – девочка у тебя, дочка, глянь, какая славная! На тебя-то совсем не похожа, видать, в батькину породу пошла! А крохотная-то какая!

Не этого ждала Настя – в очередной раз накрыло ее разочарование, накатила какая-то смертная тоска – вот и тут она в своих мечтах и желаниях пролетела, вот и тут не оправдалось то, что она ожидала. Вместо сына – защитника у нее девочка, дочка. Смотрела на скукоженное личико с закрытыми глазками и со страхом вдруг поняла – ничего она не чувствует к этому ребенку.

Часть 6

Забирал Настю из райцентра вместе с дочерью тот же Мишка Калашников. Как всегда – ни о чем не спрашивал, ничего не говорил, держал в руках поводья, сидя на телеге, да знай себе покрикивал на нерасторопную лошаденку, тоскливо опустившую голову вниз. Один раз глянул из-под насупленных бровей в Настину сторону:

– Не застудишь дитя-то? А то вон, возьми телогрейку мою…

Настя только плечом пожала – ей не хотелось разговаривать, и вообще – не хотелось ничего вовсе, болело и ныло все тело, ломило груди от приливающего молока, она то и дело смотрела на маленькое личико своей спящей дочери и оставалась абсолютно равнодушной к ней. Мечталось об одном – вот закроет она сейчас глаза, а потом распахнет их – и нет ничего этого: ни серой дороги, ни цветущих кустов по сторонам, ни темнеющего леса вдали, ни этой крошечной девочки, которая, казалось, была похожа на своего отца.

Тетка Ефросинья ждала их у ворот, нетерпеливо вглядываясь в конец улицы, откуда должна была появиться лошаденка Мишки, кинулась навстречу, сжимая кулаки у груди, как только лошадь подъехала к дому.

– Настенька, дочка!

– Мама!

Обнялись они, обе роняли слезы, глядя друг на друга. Ефросинья отметила и синие круги под красивыми, голубыми глазами, и нервные движения тонких пальцев, когда поправляла она платок на голове, и подрагивающие губы, словно та прямо сейчас готова была в голос разрыдаться.

А Настя заметила тревогу в глазах матери – как она родила, все ли нормально, здоров ли ребенок.

– Ну, поздравляю тебя, тетка Ефросинья, с внучком или внучкой, кто там у вас – буркнул Мишка.

– Миша, спасибо тебе! – Ефросинья поклонилась мужчине в пояс – ты вечером заезжай – выпьем по стопочке за здоровье внучка…

Когда вошли они в дом, заметила пожилая женщина и разочарование в глазах Насти.

– У меня, мама, девка родилась – сказала та, передавая теплый кулек в одеяльце на руки матери.

– Да это ж чудесно, девочка моя, чудесно! – Ефросинья стала быстро распеленывать внучку, у нее уже все было готово для девочки, даром она что ли по вечерам пеленки – распашонки шила из того ситцу, да фланели, что прикупила в лавке.

Распеленав малышку, которая громко закряхтела, требуя мамкину грудь, она восхитилась:

– Крохотка какая! Настенька, покорми ее, вон как губки вытягивает, видно, есть хочет! Как назовешь доченьку?

Настя нехотя протянула к ребенку руки, взяла ее и приложила к груди, потом сказала устало:

– Не знаю, мама! Дай ты имя ей…

Глянув на изменившуюся дочь, Ефросинья покачала головой.

– Хорошо, как знаешь… А коли не понравится тебе?

– Мне все равно. И я на твой вкус полагаюсь, мама, так что, думаю, понравится.

Имя Ефросинья не вымучивала – сказала Насте, что будут девочку звать Анюткой. Та только плечом пожала:

– Анютка, так Анютка, значит, так тому и быть…

Как же воспряла старая Ефросинья! Знала – помочь надо дочери поднять малышку, вывести в люди, а значит, держаться надо, не обращать внимания на подступающую немощь и глубокую старость. Как любила она девочку, как холила и лелеяла, как старалась, чтобы комфортно было малышке! Одно ее беспокоило – Настя… Замечала она, что дочь словно отстранена от ребенка, не гулит с ней, не разговаривает, не ласкает ее, не было в ней видно того материнского тепла, которое просыпается в каждой женщине с рождением малыша, она старалась брать девочку на руки только во время кормления и переодевания, а все остальное время держать ее в зыбке и качать, желая, чтобы та поскорее уснула. Нет, ничего нельзя было сказать о Насте, – лодырем она никогда не была, она ухаживала за ребенком, стирала нехитрые ее одежки и пеленки, мыла ее, переодевала, старалась как-то облегчить и домашние дела для своей матери – в общем, на кровати не валялась, крутилась – вертелась целый день, ночью к плачущей девочке вставала, не позволяя делать этого Ефросинье, мол, отдыхать тебе, мама, надо больше – но с горечью на сердце видела мудрая Ефросинья, что дочь не испытывает материнских чувств к своему ребенку, и тяжело ей было это признать.

Решила она поговорить с Настей, да только разговор этот ни к чему не привел. Когда осторожно высказала она дочери опасения свои и наблюдения по поводу того, что девочка не вызывает у нее теплого, материнского, та только грустно голову опустила.

– Права ты, мамка… Ничего я с собой поделать не могу… Ведь сына я ждала, а тут дочка народилась – не чувствую я к ней ничего! Знаю, что плохо это, но поделать ничего не могу – она словно бы чужая мне. Я ведь сына хотела, мама! Сына! А народилась дочь – и опять будто все не по моему, будто не свою жизнь я живу, понимаешь, мама?!

По щекам девушки с тонкой белой кожей побежали слезы. Измучена она была сначала предательством Ивана, его быстрым побегом после окончания работ в Сутое, потом – ранней беременностью, разговорами за спиной, думами – уж не совершила ли она ошибку, решив ребенка оставить, мечтами о том, что родится мальчик и разочарованием, что родилась девочка. И тут же, будто в оправдание себе, сказала:

– Разве вы раньше шибко со своими детками ластились? Шибко их баловали вниманием-то? Нет ведь, мама! Для вас главное было – что бы сытые были, одетые, да здоровые…

– Так ведь раньше, доченька, и время другое было – голод, холод, война… А сейчас мирное время, кому еще свою любовь и ласку дарить, кроме как не дитя родному?

Тогда Настя ничего ей не ответила, а как минуло девочке два месяца – вышла на работу на ферму, сказав, что работать надо, зарабатывать для ребенка, для дальнейшей ее жизни. Нечего дома рассиживать… Прибегала она только на кормление, а все остальное время справлялась Ефросинья с маленькой внучкой прекрасно. Настя же, пришедши с дойки домой, тут же хваталась за домашние дела, и казалось Ефросинье, что делает она это не от большого желания, а только лишь для того, чтобы дочку свою на руки не брать, не играть с ней, любви своей не показывать. Да была ли та любовь? Казалось, до сих пор Настя пребывала в недоумении, – зачем родила она этого ребенка – а тетка Ефросинья все надеялась да верила, что перевесит в Насте наконец то материнское, проснется со временем, потому как разве ж можно не любить это чудо?

– Что, Настена, не шибко браво без мужика ребенка растить? – как-то раз спросила ее в сельпо вездесущая бабка Антошиха, так называли ее по мужу, которого звали Антоном. Она стояла, опершись о подоконник, и разговаривала с Катериной, бессменным продавцом сельпо. Любопытство овладевало ей всякий раз, когда она видела Настю.

– Нормально – коротко ответила Настена, кинув хмурый взгляд на первую деревенскую сплетницу – а вам что за печаль, тетка Глаша, у вас-то мужик есть, да и ребят маленьких вроде больше не предвидится, только внуков теперь ждать?!

Антошиха не нашла, что ответить, и Настя, кивнув ей и Катерине, вышла за дверь. Женщины тут же принялись переговариваться.

– Матку опозорила, бесстыжая – и туда же, все с гонором! – говорила Антошиха – ей теперь глаз от земли поднять нельзя, а она, ишь – еще и дерзит! Пропесочили бы ее на собрании ячейки комсомольской за ее распутство, да она туда не ходит, мол, дитяяяя у меня – пропела женщина, рассердившись неизвестно на что.

Катерина только рукой махнула:

– Да кому она теперь такая нужна будет! Нормальных девок мужики замуж не берут, а тут – с дитем, неизвестно от кого нагулянным!

– И не говори! Не хотела бы я своему Гришке такую невестку гуляшшую! Ить сама посуди – седни она с одним, завтре – с другим, а там уж и какой ребеночек появится неизвестно, от кого! Ох, стыдоба!

Но эти разговоры добродетельных кумушек словно стороной обходили Настю, Ефросинью и малышку.

Росла Анютка не по дням, а по часам, только замечала Ефросинья, что хрупкая она очень, маленькая, как кнопка, совсем не по возрасту рост ее. Да и пришедшая однажды фельдшер сказала:

– Куклена у вас какая-то растет, пупсик настоящий, крошечная девочка совсем, и росточком мала будет – не шибко это хорошо, в кого же она у вас такая недоросток-то?! – а потом, подумав немного, улыбнулась – еще и Анюткой назвали! Анютка – малютка!

С удовольствием наблюдала Ефросинья, как растет ее внучка, прикипела к ней сердцем сильнее, чем к Насте когда-то. А как-то раз, играя вечером с малышкой на кровати своей, накрытой пестрым лоскутным одеялом, она глянула на внучку, – та в этот момент тоже подняла на нее свои глазенки – и ахнула: смотрела на нее не кто-то, а Дарья. Тот же взгляд темных пронзительных глаз, те же волосы, темные, видно сразу, что вырастет – густыми будут, те же пухлые губы… И росточком Даша, бабка Анюткина, тоже маленькая была… А Настя почему-то думает, что дочка ее на Ивана походит внешностью, может, поэтому она холодна к девочке?