Анютка-малютка. Повесть

– Настя! – испуганно прошептала она сухими, потрескавшимися губами.

– Спит твоя касатка, ты не переживай! – Платон присел перед ней на скамью – хочешь чего? Пить, можа?

– Нет! – она вдруг крепко, чего не ожидал Платон, схватила его за руку – дед, послушай меня! Звать меня Травникова Дарья, я бежала из станицы – она назвала станицу – долго добиралась сюда, много где жила, старалась скрыться как можно дальше!

– Касатушка! – испуганно пробормотал Платон – да ты что? Да надобно ли это сейчас говорить-то?!

– Нет, дед, ты послушай, ибо единственный ты, кто спас меня и Настю мою, доченьку! Да только меня-то напрасно, оставил бы в лесу… Помру я, чувствует мое сердце. Так вот, дед, бежала я из родного дома из-за Насти. Немец меня снасильничал, когда они у нас стояли, Фридрих Краусе его имя. Не смогла я дитя убить! Ты, дед, меня понять должен… не могла! Стала в станице у себя изгоем, станичницы, бабы, говаривали, что я должна была немецкого выродка в утробе задавить – женщина закашлялась – а я не смогла… Не брали они в расчет, что Настя – дочка насильника, не от утех любовных я ею затяжелела… И когда одна за другой вдруг похоронки пошли в станицу, бабы совсем ополоумели – хотели самосуд надо мной и дочерью учинить, мол, или прибьем тебя, или нашим сдадим, сволочью вражеской называли. Вот и пришлось мне бежать… Долго я сюда добиралась, много где жила…

– Касатка – осторожно спросил дед – а ты как жа в лесу-то очутилась?

– Мы по тракту шли, я и остальные беженцы, – продолжила Дарья – я отстала от всех остальных, устала потому что. Смотрю – дым над сопками, подумала, что в той стороне деревня, решила путь через лес сократить, и пошла по тропе по насту. Сумерки уже надвигались, а деревни все нет и нет, заплутала я, а как стемнело и вовсе тропу потеряла. Потом только помню, что присела у кедра отдохнуть…

– Ладно, ладно – засуетился дед Платон – щас я тебя похлебкой накормлю! А потом отдыхай!

– Дед – она снова сжала его руку – спасибо тебе за спасение! Только об одном прошу – коли выживет моя Наська – расскажите ей про мамку, хоть немного! И вот – она содрала с шеи какой-то камень на шнурке – это Настеньке передай, как вырастет…

– Да ты что, Дарьюшка! – расстроился Платон – да ты… сама ей все и расскажешь, коли захочешь!

К вечеру, когда Ефросинья вернулась в теплушку, одна, без доктора, Дарья уже не дышала.

Часть 3

Оказалось, что доктора в райцентре не было – который день он уже находился в отдаленном северном селе, где случилась беда – померзли бабы и ребятишки, которые заготавливали лес на деляне. Ефросинья понимала – ради беженки доктор больных не оставит, а у молоденькой медсестры, сидевшей сейчас в фельдшерской, посетителей было столько, что в прохладных сенях, где еле топилась печь, аж на полу сидели. Когда Ефросинья все рассказала молоденькой сестричке, та только головой покачала и сама вдруг расплакалась: худая, с синяками под глазами от недосыпа.

– И днем, и ночью идут да едут, я уж сама не сплю сколько! Как же я тут оставлю все? Это ж я только завтра к вечеру обратно обернусь!

И она дала Ефросинье рекомендации и небольшой тюбик какого-то средства и объяснила, как давать его заболевшей. Потому Ефросинья одна и вернулась в теплушку, да когда вернулась, сказала деду Платону, что сестричка будто чувствовала, что не к кому идти будет – покинула душа Дарьи ее тело, оставив на грешной земле свой крохотный, еле заметный след – маленькую Настеньку.

Поздно было уже спускаться вниз, в Сутой, к председателю, да просить разрешения похоронить женщину на деревенском кладбище, потому первым делом, нагрев воды, тетка Ефросинья обмыла тело покойницы в баньке деда Платона, стоящей тут же, недалеко от теплушки, положили они ее на старый сундук, обрядив в чистую, выстиранную рубашку, обставили свечами, да просидели так почти всю ночь, молясь за грешную душу покойницы.

Уже под утро старый Платон сказал Ефросинье:

– Перед смертью Дарья в себя пришла и рассказала мне свою историю. Я тебе ее поведаю, Фрося, потому как сам не знаю, когда помру. Как же я с такой тайной, да в могилу…

И он рассказал Ефросинье о их разговоре с женщиной. Та под конец рассказа заплакала, приложив к глазам концы своего платка.

– Да что ж это деется-то, а? Война, проклятушша! Сколько горя для баб наших – кто мужиков своих хорОнить, кто честь сберечь не смог, а кто от своих жа страдаеть! Она ж молоденькая совсем, Дарья-то! Как жа можно было гнобить, ить сами, наверное, матери!

Утром рано дед Платон уже стучался в окно к председателю. Он решил, что будет лучше, если сам пойдет к нему, а Ефросинья останется с девочкой. Тот вышел на крыльцо – заспанный, недовольный, спросил, что случилось, что привело его, нелюдимого старика Платона, в такую рань к самому председателю. Рассказал все Платон ему, а Никодим Назарович ему в ответ:

– А чего ты от меня хочешь, дед? Тут эти беженцы, как мухи дохнут от болезней, лежат вон повдоль тракта, пока власти забрать да схоронить не прикажут! Кладбишше – оно для всех свободно, иди, да хорони, могилу только в такой холод копать некому, да и мужиков здоровых, почитай, нету, все на фронте.

Пришлось деду Платону самому все делать – пошел он на кладбище, нашел место свободное и для начала костер разжег, чтобы снег растаял, да земля подтаяла. Не надеялся он на чью-то помощь, знал, что в деревне действительно нет мужиков, да если бы и были – кто согласился бы копать могилу в такой холод. Решил, что пожалуй, за день ему и не управиться, а потому как сумерки на деревню упадут, пойдет он к себе, а завтра продолжит это дело.

Но на его счастье к кладбищу неизвестно за какой надобностью пришел молодой парнишка Мишка Калашников.

– Дядь Платон, а ты че делаешь? – спросил удивленно.

– Могилу хочу выкопать, беженку похоронить, умерла давеча у меня в лесничестве.

– Там мороз же… Земля мерзлая.

– А мне что прикажешь делать? До весны ее у себя оставить, соседкой, или в лес отнести зверям на растерзание? – рявкнул рассерженный Платон – и вообще – я тебя рази прошу?! Иди, куда шел!

Мишка молча отошел от деда и подался дальше. В общем-то, был он неплохим пареньком – самый старший в семье, остался с двумя сестрами – малышками в пятнадцать лет. Родители его ушли на фронт, да и погибли там оба, а с ними, детьми, из старших осталась только прабабушка, которая взялась присматривать за девочками, пока Мишка работал, стараясь хоть как-то прокормить семейство.

Дед Платон ждал, когда огонь получше займется, да снег кругом растает под жарким костром, как вдруг увидел, что Мишка снова идет к нему, в руках, помимо лопаты, тащил он два лома. Подойдя, молча начал ломом долбить мерзлую землю, худенькие его руки в телогрейке и рукавицах мерно поднимались и опускались и непонятно было, как он способен вообще держать в руках тяжелый лом.

– Спасибо тебе, Миша! – конфузливо сказал дед Платон – накричал я на тебя, почем зря…

Мишка пожал плечом и улыбнулся добродушно. Вдвоем они работали пусть и не быстро, но споро. Дед Платон иногда останавливался, чтобы отдышаться и передохнуть, в один из моментов Мишка, сдвинув на затылок шапку, сказал ему:

– Ну, деда, за тобой не угонишься! Не смотри, что ты седой, как лунь, работаешь-то побыстрее ишшо и молодых! Я вон еле за тобой поспеваю!

– Дак ты ребенок ишшо, так что какие твои годы…

Сравнение с ребенком Мишке не понравилось. Какой же он ребенок, когда в колхозе наравне со взрослыми тягает?

К вечеру им удалось-таки выкопать могилу, и Мишка спросил у деда:

– Тебе, дед, помощь наверняка потребуется, так я подсоблю. Как ты ее один спускать со своей горы будешь? А есть хоть домовина-то?

Домовины, конечно, не было, а вырубать ее – дело не одного дня, недаром те, кто чувствует уже, что близится ему время предстать перед Господом, заранее заботятся о том, чтобы она на чердаке стояла. Тогда Мишка сказал, что есть у них в сарае старые доски, и он может до завтра сколотить хоть какой-то гроб. Дед Платон согласился, снова поблагодарив нечаянного помощника, доброго душой Мишку, за помощь. На том и разошлись, уговорившись, что дед Платон завтра поутру тело беженки спустит вниз, к кладбищу, на волокушах, а он, Мишка, сколотит гроб из досок. После этого Платон зашел еще домой к Ефросинье, взял у нее полотно белое в сундуке, для савана, иначе во что завернуть покойницу – пришлось бы так класть в гроб, и направился в сумерках к теплушке. Немного боязно было ему идти без Полкана, но пса он оставил с Ефросиньей – мало ли, а так собака если что и отпугнуть может нежданного какого зверя.

Добравшись до места, он все объяснил Ефросинье. Тело Дарьи, оставленное в холодной бане, они завернули в белую ткань, принесенную Платоном, а когда ушли снова в дом, то зашел между ними непростой разговор.

– Что с малюткой делать будем, Фрося? В милицию повезем, али как?

Ефросинья помолчала, а потом ответила:

– Тебе, Платон, с ней точно тяжело будет. Бобыль ты, что можешь дать девочке. Отдай ее мне, мы тебя, как подрастет, навещать станем. А я ей мать заменю. Скажу, от дальних родственников мне девочку привезли, да оставили, мол, погибли родители, что в общем-то, не такая уж и неправда… Моей дочечки и внучиков не стало, дак я хоть снова кому нужна буду – она улыбнулась сквозь слезы.

– Дак ведь и ты уже не молодка! – заявил Платон – гляди, тяжело будеть!

– А! – Ефросинья рукой махнула – и не такое ишшо переживали мы… И энто переживем! Беженцы, вона, своих дитев оставляют в деревне, да кто возвращается, а кто нет! Бросать их, что ли, вот и воспитывают бабы, адали своих!

– Смотри, а то неприятностей потом не оберешься из-за той истории, что мне Дарья поведала!

– Да ты что, Платон! Коли ты говоришь, что она из станицы этой – кто ж побежит ее искать-то? Тут вон че на матушке-земле творится, а они бабу искать будут, ага! Не смеши ты, Платон! Да ишшо за тысячу верст!

– Ну и ладно, Ефросиньюшка, вот и будет у тебя семья! Да только… кончится та война-то, скоро наши фрицев прогонят с земли русской – а потом а ну, как станут кто родные разыскивать Дарью с Настей, а ты к девчонке душой прикипишь?

– Коли отыщут родные девочку, так я только рада буду, Платоша. Но мнится мне, что не будет такого, иначе защитили бы Дарью они.

– Откуда мы знаем, она ведь быстро говорила, в бреду, можа и пытались защитить, да не вышло! Камень еще этот меня беспокоит, что Дарья оставила и просила дочке своей передать, как вырастет.

– А что камень? Камень, как камень, ниче в ем такого нету!

– Ну да! Я такого здеся сроду не видывал, посмотри, как блестить!

Он достал завернутый в тряпицу камень на шнурке и показал его Ефросинье.

– Глянь, размером вроде как небольшенький и блестить, аж слепить! Ох, Фрося! Возьми ты и его, как Настенька вырастет, отдашь ей, будто от мамки!

Ефросинья взяла камень, завернула его в ту же тряпицу, приговаривая тихо:

– И правду у нас тут таких и не бывало. Как стекло! У нас адали все тусклые, а тут как слеза!

На следующий день, утром, сразу собрали девочку, закутав ее потеплее во все, что принесла из дома Ефросинья, погрузили с трудом задеревеневшее тело несчастной Дарьи на волокуши и медленно направились в сторону деревни.

Мишка уже поджидал их на кладбище, куда притащил гроб из наспех сколоченных досок.

– Пойду я, Платон – сказала Ефросинья – мне еще дома протопиться надо, да Настюшку согреть. Закопаете Дарью – приходи ко мне, чаевничать станем, да помянем немного грешную душу усопшей.

Дед Платон кивнул, и Ефросинья отправилась к себе, она бережно держала на руках спящую девочку и думала о том, как же круто, буквально за каких-то пару дней переменилась ее жизнь. Теперь вот на смену Капке появилась в ее жизни эта девочка, которая заменит ей дочь, и она, Ефросинья, дай бог, вырастит малышку себе на радость.

Скоро по деревне пошли слухи о том, что «у Фроськи дите грудное появилось, а откуда – не знамо». Ефросинья на эти сплетни только фыркала и ходила по деревне гордая, не вступая ни с кем в споры и склоки. Словоохотливые соседки, жадные до разного рода новостей в застоявшейся в зимней скуке деревушке изо всех сил пытали ее – что за ребенок, да откуда взялся.

– Привезли от родных! – сердилась женщина – погибли у малютки все, одна она осталась, я единственная у ей родня!

И махала перед носом любопытных метриками девочки, которые отдал ей Платон. Не могла нарадоваться Ефросинья на девчушку – больно любопытной, смешливой, да забавной она росла. В радость было женщине наблюдать за тем, как растет ее Настенька, и скоро вся деревня привыкла к тому, что живет у Ефросиньи маленькая девочка, совсем на нее не похожая.

И действительно, Ефросинья замечала, как меняется Настюша по мере роста и взросления, и понимала, что совсем не похожа она на мать свою, Дарью, которую запомнила Фрося до самой малой черточки. С горечью осознавала она, что Настенька внешностью пошла в того, о ком тогда в горячечном бреду говорила Дарья деду Платону.

Личико у нее было, словно хрустальное, с прямым носиком и таким тонким профилем, что казалось, девочка была не просто обычной девочкой, а какой-то феей из сказки. Большие ее голубые глаза смотрели на мир из-под светленьких бровей, а черные ресницы придавали этим двум озерцам немыслимую глубину. А вот рот у нее был аккуратненький, небольшой, с четко очерченными губами, которые нельзя было назвать полными. И дополняли эту картину светлые, почти белые, как пух, волосы, легкие и пушистые. И фигурой девчушка пошла явно не в станичниц, с которыми когда-то жила Дарья, да и не в их, деревенских, баб, так как была она тонкокостной, длинноногой и худощавой.

– Что-то, Савельевна, девчонка совсем однако не в твою родову! – спрашивали местные бабы, глядя на Настю – у тебя все чернявые, а она – будто лебедь белая!

– А чего ей быть в нашу родову? Там и другая сторона была! – хмыкала Ефросинья. Палец в рот не клади – ей всегда было что сказать в ответ.

И всякий раз после таких разговоров смотрела она с тревогой на свою девочку – какая судьба ее ждет? Уж слишком она от местных отличается, как бы и правда кто не начал искать, от какой такой родни Настю к ней привезли. Помятуя о том, что прошла девчушка, будучи младенчиком и как потеряла мать свою, она тайком крестилась на образа, молясь за свою доченьку, и заклиная, чтобы господь не забирал у нее девочку. А еще она довольно часто доставала из дальнего угла шкафа комода тряпицу, в которую был завернут кровавый камень, блестящий, словно слеза, и смотрела на него, думая о том, что же это за диковинная вещь такая. Казалось ей, будто когда-то она что-то такое видела, да только где и у кого – вспомнить никак не могла.

А в деревне скоро бабам надоело обсуждать необычную внешность Насти, они махнули рукой на Ефросинью и девочку, каждый зажил своими заботами да проблемами, а Настя и Ефросинья – своими, продолжая все также жить, вести хозяйство и навещать деда Платона в его лесничестве.

Часть 4

Настя росла бойкой девчушкой, приветливой, и как показывалась она на людях, складывалось ощущение, что солнце выходило из-за туч, и одна ее искренняя, открытая улыбка могла растопить любой лед между людьми. Нарадоваться не могла на нее Ефросинья – с младых ногтей помощница ей и опора. И в огороде подсобит, и картошки наварит к приходу Ефросиньи с работ полевых, и кур покормит, и дела какие мелкие сделает.

Исполнилось девочке уже девять лет, в хлопотах да заботах не заметила Ефросинья, как пролетели эти годы.

Тяжело вставала страна с колен после войны. Думалось порой Ефросинье, что в войну так трудно не было, как в первые послевоенные года. Сколько испытаний свалилось на их голову, сколько огромных усилий они приложили, чтобы выжить, нехватка мужчин трудоспособного возраста привела к тому, что они, женщины, так и продолжали нести на своих плечах тяжкий груз работ, которые не каждый мужчина мог вынести. Тяжелым испытанием стало это время и для их деревни, находящейся в тылу, а для Ефросиньи удваивалось, утраивалось еще и тем, что казалось ей – вот придут и заберут у нее Настеньку. А кто придет и кто заберет – она и сама не могла на этот вопрос ответить. Думалось, что может быть и правда остались у ее матери Дарьи какие-то родственники там, в далекой станице, а если нет… не станут ли специально, по навету одностаничников, искать Дарью и девочку? Мол, преступница, от немца родила…

Только после того, как исполнилось Настеньке пять лет, она успокоилась и перестала думать об этом. Тревожило только одно – знала она, что болтливые соседки рано или поздно, не сдержавшись, поведают ребенку о том, что не является Ефросинья родной ее матерью, да только все язык не поворачивался рассказать самой об этом, и она все тянула, все ждала чего-то.

Любила девочку так сильно, что когда смотрела на нее – слезы на глаза наворачивались, заплетала ее светлые, почти белые, волосы, в две длинные, тощие косицы, а у самой ком в горле не проходил – надо сказать девочке правду, надо сказать… Да и Платон постоянно говорит о том, что Настя должна знать, почему она так не похожа на нее, Ефросинью, и почему живут они одни…

Платон к тому времени, хоть и совсем стар стал, а из лесничьей своей избушки не выехал – есть еще порох в пороховницах и здоровье у деда крепкое – любой молодой позавидует! Да и помощник у него теперь есть – Мишка Калашников, которому недавно двадцать четыре года стукнуло. Такой же Мишка, как дед Платон – нелюдимый, бирюк, до работы спорый, и все к лесу тянется, и часто заговаривает Платон о том, что когда придет его время, Мишка его в лесничестве-то и заменит.

И в вечернее время, когда бабы собирались на чьей-нибудь скамейке полузгать семечки, да поговорить о деревенских делах и заботах, Ефросинья с Настенькой уходили к старому Платону – любила девочка и его, и постаревшего Полкана, Мишка только чуть пугал ее, казался ей каким-то огромным и вправду нелюдимым, как бирюк, так что она старалась избегать этого непонятного для нее человека.

– Деда, а что ты делаешь? – спросила она как-то раз, когда Платон колдовал над огромным, толстым стволом дерева, уложенным прямо перед домом.

– Домовину себе вырубаю – прищурился Платон.

– А разве ты скоро умрешь? – прошептала Настенька.

Платон протянул руку в коричневых старческих пятнах и легонько ущипнул девочку за щеку:

– Это тебе ишшо жить да жить, а мне неровен час – и перед Господом предстать придется.

Сжалось у Ефросиньи сердце. Ох, не к добру говорит это старик Платон! И ведь ей, Ефросинье, годов уже не так мало… Моложе она Платона, конечно, да только вот тяжелый труд и голод в военное время тоже сыграли свою роль – не так она уже бойка, нет – нет – там заболит, да там схватит… На кого тогда Настька останется? Протянуть бы еще поболе…

– Деда, а ты помирать боишься? – снова услышала она Настин голосок.

– А чего ее бояться, смерть эту? Все мы под богом ходим…

– А нам учительница в школе сказала, что бога нет – заметила Настя – и что все решает советская власть…

Платон хрипло рассмеялся над словами девочки.

– Если бы советская власть все решала, Настюша, нас бы уж давно на свете не было!

Они еще о чем-то говорили, уже на совершенно другие темы, но разговор их запал в душу Ефросинье, когда они шли обратно домой, она больше молчала или невпопад отвечала на вопросы девочки, и тогда Настя спросила:

– Мама, я тебя расстроила чем-то? Ты все молчишь и говорить со мной не хочешь… Или ты из-за дедушки Платона расстроилась?

– Из-за дедушки Платона – ответила Ефросинья, а у самой из головы не выходил их разговор.

Вечером, поужинав, Настя устроилась читать книжку – в их небольшой деревенской школе была библиотека, и она очень любила брать там что-нибудь для чтения домой. Пройдя к ней за занавеску, Ефросинья села на кровать и неуверенно начала разговор, которого давно боялась.

– Настюша, мне сказать тебе кое-что надо… Лучше я это сделаю, чем деревенские-то наши бабы.

– Что, мам? – Настя подняла на нее свои голубые огромные глаза, и снова взгляд этот полоснул ее по сердцу.

– НерОдная я тебе… Не мамка…

– А я знаю – ответила Настя спокойно.

– Знаешь? – удивилась Ефросинья – вот старые сплетницы, уже наболтали девчонке в уши.

– Да нет, мама, мне мальчишки сказали.

– Мальчишки? – удивилась женщина и поняла вдруг, ну конечно, нет-нет, да мусолят эту тему в семьях, может быть, и изредка, а пронырливый народ – мальчишки – слушают и друг другу потом передают. Вот и здесь также получилось – и что же они тебе сказали?

– Что умерла мамка моя где-то далеко, а меня к тебе привезли, совсем крошечную.

– В теплушке деда Платона она померла, простыла потому что… Не смогли мы выходить ее, прости, дочка!

И Ефросинья все рассказала девочке – о том, как нашел Полкан их в лесу у дерева, как выхаживали они потом Дарью, да так и не смогли вытащить ее из лап смерти. Рассказывала, и сама не замечала, как льются по щекам горячие слезы.

– Мама, да ты не печалься! – Настенька кинулась к ней, обняла крепко – ты же меня растила, я тебя люблю, ты мамка моя!

– Я тоже люблю тебя, Настенька!

На следующий день отвела она девочку к могиле родной матери, над холмиком сиротливо возвышался деревянный крест с прибитой табличкой и надписью «Травникова Дарья». Даты рождения не было, стояла только дата смерти – двадцать шестого января одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Они немного постояли у холмика, Настя положила букетик полевых цветов, собранных по дороге.

С тех пор она стала иногда приходить сюда и стоять здесь, думая о чем-то своем, детском. Не рассказала ей только Ефросинья ее историю рождения, о том, кто был отцом ее, а также о камне, который сняла с шеи Дарья перед смертью. Решила – сама будет на смертном одре лежать, и про камень тот расскажет и дочери его отдаст. В конце концов, обычная это стекляшка, и не смотри, что блескучий, да переливается.

Училась Настя на отлично, чем радовала Ефросинью, по дому помогала, чего еще надо – жили они тихо и спокойно, с деревенскими особой дружбы Ефросинья не водила, со всеми была ровна и приветлива, а вот Настя стала «своей» в компании мальчишек и несомненным лидером среди них. Не интересны ей были куклы и платья, ей бы с мальчишками в лапту поиграть, с мячом побегать, а еще они играли в «войнушку», и Настя обязательно была медсестрой, которая храбро выносила солдат с поля боя.

– Огонь-девка растет! – качали головами бабы – смотри, Фроська, даст она тебе жару, как в девки выйдет…

Но для Ефросиньи это время все не наступало – Настя приносила только радость своей названной матери.

К семнадцати годам она превратилась в красивую девушку, коих в Сутое и близко не находилось. Парни за ней табунами ходили, но гордая красавица никому не отдавала своего сердечка. Она продолжала также бережно относиться к Ефросинье, везла на себе большую часть хозяйства, которым они к тому времени разжились, а после окончания девяти классов пошла на ферму, восстановленную после войны, дояркой.

К тому времени старый Платон умер, долго из-за его смерти переживала Ефросинья, и плакала Настенька, да ничего не попишешь – возраст. Полкан тоже не оставил своего хозяина – ушел чуть раньше него, и в старой теплушке поселился Мишка Калашников, завел себе огромную овчарку, и теперь он официально числился лесником. Жил он также нелюдимо, как и Платон, в деревню приходил редко, девчат, которые смотрели на него с интересом, игнорировал, и жениться, по всей видимости, не собирался, хотя к тому времени ему уже и лет прилично было.

– Я – как дед Платон! – смеялся, когда Ефросинья расспрашивала его о личной жизни – волк-одиночка! Таким и останусь!

– Дурак ты, Мишка – незлобиво говорила ему старая Ефросинья – человек не должон один быть! Должна быть при ем родная душа, детишки после его должны остаться! А кто тебя похоронит, коли помрешь в своей теплушке?

– Поверх земли не оставят! – усмехался Мишка.

Не к кому было теперь ходить в теплушку, принадлежавшую когда-то Платону. Мишка, правда, молодцом там устроился – сам расширил дом, подновил баню, можно было и жену туда привести, да не глянулись ему местные девки, а с другой стороны – кто согласится в лес уйти жить?

Тем более, Сутой к тому времени расширился, построили в деревне и клуб, и библиотеку отдельную, и пилорама была своя, и детский сад для детворы, сельпо расширили и было теперь в нем всякого товару. Интересней стало жить, было где молодежи собираться и веселиться, да досуг свой проводить, особенно по зиме, длинными вечерами. Даже фильмы в клуб привозили, показывали, а раз в два месяца и фотограф приезжал.

– Учиться тебе надо, дочка! – робко говорила Ефросинья Насте – нонче без образованья никуда! Хотя бы вон, в райцентре, в училище! Там и на повара можно, и на швею! Как же без профессии, без знаний? Ты жа отличница у меня! На нас, неграмотных, не гляди – вам сейчас в мирное время и карты в руки!