Непринятие

Педофил проживает постоянную жизнь несовершеннолетнего обиженного чем-то или кем-то ребенка, заточенного во взрослом теле. Прибегая к заученным фразам и определенным методам поведения, манипулируя обстоятельствами, постоянно сменяя обстановку или семью, с целью скрытия своей темной стороны существования, на вид это обычный гражданин. Его бытие схоже с жизнью бездомной бродячей собаки: он ищет ночлег во мгле ночной, в надежде обретения постоянного места проживания, с горячей едой и теплым сном, находит его, но при этом, не соблюдая правила сожительства, начинает гадить новоприобретённому хозяину в ботинки. Вывод: его ждут постоянные скитания, разнообразие семей и закономерный конец, когда ему на пути попадется такой же безнравственный хозяин – и пес познает физическую боль и психологическое унижение, «схваченный за холку и тыкнутый в свое ссаньё пушистой мордой».

Алекс украл мое детство с того момента, как появился на пороге нашего дома. Большой отрезок времени, отведенного на познание мира и физиологической составляющей природы человека, был сокращен до нескольких минут. Дети растут постепенно, поэтапно. В моем случае был прыжок из семилетнего возраста практически в будущее подростка: поцелуи, телесные ласки, сексуальное влечение, интерес к противоположному полу, познание функций половых органов. Против воли. При данных приобретенных познаниях мне приходилось подстраиваться под отсталых сверстников, ковыряющихся в носу.

Единственный плюс малолетнего этапа – спорт. Множество разнообразных секций без границ были в моем арсенале: карате, лыжи, плавание, баскетбол, альпинизм, стрельба. На каждый я выделяла полгода, и как только был хороший результат – на смену приходил другой, с учетом природного цикла «зима – лето». Кстати, был момент, когда я занималась балетом и изучением народного фольклора: завывание песен из деревень Древней Руси отпускало напряжение, а когда я притоптывала в ритм музыки, уходила тревога. В выборе секций мама меня не ограничивала, единственное выдвинутое ею условие – бесплатность.

Алекс ушел, навсегда, оставив один след в моем сознании – краткий хронометраж того вечера, со всеми деталями происходящего, и полное отсутствие эмоций.

Папа № 3

Существование – так можно описать ежедневную жизнь женщины с ребенком в девяностые. Город становился всё опаснее в ночное время. Люди устанавливали решетки на окна и двойные железные двери в квартирах, при этом боясь не ограбления, а собственной внезапной гибели. Места работы постоянно сменялись, мама пыталась восстановиться в профессиональном плане и в статусе, пробуя работу в офисах, но зарплату выдавали не деньгами, а товаром, что не позволяло оплачивать коммуналку нашей трехкомнатной квартиры. Дача, прежде обеспечивавшая наши базовые потребности в продуктах долгосрочного хранения, была продана, что усугубляло постоянную потребность в еде. И вот настало время репчатого лука. Не знаю, откуда у нас дома появился мешок лука, но признаюсь: он спас нас от недельного голода. Ежедневно на завтрак, обед и ужин мама тушила нарезанный лук, посыпанный черным перцем и солью, обжаривая его до золотистой корочки. Было вкусно есть его с хлебом, макая в масло, и представлять, что ешь, например, солянку. Ввиду своей способности адаптироваться к любым ситуациям, я покорно подчинялась маме во всём.

Вскоре ей предложили работу в баре, с перспективой чаевых. Маме на тот момент было 32 года – разведенная женщина, вполне подходящая для данной работы. Кабаки и бары процветали за счет чаевых во время гулянок местных криминальных авторитетов и разнорабочих. Так начался период моего унижения. Время, которое можно обозначить как начало маминого алкоголизма. Понеслись бесконечные трехдневные гулянки у нас дома, после ее рабочей смены в баре, с огромным количеством людей и со всеми вытекающими последствиями: пьянки, еда, побои, секс в маминой комнате кого-то из приходящих, грязь и блевотина, вечно орущая музыка, визги ее подруг, приезд ментов, постоянно кто-то пьяный заползал среди ночи ко мне в комнату, рассказывая странные истории, кто-то постоянно орал мое имя на кухне… Циркозамещение, люди-обезьяны, а Ксеша – обслуживающий персонал. Мне часто приходилось бегать в магазин за добавкой для них, при этом за шоколадку, а когда все приглашенные «звери» засыпали, я прибирала кухню и выкидывала пустые бутылки из-под водки, готовя всем обед. Плюс один: в доме появились еда и наличные, поэтому терпеть всё это было выгодно. Хотя это был полугодовой стресс, к которому я пыталась адаптироваться.

Как-то вечером мама напилась, ее гости разошлись по домам, и мы наконец-то остались одни. Каждая в своей спальне пыталась уснуть… Зов матери:

– Ксеша, иди сюда.

– Мама, уже поздно, я устала, – сквозь полудрёму ответила я.

– Я тебе сказала: иди сюда, быстро! – нагло и нахраписто приказала она мне.

Что мне оставалось? Встать и пойти. Знала ли я, чего ожидать? Да. Подошла к ее кровати, и мне был дан приказ постирать вещи и вывесить их на улицу. Время два часа ночи. Стойки для развешивания белья находились во дворе, где постоянно кишел местный криминал, так что данная просьба была для меня опасной. Услышав мой отказ, она быстро встала, подошла ко мне, кинула, как тряпку, в угол и стала пинать, при этом приговаривая:

– Я тебя ненавижу! Это всё из-за тебя. Все моя жизнь испорчена по твоей вине, ты такая же, как он, точная копия. Ненавижу, сука, проститутка, блядь, страшная, не такая, как все, уродина! – эти фразы из ее уст, как на заевшем диске, повторялись бесконечно.

В шоке я отмахивалась, прося ее остановиться, но это только ухудшило мое положение: последовали пинки со всего размаху, каждый раз всё сильнее, они приходились на мои живот, грудь и бока. Когда она устала меня избивать, то направилась в кровать, при этом велев:

– СТИРАЙ.

Растрепанная, униженная, с болью в груди, я направилась в ванную заводить стиральную машинку; завтра мне в школу, и никто не должен знать, что происходит у меня дома.

Со временем такие побои стали постоянными. У дедушки обнаружили последнюю стадию рака, и на спасение у него дома мне уже не приходилось рассчитывать. Я не хотела, чтобы он знал такие подробности наших с мамой взаимоотношений, хотя пару раз он видел синяки на моем теле и на мое пояснение «Упала на улице» лишь покачал головой.

Со временем в ходе застолий меня стали вызывать на кухню, и мама, не стесняясь присутствующих, била меня об стенку головой, так что заколки ломались, постоянно приказывая перед всеми, демонстрируя свои силу и превосходство, начинать убираться, бросая фразы:

– Дура, тварь, сука, ненавижу тебя…

После периодов детского ремня данная форма насилия была для меня особенно тяжелой эмоционально: я понимала, что она выпила и, когда протрезвеет, не придаст значения моим синякам. В тот период я плакала каждую ночь, моля отца вернуться, объявиться и забрать меня из этого кошмара. Каждая моя ночь начиналась со слёз, втихаря, чтоб никто не услышал, грудь сжималась от боли, безысходности, состояния полной зависимости от сложившихся обстоятельств. Отсутствие закона, отсутствие справедливости, одиночество, двенадцать лет испытания ненависти от ближнего. В школе, во дворе, среди своих я пыталась скрыть весь ужас происходящего, симулируя счастье и полноценность. Актриса с рождения – таково было моё предназначение…

Слёзы во мраке ночи:

– Папа, приди, я знаю, что ты слышишь. Пожалуйста. Я так дальше не могу жить. Ты обещал приехать, забрать, пожалуйста… – и глубокий сон. Мечты о том, чтобы уехать от мамы.

Иногда ночью я просыпалась, но тело при этом оставалось скованным, при этом только глаза могли чуть приоткрываться. Стойкое ощущение паралича и кого-то рядом стоящего. Пыталась издать звук, но получался лишь вой сквозь зубы, челюсти оставались скованными. После долговременной концентрации на попытках подвигать хоть одним пальцем тело начинало оживать. Соскоком с кровати, как поломанная кукла, я пыталась добраться до выключателя. Вспышка света, одышка и пот, быстрый стук сердца, возвращение в кровать, ночь продолжается. Честно, был момент: я не хотела жить…

Однажды мама на очередном организованном застолье у нас дома представила мне нового сожителя. Ник – высокий двухметровый мужик с голубыми глазами, неприметно одетый, по щекам шрамы от былых высыпаний-воспалений пубертатного периода, полное безразличие во взгляде. Факт новых изменений для меня.

Следующие полгода прошли в таком же ритме, единственное – наличие фонового Ника, который полностью игнорировал мое существование. В один летний вечер мне было озвучено принятое новой парой решение:

– Ксеша, мы с Ником уезжаем, вдвоем. Ты остаешься за главную дома, выгуливай собаку с кошкой и присматривай за цветами, скоро мы приедем за тобой. Сейчас на первое время ты должна остаться одна, – мама ровным тоном преподнесла мне новый поворот событий.

Мой ступор и круглый взгляд, мне тринадцать лет через пару месяцев, меня покинул отец, теперь уезжает мать. «Что со мной не так?» Горячий кровоток по лицу поднялся до макушки. Мое сознание отрицало данный факт.

– Мама, останься, пожалуйста. Или возьми меня собой, я не хочу оставаться здесь без тебя. Я адаптируюсь ко всему, только не оставляй меня одну, – на выдохе сквозь слёзы промолвила я, теряя ориентиры пространства и времени.

Опустошение в груди, полное разумное безразличное состояние по отношению к происходящему, будто находишься в отдаленной комнате – и где-то, словно эхо, знакомый голос мамы. Я осознала реальность дальнейшего выживания одной, продолжая выполнять все поставленные задачи с криминалом за стенкой, и мне стало не хватать воздуха. Ах, да – главное условие: продолжать ходить в школу.

Мама – дочь женщины-алкоголички, оставившей ее в подростковом возрасте с отцом ради новой любви, курортного романа. У нее выбор был, ей задали вопрос:

– Поедешь со мной или останешься с отцом? – спросила на железнодорожном вокзале ее мать. Выбором стал второй вариант.

Со временем моя незнакомая бабушка вернулась в город: ее второй муж умер, и на чужбине не оставалось никого, годы пенсионные, необходима помощь молодого поколения – хитрый ход объединения с родными детьми. Сын спивался, оставалась дочь (моя мама), пытающаяся выжить в криминальном мире. Бабушка пообещала присматривать за мной, пока мама уедет в Уссурийск попробовать улучшить жизнь. Речь не заходила о трезвости бабушкиной обязанности, и это мы с мамой понимали.

День ее отбытия настал, я плакала, настаивая на совместном отъезде и умоляя не оставлять меня одну, но мама уехала. Плевок в мою уже истрепанную душу – нет отца, нет матери.

Жизнь строга. Не у всех получается справиться с задачами судьбы, но я пыталась продолжать: вставать с постели, готовить завтрак, выгуливать собаку, идти в школу, возвращаться и выполнять домашние дела, позже идти гулять с друзьями. Общение со сверстниками помогало мне напоминанием о детстве, можно забыться. Дворовые подруги отличались простотой, нас нельзя было назвать модницами, в основном креатив в одежде заключался в короткой футболке яркой расцветки, бейсболке и джинсах; единственное, что было неотъемлемой частью, это блеск – на губах или на волосах. Мы постоянно покидали двор, уходя подальше от «общаковских» съездов, на пляж или в ближайшую черту леса. Разводили костер, фантазировали, пели песни – точнее орали, надрывая гортань, прыгали через пламя, пропитывались полностью дымом. Волосы после такого веселья стояли колом. Заброшенные здания – особый экстрим: рассматривая оставленные в ранее населенных квартирах остатки личных вещей бывших собственников, мы играли там в прятки часами, пока солнце не переставало освещать руинные стены; лучшее место для выплеска адреналина, опасное своей непредсказуемостью. Порой данные места использовали «общаковские» для расплаты с предпринимателями, не оплачивающими «крышевание», добавляя перчинку к страху «оказаться не в том месте не в то время».

Одежда соответствовала нашим увлечениям, мы возвращались с царапинами, грязными коленками, потные, порой измазанные углем, зато наполненные счастьем пережитых эмоций. Мы никогда не выясняли между собой отношения в грубой форме, не было необходимости показывать свое превосходство ввиду деления двора с новыми поселенцами «общака». Скорее было желание оставить между нами те отношения, которые были до, оставаясь простыми девчонками, зная, что в школе со сверстниками данное поведение невозможно. Все в округе знали о том, какие у нас соседи, потому сильно к нам не придирались – мы, дворовые дети, всегда невольно находились под защитой представителей криминала. Но такой вид соседства был и критичен: двор превратился в место постоянного пребывания пацанов и мужиков, выступая постоянной причинной невозможности для нас дурачиться у них на виду, не давая возможность им наблюдать за нами: опасно, мы всё же девочки. Нам просто хотелось снять напряжение, иметь взаимовыручку, в простоте быть собой, отдохнуть. Благодаря моим подружкам со двора и нашей сплоченности я оставалась собой.

Не рассказывая никому, что я теперь живу одна, притворяясь обычным семейным ребенком, я просто перестала упоминать о родителях. Продукты и средства гигиены тем временем у меня заканчивались, денег нет и стационарного телефона тоже, нет и возможности связаться с мамой – она не оставила никаких координат своего местонахождения.

Мне было тяжело. Осень, одежда стала не по размеру, постепенно наступали холода, наконец закончились все продукты питания и средства гигиены… Ночи я проводила в бесконечном просмотре телеканалов, спасаясь от страха выключить свет, остаться наедине с собой, в темноте и одиночестве. Появилась фобия – страх темноты. Бессонные ночи и радость рассвета в ожидании будущего дня. Собака и кошка составляли мне компанию в этом ночном дежурстве. Утром в школу, там симуляция присутствия родителей, хорошее поведение и удовлетворительные оценки, чтобы не привлекать внимания и чтобы не вызвали на педсовет. Настолько изворотливое восприятие происходящего и способы самосохранения поражают до сих пор.

Если сегодня мне зададут вопрос: «Веришь в реинкарнацию и возраст души?» – отвечу: «Однозначно да».

Возможность описать взрослое сознание и осознанную адаптацию с расчётом на риски точно подтверждает теорию переселения душ. Иначе как объяснить данное поведение? Магия? Нет. Есть что-то внутри нас, помимо биологических органов тела, что-то иное. У каждого человека своё. Порой, смотря на взрослого и оценивая его способ мышления, понимаешь, что внутри него – ребенок; несмотря на его образование, у него наличествуют базовая речь и поступки на уровне семилетнего ребенка. И наоборот: иной раз, разговаривая с ребенком, понимаешь, что, хоть он не имеет еще полноценного образования, его взгляд, уровень мышления и постановка вопросов уходят вглубь, в самую суть, с определённой рефлексией и анализом.

Шли месяцы зимы, и единственным методом выживания было воровство продуктов, консервов, картошки. Действуя без наглости, я брала только действительно необходимое, с расчетом на сегодня: один продукт на троих – я, кошка и собака. Всё делила поровну, ведь мы держались вместе, как команда. Мне было известно, что произойдёт, если кто-то узнает о моем одиноком существовании: меня отправят в приют или детский дом, и этот вариант развития событий меня не устраивал – во-первых, из-за отсутствия самостоятельности, а во-вторых, из-за условий отсутствия выбора: подъём всех детей одновременно, общая комната с бесконечным количеством кроватей и постоянной шумихой. Дети, по сути, жестоки, и придется с первых дней пребывания там отстаивать личные границы, ощущать безразличие взрослых к подопечным, быть ограниченной в действиях и передвижении, там общий душ и туалет, там невозможно остаться наедине с собой. Вышеперечисленное вызвало бы еще больший стресс, нежели пребывание дома одной, тем более я понимала, что представители криминала часто навещали подобные социальные учреждения по определенным мотивам…

Вторая составляющая детского дома: я лишилась бы там права выбора, все решения обо мне принимались бы на совете воспитателей или ответственным группы, то есть теми, кто даже не является мне родственником. Поэтому мне не хотелось, чтобы какая-то тетя, «новая мама», решала, что мне делать, когда и как. Выбор – это единственное орудие в сложившейся ситуации, которое давало мне ощущение собственной силы. Мне хотелось самой иметь контроль над сложившейся ситуацией, без лишних привлеченных сторонних лиц. «Сама разберусь», – полагала я, и это была не гордость, это был способ самовыживания. Успокаивали мысли: «Всё временно, всё имеет свой конец. Просто решай ежедневные проблемы, не задумываясь о завтра, ведь есть сегодня, а вчера изжило себя на рассвете».

Я придумала еще один способ получения еды: стала устраивать вечеринки дома для одноклассниц, выбирая не тех, что наворочены дворовыми понятиями, а безобидных подростков из хороших семей, что позволяло иметь контроль над ситуацией. То есть тех, кто просто хочет провести хороший вечер в сопровождении бутылки дешевого вина и смеха, с последующей ночевкой. Условие: всё за счет приходящих – закуска и выпивка. Мы не устраивали шум в квартире, больше это походило на посиделки. Мы готовили еду, после садились за стол, пили вино и разговаривали о пацанах, гадали, вызывали духов, писали желания, иногда целовались с приглашенными парнями. Но мне не был интересен противоположный пол, поэтому я просто подыгрывала, но близко к себе не подпускала. Мне были важны сытость и сон, выпитый алкоголь слегка дурманил сознание, в квартире не одиноко, и у меня была возможность выспаться, уходя в свою комнату и предоставляя остальную территорию приглашенным.

Среди недели были дни полного одиночества и размышления. Приходя домой после школы, я садилась на диван начисто прибранной квартиры (я обожала чистоту) и размышляла о сути данного существования. Отец, казалось, любил меня, но в определенный момент смог оставить, как забытую использованную игрушку, исчезнуть в один миг, хладнокровно. Осуждать его не имею права, мне не хватало информации, почему так всё произошло, и была надежда на особые обстоятельства, заставившие его принять такое решение.

Первый этап семилетки моего полноценного детского счастья вместе с родителями был давно окончен. Вторым этапом стало совместное проживание с мамой и педофилом Алексом, в течение шести лет ежедневно обслуживая «его величество»: постоянное напряжение, одиночество души, украденное детство, резкое понимание никчемности детского тела. Уроки, освоенные мной в ходе изучения данного типа личности, приобретенный опыт. В тот период криминальные понятия главенствовали над законом, и в девяностые годы попытки наказать человека за педофилию вряд ли имели бы положительный результат. Я научилась выжидать, когда настанет «правильный» день, с холодным расчётом, понимая, что именно время дает мне шанс на «шах и мат». Натренированная терпимость закончилась с разоблачением лентяя, непригодного для семейной жизни.

Третий этап моей жизни – алкоголизм матери. Жестокое время физической расправы на постоянной основе со стороны самого близкого мне человека. Публичная порка и провокации вошли в мою жизнь; побои и боль в животе, не проходившая еще долгое время. Познание душевной боли, безвыходности, смирения. Стыд, собственное искажение в зеркале: я считала себя уродливой, некрасивой, «не такой, как все» – ее любимая фраза при нанесении мне ударов. Действительно, я была очень доброй и отзывчивой, не таила зла, быстро могла переключиться после конфликта. Но данный период забрал у меня улыбку и смех. Я перестала радоваться и улыбаться, боясь показать эмоцию счастья. Из меня ее выбили – чем придётся. Взгляд становился более тяжелым, глубоким: ночные слезы наутро изменяют внешность, и у меня было постоянно набухшее лицо. Алкоголизм мамы, молодой женщины в сложное для страны время, без мужской опоры, находящейся в страхе оказаться в эпицентре предпринимательских разборок, рискуя быть уволенной за весовой обман покупателей, тоже в какой-то степени можно понять. Я могла бы остаться в позиции ребенка и сохранить на всю жизнь обиды и непрощение. Но мне даны чувство понимания и разум, возможность проанализировать происходящее со всех сторон. Не все наделены качеством духовной силы; по крайней мере, моя мама слаба. Поэтому осуждать я ее не имела права, просто желала, чтобы всё вернулось, хотя бы она! Зная, что она во мне нуждается, я терпела. Больше из родных у нее никого нет, мы вдвоем против криминала. Кому еще она могла показать свой страх и заблуждения? Дочери. Я знала, какая она была, и наблюдала, кем она становится из-за безвыходности, у меня нет права ее осуждать за побои, и точка. Просто ей надо было перестать пить, исключить из своего круга общения компанию из кабака, ведь данное окружение явно засасывало ее вниз, способствуя потере обличия и всех людских качеств. Она не была такой, но яд этила ее в это превратил – в потерянную, обиженную женщину. Да, у нас в доме теперь всегда были пельмени, шоколад и колбаса, что еще недавно считалось непозволительным шиком, но за собой такой способ выживания принес разгром наших детско-родительских отношений. Каждый взмах и каждый удар от ее рук для меня был зеркальным отражением того, что с ней делает жизнь, заставляя выживать. Я могла вытерпеть боль, но я хотела знать, когда же она поменяет работу. Повторюсь: мой разум был намного взрослее, чем тело. Но, вспоминая те дни, я, честно скажу, предпочла бы продолжать жить так же, периодически испытывая побои, лишь бы она была рядом. Вдвоем с ней – чувство взаимоподдержки, а без нее – потерянность сознания. Детская любовь к собственному родителю безлимитна. Ставя себя на место мамы, я думаю: а смогла бы я выжить в данных условиях – с ребенком на руках и криминалом за стеной?.. Ситуацию всегда нужно рассматривать со всех сторон, без эмоций.

Я вспоминала ее выкрики и проклятия в мою сторону, и отражение в зеркале подтверждало мою внешнюю несхожесть с окружающими. Я соглашалась с тем, что действительно внешне не похожа на русскую, «не такая, как все», и мне пришла интересная идея нового времяпрепровождения. Я стала ходить в библиотеку. Бесконечные стеллажи с множеством интересных названий на корешках книг так и манили заострить внимание на одном из них. Вытащить из тесного соперничества одну выбранную книгу, как из сжатого баяна, дать ей продышаться и расправиться, перелистывая первые страницы, рассказывающие мне о чём-то значительном и увлекательном. Сюжет от третьего лица, погружающий в другой мир, мир воображения и фантазий, помогает развивать голос разума, внутренний монолог, гармонию сочетаний слов. Выбор пал на книги об истории наций. Хотелось понять литовскую культуру и общее, в том числе и физическое, отличие литовцев от украинцев и русских. Узнала о «лесных братьях», что вызвало у меня противоречивое отношение к собственным корням. Оказывается, название Lietuva или Литва, возможно, произошло от слова lietava, означающего небольшую реку, или от слова lietus, означающего дождь. Литовцы – достаточно образованная нация, общество уделяет большое внимание образованию, которое является бесплатным до определенного установленного возраста. Для них характерны скрытность и расчёт, ввиду нелегкой истории становления независимой территорией, тернистого пути к независимости. Враждебные настроения мамы по отношению к папе мне стали более понятны: политические взгляды россиян того времени не совпадали с взглядами нашей прибалтийской родни. На момент достижения Литвой полной независимости от СССР мне было шесть лет. Мой дедушка по маминой линии был партийным человеком и являлся главой коммунального предприятия моего новорожденного города. Видимо, политические события в стране так или иначе отразились на нашей семье, состоящей из представителей разных национальностей, и внесли в нее свою «ложку дегтя» – определенную трещину в отношениях. Брачный союз может стать уязвимым из-за внешних факторов – противостояния государств. Насколько полезно читать историю!

География и история – мои любимые предметы в школьные годы. Третье место занимала биология, хотя теория Дарвина об эволюционном происхождении человека немного хромает, на мой взгляд. Скорее всего, нас просто когда-то кто-то сюда завез – уже на готовую к обитанию планету Земля, и религии тоже имеют к этому отношение. Всё остальное – это бесконечные теории, предположения определенного человека, без моего любимого слова «факт».

«Расчётливость досталась мне по наследству от папы, точно! Вот откуда у меня такая любовь к лесу и природе, где я уверена в своей самосохранности, силе, выигрышной позиции», – прищурив глаза, подумала я. Папа тоже так делал, когда ему нравилось услышанное, ухмыляясь.

Квартира – это самоприобретенная клетка, в ней нет спасения, если недоброжелатель уже зашел на территорию, появляется уязвимость, и без возможности убежать остается только сражаться. Что, в принципе, и произошло: впустив Алекса на территорию семейного уюта, я превратилась в жертву в собственных стенах.