Непринятие

«Хоть бы дотянула до отъезда…» – подумала я, смотря на маму и настораживаясь от происходящего веселья.

Мама, когда могла, то пропускала стопки или делала вид, что пьет, а потом спускала изо рта напиток в стакан с соком. При этом предупреждала меня:

– Не вздумай этот стакан трогать, там алкоголь! Если можешь периодически подменивай его, – просила меня мама.

М-да, эта поездка – не то, что я себе представляла в ожиданиях. Знал бы дядя Коля, что здесь происходит… Хотя если бы он поехал с нами, то про меня здесь вообще забыли бы ввиду бесконечного веселья, а после мне пришлось бы всех разводить по номерам. Я, подросток, в этой группе единственный человек в здравом уме. Мне было стыдно перед китайцами за наше поведение.

В общем, шло время. Мама из бара не возвращалась, через полчаса приедет микроавтобус, за окном начинали сгущаться тучи. Собирается дождь. Прохождение таможенного контроля с сумками в слякоть будет малоприятным занятием.

Время подходило к отъезду, я спустила сумки в гостиничный холл, готовя их на погрузку в микроавтобус. Мама, оказывается, уже была на ресепшене, оформляла счет по оплате номера, пьяная. Чувство разочарования заполнило меня. Я понимала, что пьяный спектакль неизбежен. Выпивая, каждый ведет себя по-разному, но в случае с моей мамой – это резкое биполярное расстройство. Независимо от внешних обстоятельств ее настроение, когда она пьяна, варьирует от любви до жесткой агрессии. Взгляд меняется за секунду, становится стеклянным, застывшим в зазеркальях собственного мышления, мозг не успевает адекватно оценить все внешние импульсы. Мама для меня превращалась в жесткого учителя, с непонятными правилами и придирками. Понимая неизбежность позора, оставалось просто ждать, когда ее внимание переключится на меня и что, по ее мнению, пойдет не так. В теле я стала ощущать уже привычную в таких обстоятельствах скованность, скомканность грудной клетки вовнутрь, как бы закрываясь от возможного удара. Я двигалась быстро и по существу, без собственной инициативы выполняя то, что попросят. Безоговорочно, в автономном режиме. Мама подошла ко мне обняла, немного шатаясь, наклонилась к моему уху и промолвила:

– Ксеша, я пьяная… – шёпотом, с сожалением.

Вонь перегара, запах от перебродившей еды и алкоголя в желудке. Ее подруги держались получше. Мы все сели в микроавтобус и поехали на границу, проходить таможню. Мама пыталась скоординировать свои движения, проходя контроль; в принципе, у нее это получалось. После прошла я. Затем всем нам предстояло стоять полчаса на улице под козырьком здания в ожидании микроавтобуса, который также должен быть осмотрен. Мы вышли, некоторые мамины подруги курили сигареты, одна из них разлила всем остатки какого-то китайского алкоголя «на дорожку»…

Понеслось. Пока я сидела в стороне на баулах с вещами, смотря на лужи и заботясь о том, чтобы охраняемое имущество оставалось сухим, мама закурила сигарету. Тут я решила ее остановить.

– Мама, ты же бросила! – выкрикнула я ввиду небольшой отдалённости от группы.

Мама резко развернулась ко мне, окинула меня презрительным взглядом и широкой походкой направилась ко мне. Толпа смотрела за происходящим: подруги не понимали, зачем она так резко направилась к сумкам. Подойдя поближе, она проговорила:

– Я сейчас тебе дам, сука, – сквозь зубы, с нахрапом.

Резко, хватая меня за грудки, как тряпку, встряхнула, стала бить и швырять по баулам, как куклу, растрепала все мои волосы, дождь стал мочить одежду. Она же протащила меня до лестницы за зданием и стала снова бить и трепать.

– Я тебя ненавижу, ты не такая, как все! – орала она.

– Мама, мне больно, отпусти, перестань. Все смотрят! – просила я.

– Мама? Мямля. Что мямлишь, страшная? – дала мне отпор жестким ответом мама.

Оставив меня на лестнице, как потрепанную игрушку, она пошла к подругам и закурила. Я сидела и плакала, практически не выпуская звук сквозь зажатые зубы. Не позволяя никому услышать, как мне больно и стыдно.

Страшно, когда родитель пьяный и не понимает, что творит. Ребенку больно, но он не может достучаться до обидчика. Чувства становятся собственной тюрьмой. Горе. Позор. Неприятно видеть глаза наблюдающих, их взгляды – удивленные, но без участия. Они отстраняются и никак не действуют, безнадежно оставляя ребенка наедине с этиловым монстром. Силы физические не равны, рассудок помутнен, каждый удар, как кол, вонзается в мягкое тело, ты чувствуешь никчемность в своей правоте и желании защиты. Один на один со свирепым зверем в оболочке мамы, подарившей тебе жизнь. В данный момент не страшно, если она решит каким-либо способом ее отнять, ты не принадлежишь себе. Мир – это дом, где ты родился, и если в нем война, то незачем оказывать сопротивление, будет только больнее. Лучше сразу сдаться и позволить совершить казнь, принимая все составляющие данного мероприятия. Никто не подбежит освободить меня, всем безразлично, они же тоже стоят в таком же состоянии – под воздействием этила.

Темная лужа отражает фонарь.На лестнице тихо, слёзы скроет вода.В обиде на жизнь проклиная тебя…Сомнений нахлынули, ребенка – года.Зачем родила? Зачем продолжала?Унизив меня, себя выставлялаВ ужасных манерах у всех на виду,Ты била руками свою же родню!За что ты кричала так колко слова?..На кого вся обида и столько же зла?На кого я похожа? Ты же знаешь сама.Сама выбирала, сама родила.Боль детская жертвы наполнит стакан,Слезами в защите удар приняла.Сижу в одиночестве, смотря сквозь туман.Тебя рядом нет, ты ушла от меня…Пустая душа, нет любви и тепла.Я докажу, что смогу достигнуть сама!Отстроить свой дом, семью завести…В которой уж точно не будет войны.С тобою потом разберемся в своем,Наладим вражду, построим устой,Поставив на точку проклятый зарой!Прости… Для меня нет худшего зла —В дурмане сознанья увечить дитя,А после не помнить, что было ВЧЕРА…

Действо длилось минут пять, этого было достаточно, чтобы все увидели. Мне во всём этом процессе было стыдно, ведь эти люди меня знают и нам еще предстоит совместное тесное возращение в микроавтобусе. Никто не заступился во время избиения, никто не подошел после. Складывалось ощущение, что всем на меня было полностью начихать. Они просто ждали, когда подруга закончит расправу над дочерью и вернется к продолжению разговора. Капал дождь, мне было холодно от испытанного шока и маминой агрессии, трясло всё тело, одежда мокрая, сильно болел живот. Вся эта поездка превратилась в жестокое унижение ребенка. Может, потому что я всегда молчала? Или не пила и не курила? Интерес у взрослых – напиться и гулять в полупьяном состоянии по Китаю, нахрапом выбивая свою цену за интересующий товар. Это не мой стиль, мне это не надо, я действительно не такая.

Понимая, что время подходит к отправке, я на свой страх и риск приблизилась к группе с баулами, ожидающей микроавтобус. Меня полностью игнорировали все, как бы сторонясь. Вот тебе и взрослые люди!

Мама докуривала сигарету и не подходила ко мне. Я загрузила наши сумки в машину. Усевшись на самое заднее угловое сиденье, замученная собственной болью, заснула. Всю дорогу назад я спала, просто хотела добраться до России. Мне было страшно, что меня оставят на границе. Испытав определённый шок, нервы не выдерживали, и я просто отключилась на сиденье с подогревом. Ехали мы ночью, поэтому в микроавтобусе все пытались спать, больше уже никто не пил. Я так хотела исчезнуть из этого мира… Просто чтобы все меня оставили в покое. Устала морально.

Чувства – это эмоции субъективной оценки происходящего, они даны природой. Испытания в этой жизни подкреплены эмоциями, хорошими и плохими. Мои эмоции в основном были отрицательными, я жила больше надеждой, чтобы не сломаться и не потерять контроль. С детства была натренирована на несоответствие с окружающими, как будто общество постоянно тебя отторгает, не дает возможности быть «своей». Тем более когда отторжение происходит от взрослых. Я постоянно чувствовала предвзятое отношение к себе. Представительницы женского пола не воспринимали меня, постоянно провоцируя конфликты. Признаться, порой я не понимала, для чего я живу, зачем всё это. Чтобы что? Смысл происходящего?..

Мама спала, даже храпела. Подъезжая к нашему дому, я слышу ее голос:

– Доча, вставай, Коля уже нас ждет! – нежно промолвила мама, будя меня, гладя по спине.

Она проспалась и ничего не помнит о вчерашнем таможенном приключении… Сарказм – подходящий стиль для описания происходящего. Единственный вывод, который мне был ясен: никогда не употреблять алкоголь. Мы разгрузили сумки, дядя Коля, радующийся нашему возращению, стоял в трикушках на крыльце.

– Мои девочки вернулись! Давай помогу, – радостно, легко, по-домашнему воспринял он наш приезд.

Я улыбнулась, ведь он не виноват, это не его дело, что произошло. Главное – мы доехали и всё закончилось. Понимая, что лучше оставить всё как есть, я поднялась домой в квартиру, оставила сумки и пошла мыться. Мне просто хотелось хорошо прогреться.

Включив горячую воду и усевшись на корточки в ванне, я плакала навзрыд. Трясло всё тело, ломало грудь, а вода приглушала стоны. Звуки детского горя. Несчастье судьбы, обстоятельств и окружения. Все составляющие, которые должны быть в гармонии; у меня же это постоянное сосуществование с принятием удара и невозможностью противостоять. Я не могла грубить взрослым, не умела дать отпор физически, мне не было это свойственно. Моя защита была – молчание, удерживание боли без сопротивления, смирение с ситуацией. Видимо, характер сдержанного внешне человека не приносит ему пользы, люди пользуются этим. Не ценятся любовь, понимание, сострадание и справедливость. Возможности общения по душам у меня с мамой не было, никогда, это не было ей свойственно. Она не видела во мне подругу, ей не было это интересно. Видимо, ее задача – просто взрастить меня, помочь экономически, но не вникать в психологическую составляющую. Обиды у меня не было, я плакала от стыда, что такое возможно и происходит публично. Ванна наполнялась слезами, и когда я почувствовала определённый транс и частичное помутнение рассудка, то спустила воду, натерла себя до красноты вехоткой, обмылась и вышла. Всё прошло…

Китай больше меня не увидит. А вот экзамены я сдам. Злость и ярость наполняли мое тело жаром. Интересно, но я действительно после плача чувствую стимул к самовыживанию. Против всех. Как будто проломлюсь сквозь стену, но свое заполучу, чего бы мне это ни стоило. Проходили сомнения, появлялась однозначная уверенность, что будет так, как я хочу, и не иначе. Сила, упрямство, отсутствие эмоциональности и полный контроль над последующими действиями. Шёл в ход расчет, что сделать и как с наименьшими собственными потерями; вырабатывалась тактика поведения ввиду сложившихся обстоятельств, появлялась упертость дойти до конца. Тут лучше меня сторониться, потому что не всем позволено меня унижать, могу пройтись словесно «катком, по существу», то есть двумя словами задеть за больное оппонента, нарушившего мои личные границы. Все случаи агрессии мамы воспитывали во мне стойкость и умение жить с болью. Физическая боль – это краткосрочное состояние, быстро проходящие симптомы. Моральная боль сложнее, она не подвластна никому, нужно уметь самолично с ней справляться путем смещения ракурса в ярость и силу достижения поставленной цели.

Не важно, какие у нас родители; важно, чему мы у них учимся. Способы прививания навыков бывают разные. Суть в другом: дети считают, что всё должно быть как в книжке: с добрым словом и лаской. В жизни бывает иначе, «кнутом и пряником», тут в зависимости от приоритета родителя в способе обучения своего чада. Ввиду того, что обучение краткосрочно, порой оно проходит более интенсивно, вбиванием в сознание, что слабым и мягкотелым быть нельзя. Всё зависит от ситуации в семье и от социальных составляющих воспитания каждого из родителей, их возраста и личных проблем, зависимостей. В этом радужном разнообразии личность определяет, как поможет адаптироваться маленькому существу к сложной жизни по своему мировоззрению. Почему сложной? Потому что она абсолютно для всех сложна по своей сути. Дети осуждают родителей пожизненно за использованные методы воспитания и процесса сожительства. Хотя, если посмотреть со стороны родителя, он тоже может многое рассказать о данном отрезке своей жизни с параллельной ответственностью за ребенка. Дети всегда защищены социумом, и не важно, сколько им лет; порой уже в достаточно зрелом возрасте многие начинают рассказывать о жестокости родительского воспитания, всегда вызывая в социуме сочувствие и получая статус жертвы. Родитель же никогда не осудит общественно своего ребенка, а все совершенные ошибки признает постфактум, но, боясь осуждения и испытывая стыд, остается в тени. Принимая удар от собственного взрослого ребенка, показывающего публично пальцем на обидчика, родитель промолчит, не сказав ни слова в свое оправдание; он переживает позор воспоминания собственных ошибок ввиду незрелости. Банальность в том, что родитель и так всё понимает, но позже. Действительно, многие становятся родителями, будучи совершенно не готовыми к этому, и далее начинается курс взаимных уроков, методом проб и ошибок. Надо заметить: во взрослом возрасте людям свойственно идеализировать себя в раннем статусе ребенка, преподнося свое поведение как свойственное именно невинному маленькому существу. Всегда ли дети так идеальны по отношению к родителям? Нет, там так же есть множество составляющих: капризность, лень, плаксивость, настырность, истеричность, задиристость и т. п. Данные качества ребенка сложны для воспитания, а иметь родительскую устойчивую психику дано не всем, к сожалению. Поэтому нужно рассматривать родителя не как агрессора «тогда, в прошлом», а как такого же новобранца с маленьким ребенком на руках, под присмотром общественности. Дети после восемнадцати лет имеют опыт и знания, приобретенные ранее; а что будет далее и как – это зависит от уже взрослого человека, готового к жизни. Далее статус ребенка заканчивается, нет необходимости возвращаться «туда», нужно просто принять как факт, что это было и «я справился».

Скорее всего, такие родители становятся очень хорошими дедушками и бабушками для своих внуков. Вспоминая собственные проколы, стыдясь за собственные поступки, пытаясь исправиться по отношению к внукам, давая им накопившуюся любовь безгранично.

Зло нужно отпускать, просто давая ему возможность не мешать жить далее, или же использовать его для достижения поставленных целей, в соревновании с собой же. Данный метод мне подходил, спасал тем, что побуждал не зацикливаться на прошедшем дне, а ждать новый. Мне не свойственно любоваться закатами солнца, это вызывает тревогу; рассвет же – это будущее и новое, это шанс доказать себе, что всё может быть иначе.

Направляясь в кровать, я обдумывала завтрашний день… «Технарь», экзамены и куча вопросов от окружения о Китае и о приобретенных вещах. Надо будет показать радость от новых впечатлений, ожидаемую социумом. В заключение в голове пробежала мысль: «Ксения, все последующие путешествия ты будешь совершать сама, не завися ни от кого, одна. Тем более за территорию России, дабы избежать подобных неоднозначных ситуаций». Опыт ответственности за поступки родственников грузом взваливается на плечи подростка, оставляя ему выбор: молчание или огласка. Мне не нужна жалость окружения за прожитые моменты конфликта с мамой, там всё ясно: человек платит за прошлые ошибки, срываясь на ребенке. Почему-то не было ощущения маминой неприязни ко мне; мне казалось, что она постоянно меня с кем-то путает. Видимо, я ей напоминаю кого-то, от кого остались боль, недосказанность, что-то не законченное. Из этой ситуации есть лишь один выход: выждать момент – и просто уехать строить собственную жизнь. А пока что подстраиваться под созданные обстоятельства и прогибаться под пыл мамы. Я ее всегда считала слабее меня, не знаю, почему… Мне казалось, что во мне есть сила стойкости и принятия происходящего как временного фактора. В ней такого не было, она постоянно чего-то боялось, больше всего – социума, а вернее – «что подумают», из-за какой-то ущербности и неуверенности, как будто выбилась из колеи и блуждает среди хаоса в поисках выхода. Зная, что она нуждается во мне, я терпела. На самом деле ее самый больший страх – страх одиночества. Мама боялась остаться наедине с собой больше одного дня, для нее это невыносимая мука.

Пришлось симулировать радость, наверстывая пропущенные лекции по бухучету списыванием конспектов. Все проглотили мнимую ложь, дело сделано.

Привет, папа

По возращении в «технарь» мне предстояла сложная работа над материалом, выданным преподавателями в мое отсутствие. Помимо переживания послевкусия поездки, необходимо было наверстать упущенную информацию в короткие сроки, приходилось оставаться после пар в библиотеке. Мама работала неподалеку в универмаге, поэтому я шла к ней, чтоб хоть чем-то перекусить, выслушать ее пожелания по определенным домашним делам, передохнуть в обществе ее напарницы и направиться домой. В один из этих дней я, как ни в чём не бывало, направилась в универмаг, уставшая и бледная от истощения моих мозгов из-за учебы. Булочка с молоком – отличный вариант для перекуса, дешево и по-детски приятно.

Заходя в зал продовольствия, мама выкрикнула:

– Ксеша! Иди сюда, в подсобку, мне надо тебе что-то сказать! – махая рукой к себе, звала она меня, подмигивая.

Я прошла в подсобку, скинула рюкзак и уставилась на маму усталыми от чтения глазами.

– Доча, твой папа сейчас придет, – резко отчеканила она. – Вот, бери булочку с вареной колбаской, сейчас принесу кефир, – и она отдалилась за напитком. – Держи. Когда он зайдет, я тебя позову, – и ушла на кассу.

Я сижу в ступоре, прожёвываю булочку, медленно заглатывая куски колбасы, понимая только слово – «папа». Не верю, это невозможно так просто. Сижу, глядя в пол, и у меня абсолютно отсутствует реакция на поданную информацию, от скорости сказанного. Скорее всего, это сон; мозги отключились, и вот я уже слышу странные слова. Минуты шли, восприятие мира возвращалось, и я осознавала правдивость маминых слов.

«Что делать? – быстро очнулась я. – Его столько времени не было, а сейчас он зайдет в зал… Как он будет выглядеть? Почему сегодня?» – устав от мыслей, я встрепенулась и нахмурила лоб.

Столько лет ожиданий, мольбы о его возвращении, и вот настал момент нашей встречи. Мне сейчас это уже и ни к чему, в конце лета я уеду сама в универ, а там решу, что дальше. Но, видимо, сейчас мне придется прыгнуть к нему в объятья… От этого пошла дрожь по телу и свело челюсть. Столько ожидания – и сейчас полное отсутствие идеи, как провести эту встречу, каким образом показать мою любовь и радость от сбывшейся надежды… Мысли вроссыпь, ни одной идеи, пустота в голове и перекати-поле. Рассеянность сознания и просто выполнение заданной функции в автономном режиме поедания булочки с кефиром. Первостепенно – утолить голод. Ну а дальше уже не важно, посмотрю в первую очередь его реакцию, а далее по обстоятельствам отреагирую.

Вариант, сходный с реальностью; сижу, жду. Мама из зала универмага зовет:

– Ксеша, иди сюда, папа здесь, – и тугое молчание.

Выходя из подсобки, смотрю в зал; стоит он. Голубоглазый блондин, высокий, худощавый, хорошо одетый мужчина. Это он, папа. Совсем не изменился за эти годы, точь-в-точь такой, каким я его помню. Стоит, смотрит на меня и не шевелится. Я подошла и смотрю на него.

– Здравствуйте, – единственное, что вышло из уст.

– Ну привет, – ответил он.

Больше я ничего не могла сделать, тело было скованным, оно как бы самостоятельно решило держать дистанцию. Присмотреться, принюхаться, адаптироваться. Голова работает, а тело выдерживает тайм-аут – всё всегда так и происходит в импровизированном мире, не зависящем от меня. Мама тут же собралась, договорившись о подмене смены, и мы втроем направились к выходу. Дядя Коля на работе, придет поздно вечером, а сейчас полдник, так что мы направились именно к нам домой. Я шла немного впереди вновь встретившейся пары, мне не о чем было с ним говорить, было достаточно просто быть рядом. Они переговаривались о чём-то своем, я не прислушивалась, понимая, что им нужно многое обсудить за столько лет. По пути была удивлена своей реакцией: столько времени ждала – и, получив, притормозила эмоции, включила рациональность. Взрослею или же просто зашугана жизнью?.. Сколько раз я представляла, что он придет, вернется, но никогда не думала о процессе воссоединения. Просто принимала как что-то обыденное, без заострения внимания. Как обманчиво восприятие ребенка по отношению к родителю, сколько эмоций скрывается за оболочкой тела… Если человек их не показывает, это говорит не о его безразличии, а лишь о внутреннем противоречивом анализе выбора способа приветствия, учитывая постоянно сменяющиеся обстоятельства, дабы не загнать себя в еще более неловкое положение. Реакция должна идти от обоих, кто-то должен быть первым, более решительным. При маме я не могла себе позволить расчувствоваться в объятиях давно пропавшего папы. По отношению к ней было бы некорректно показывать свой выбор из родителей, кого я больше люблю, так неправильно. Не хочу обидеть ту, которая сдержала обещание и вернулась, хотя теперь второй на пороге и тоже вернулся, при этом и ушел раньше.

При входе в квартиру бывшие супруги прошли на кухню, а я – к себе в комнату. Но мама позвала меня, и я всё-таки присоединилась к чаю и разговору. Но опять словно проглотила язык; мысли, будто муравьи, беспорядочно бегают, занятые делом, при этом невозможно остановить процесс. Человеческое тело – сплошной казус в данных ситуациях: не по плану, а по настроению делает что хочет. Я ожидала хоть какого-то слова от папы в мою сторону, чтобы завязать диалог, с моей стороны пока невозможный из-за полного мысленного хаоса. Но, уже понимая, что этого не произойдет, лишь сказала:

– Спасибо, – и ушла в свою комнату, оставив дверь открытой, прислушиваясь к взрослому разговору.

В целом их разговор был более чем дружелюбный, обтекаемый, без провокаций и упоминания прошлых обид: какая я большая, на кого учусь и что будет дальше по образованию… После он дал маме свой номер сотового телефона и адрес проживания в Хабаровске. Направляясь к выходу, прошел в мою комнату и сказал:

– Ну что, пока. Закончишь «технарь» – при поступлении звони, буду ждать, – спокойным тоном, как ни в чём не бывало.

– Хорошо.

– У мамы есть мои контакты, так что давай учись, потом созвонимся, пока-пока!

Ушел, мама закрыла дверь и пошла на кухню: судя по дыму, выходящему из кухни, – курить. Я в первый раз видела ее полное спокойствие, при этом она явно о чём-то раздумывала, судя по выражению лица; что-то у нее там, в голове, происходит, и этого она не скажет никому.

Мои ощущения были противоречивыми ввиду, как мне показалось, холодности отца по отношению ко мне; а может, он так же переживал, какая у меня будет реакция. Действительно, странная встреча. Зачем она была нужна, если по большому счету разговор был лишь между взрослыми. Детское обидчивое и возмущенное нутро играло свою партию: «Я хотела так», а иначе мне и не надо. Понимая абсурдность собственных мыслей, я приступила к изучению пропущенного материала в «технаре». Текст отвлекает. Мне нужны пятерки, я докажу себе, что я могу, даже если мне это и не надо.

К вопросу папы мы с мамой больше не возвращались; она дала понять, что хочет выждать паузу, а после посмотрим, какие оценки я принесу в дипломе. Меня устраивал временный «спящий режим папы». Достаточно происшествий за короткий срок, одно нужно скинуть, иначе я взорвусь, меня не хватает на то, чтобы быть «хорошей девочкой», услуживая чужим ожиданиям, чтобы не обидеть. Пора принимать радикальные решения по поводу попутчиков, засевших на моих нестабильных подростковых плечах.

Второстепенной задачей являлось решение вопроса об отношениях с Сашей: мне действительно не нужен парень, нам не по пути. Жестоко продумав план, я решила в кратчайший срок аннулировать нашу связь, дать ему возможность присмотреться к другим и выбрать ту, которая его будет любить. Он действительно этого заслуживал, я же не испытывала ровным счетом ничего, просто игралась. В общем, дождавшись вечера, когда он направлялся к нам домой, я попросила маму обмануть его – сказать, что меня нет дома: мол, я ушла с ночёвкой к подруге. Мне не было свойственно ночевать у третьих лиц, но иначе никак, правда о моем пользовании его любовью ранила бы его сильнее.

Мама выполнила просьбу, даже не интересуясь, почему так. А Саша, оказывается, просидел в подъезде до полуночи в ожидании меня – вдруг вернусь… Мама забыла сказать фразу «С ночевкой»! Подглядывая через глазок двери, я была просто возмущена его настойчивостью и преданностью мне. Смысл ждать?! При том, что не было мобильных телефонов. Может, ему хотелось сказать что-то важное мне, и, оставаясь в подъезде, он продумывал другой план… Но через некоторое время он всё-таки ушел, сказав моей маме, чтобы сообщила мне о его приходе. Прошла пара дней, мы встретились на вечеринке общих друзей, где предстоял сложный разговор, которого я избегала, мне действительно было совершенно не до него, в моей жизни всё достаточно сложно и так. Не хотелось иметь еще одного человека как свидетеля моих отношений с мамой, эту сторону моей жизни лучше скрыть.