Непринятие

Швея всё исполнила до последней детали, выглядело это эффектно, я не была похожа на местную, тем более наряд белого цвета вряд ли еще кто-то наденет, а с моей фигурой возможно всё. На распущенные волосы я надела незаметный ободок, открывая свое лицо, и нанесла практически нулевой макияж, что было совершенно не свойственно тому времени. Я представляла собой практически невинную невесту, потерянную во времени.

Маме, на удивление, очень понравилось. Мне оставалось только загореть для контраста, и это будет на даче. Все дачные сезоны были непосильным трудом: надо вскапывать, окучивать, собирать урожай. Работа на земле прививает ценность труда: в конце обязательно будут результаты – урожай. Примитивность жизни в летний период на даче убирает любые импульсы города, направленные на потребление. Всё просто: помыться из шланга для поливки, причем вода одной температуры для всего, туалет на улице, затопить печь, из развлечений только радио. Базовые потребности закрыты, сиди и наслаждайся под кустами смородины, выдергивая сорняки и подпевая. Мне нравилось жить на даче; вообще способ сельскохозяйственного существования полностью мне подходит. Физический благородный труд на свежем воздухе, в робе и калошах – я никогда не стеснялась этого.

На крыше веранды дачного домика шифер впивался в мои кости, но за два дня таких страданий моя кожа уже приобретала шоколадный оттенок. С белым костюмом обязательно должен быть контраст!

Вернувшись с дачи, мама сказала, что на следующей неделе мне нужно ехать поступать, деньги на первый семестр она приготовила, так что нужно узнать, каким транспортом добраться до Хабаровска, и, конечно, позвонить папе.

Каждый раз при напоминании о поступлении меня изрядно тошнило, сердце начинало выпрыгивать из груди из-за внутреннего психологического стресса. Жизнь не дает мне отдохнуть и просто побыть ребенком, как будто детство закончилось в семь лет, а дальше – сплошные испытания на ломку. Я мучила себя едой: мне постоянно хотелось то отказаться от нее, чтобы хотя бы груз пищеварения не обременял мое состояние, то пойти вразнос, сметая любые куски пищи без разбора. Внутри же сидел крик, зажатый между моих ребер, хотелось встать посередине квартиры и просто заорать, представляя атомную взрывную волну, исходящую от меня на всё вокруг, и после полный беспорядок, но мне легко и свободно, и никто больше не хочет мне противоречить – от ужаса вновь испытать этот крик.

Насколько важно подростку общаться со своими родителями и противоречить им (конечно, в разумных рамках), таким образом устраняя конфликт из-за своей обделенности при принятии решений.

Смотря назад, я понимаю, что тогда ситуация в семье казалась мне достаточно конфликтной, но теперь, когда я знаю, что последовало за этим в моей жизни, скажу, что это была лишь разминка, буквально детская игра, так как далее меня ждал кошмар первого этапа взрослой жизни – мне пришлось бороться за собственную сохранность и право на жизнь.

После всего прожитого в «технаре» в Амурске мне хотелось оставить о себе такое впечатление: «У вас не получилось, а я смогла! Смотрите все напоследок, сюда я больше не вернусь и ни с кем из вас больше не увижусь». Мне нужно было эффектное прощание. С садика я знала, что нужно сделать, чтобы парни смотрели на меня влюбленными глазами; благодаря тому, что у меня было немало друзей мужского пола, у меня был ключ к их сознанию, я изучила всё. У них в основном лишь базовые потребности; девчонки – более комплексные создания. Поэтому мой костюм и я запомнимся всем!

Вечер, я готова идти на праздничный ужин выпускного вечера. В зеркале отражение почти невесты, натуральный цвет чистого лица, без тоналки и румян, солнце мне дало всё, что другие рисуют. Слегка нанести тушь и блеск для губ – и достаточно, мокро и невинно! Немного крема, обычного, для увлажнения декольте и плеч. Всё должно выглядеть нежно, не вульгарно. Немного маминых духов на одежду. Тело оставлю с натуральным запахом дачного свежего воздуха, лесной природы и цветов. В нулевых девчонки красились ярко и щедро ввиду завоза разнообразной косметики: после недостатка ее вдруг стал резкий избыток, и женщины стали радостно экспериментировать с макияжем. Также Китай снабжал наш регион модными вещами, и это была полная безвкусица – яркие цвета, как в цирке у клоуна. Летом на улице, если наблюдать из окна за прохожими, могло показаться, что рассыпано советское конфетти. После разрухи, дефицита сырья, криминала обществу нужно было что-то новое, красочное. Хотелось, не боясь, выделиться яркостью и пройти по городу так, как хочется, без последствий нарваться на представителей «общака», которые вечно ходили в кожаных куртках и в серой одежде, как зеки. Бум красок нулевых!

Идти не далеко, поэтому главное – не запачкать юбку. Мне нравилось всё в севильском стиле, это очень гармонировало с моими волнистыми каштановыми волосами. А-ля Испания! Хотя я не знала, где это, и понятия не имела о такой культуре. В то время мало кто из нашего Дальневосточного края мог позволить себе съездить в Европу. Исключительно Китай – таков был туризм нулевых для отдаленных регионов и их обнищавшего народа.

На выпускной вечер я пошла одна, выждав время: хочу прийти последняя, когда уже все сядут за стол; этот эффект им запомнится. Обдумывала каждую деталь моего появления, особенно походку и взгляд.

Белый костюм из шелка в ночном свете переливался отраженными софитами танцпола. При входе, выдержав паузу, подождав, пока все обернутся, я прошла к столу ровной грациозной походкой, с легкой нежной улыбкой. Вау! Взгляды мальчиков оказались зафиксированы на мне, а девочки, как базарные бабки, были просто в шоке. Даже обслуживающий персонал и преподаватели глазели на мой костюм и загорелое тело. Пирсинг из золотой сережки на абсолютно плоском прессе (спасибо даче за физнагрузку!) блистал усыпанными камнями. Я скромно спросила, где мое место, и присела.

– Прекрасно выглядишь, Ксения, шикарный костюм, и загар! Где ты так загорела? – спросила наша ведущая преподавательница.

– На даче! А костюм сами сшили, – скромно ответила я.

Конечно, самые продвинутые девчонки называли меня исключительно по фамилии, желая как бы подзадеть, хотя уже за столько лет меня это устраивало вполне. Тем более после наших «общаковских» разборок все понимали, какие у меня связи, поэтому общение было корректным. Но я запомнила ту ситуацию на всю жизнь; несправедливое унижение группой – на такое способны только гиены. Они смотрели на меня и понимали, что проигрывают: не получилось прогнуть, запугать, унизить…

После всего пережитого в собственном доме, рядом с педофилом Алексом и кухонным боксером Ником, после месяцев одиночества и предательства Крис, разве может еще что-то задеть мою потрепанную душу? Я смотрела на всех, понимая, что им до моего жизненного опыта никогда не опуститься. Глубина моего сознания для такого наивного возраста непостижима. Но сила у меня есть. И сейчас момент моего триумфа! Завершая цикл жизни ребенка, я перехожу во взрослую жизнь.

Танцевать нужно уметь, в зависимости от цели. Даже в танце я должна запомниться своей чистотой. Все парни были исключительно вокруг меня, я манила и в то же время не оказала никакого предпочтения ни одному из них. Выпивка не для меня, так что контроль за сегодняшний вечер не был мною потерян, и я слышала выкрики танцующих в стороне бывших сокурсниц:

– Пятрайтите, иди сюда, – зазывали они меня в совместный круг танца. Оборачивались даже официанты, чтобы увидеть обладательницу столь странной фамилии. Вот именно так я прожила свои школьные годы и период «технаря», со времен Советского Союза, в дальневосточной глубинке, где ранее не было модно выделяться хоть чем-то, даже одежда у всех была фабричной и однотипной. Ранее даже учителя позволяли себе нелестно, с насмешкой высказываться по поводу моей фамилии. А главное – учитель или воспитатель имел право, как и родитель, «наказать», без возможности противоречия со стороны ребенка, относясь предвзято к «не своим» по имени или национальности, дискриминируя их и дистанцируя от общей массы детей. Я всё это помню…

Не отвечая им, я встала в струю танца «Ламбада», где все двигаются змейкой, выкидывая по очереди то одну ногу вперед, то другую. Закрывая глаза, я представляла песчаный белый пляж, загорелых посетителей кафе с коктейлями, смотрящих на горизонт уходящих волн. Открыв глаза, видела бар, отмытый от бывших кровавых разборок криминала, с дешевой выпивкой и сухим куриным окорочком на тарелке. Ну уж нет, это мой последний вечер в данном окружении. Как я от вас устала! Все запомнят меня благодаря моему последнему выходу, а среди парней после будут долгие разговоры о том, кто же был первый между моих загорелых, длинных, ровных ног. А тут их ждет еще худшее: я девственница и собиралась ею оставаться в нашем маленьком городке ввиду того, что все слухи тут очень быстро распространялись, и мне не хотелось грязи по данной теме. Можно быть яркой – и в то же время ничьей. Девственность в восемнадцать лет – это достойно, у меня еще будет время ее потерять, и пусть это случится не здесь. Надежда выйти замуж в чистом состоянии еще оставалась, и я не стремилась дать мужчинам то, что когда-то вожделел Алекс – детскую невинность. После общения с Алексом мое мнение о мужчинах изменилось навсегда: я понимала, к какому конечному результату приводят обычные поцелуи, осознавала банальность мужской физиологии и сохраняла предвзятое отношение к чувству любви, всегда подкрепляемому сексом.

Девочки мечтают о создании семьи, быть любимыми, о первом поцелуе и об очень красивом процессе ухаживания, наделяя заранее выбранного личным чутьем «суженого» придуманными качествами, какие бы они хотели в нем видеть. Фантазерки от рождения. Парни лишь смотрят, насколько доступен субъект собственных эротических фантазий, потому что «канат» стоит и очень хочется, чтобы это было теплое, влажное, упругое место женщины. Биологический пробел после встречи с педофилом остается практически до двадцати пяти лет, если после не будут дети… И там уже будет полная паранойя женщины по отношению ко всем мужским особям – она станет в каждом видеть перверта, покушающегося на ее невинное дитя.

Продолжая играть свою игру, нужно уйти пораньше, оставив загадку для мужского пола, куда же скрылась невеста. Выйдя из бара, я быстро направилась домой. Сказка закончена. Теперь мне предстоит готовиться к более важному событию – отъезду.

Университет

Утро, смотрю в потолок, вспоминая вчерашнее торжество: пришла одна и ушла одна. Обожая диснеевские мультики про разных Золушек, можно научиться многому, иметь контроль над временем и владеть пространством, быть заметной конкуренткой в мире обиженных женщин. Недостаточно быть красивой, хитрость дает большее. Отсутствие эмоциональности в конфликте дает контроль. В мультиках показано, от чего без ума принцы, то есть парни: от легкости, наивности, просящей о помощи женственности, не такой, как все, скромности, непредсказуемости, стройности, свежести, а главное их восхищение – это чему-то новому, ранее никем не постигнутому. Вот и вся сказка.

Когда я жила одна, я пересматривала сюжеты о принцессах, ища там информацию не о том, как выйти замуж за принца («и жили они долго и счастливо»), а о том, как манипулировать мужиками и разбираться в их характере. В «Белоснежке» это мастер-класс. Нужно уметь быть доступной в разговоре, но при этом ускользающей, постоянно исчезающей в пространстве, не давая парню иметь контроль над твоим поведением и фиксацией местонахождения. Пусть всегда ищет взглядом. Это вчера сработало, и я повеселилась, своим ранним уходом оставляя девчонкам шанс позже разобрать горячих парней. Про себя усмехаясь: «Соситесь, но думать вы будете обо мне».

Вот так можно отомстить за изгнание. Забирая мужчин. Женщины без мужского внимания уязвимы. Ко мне не может быть претензий, так как подруг у меня нет, я сама по себе, могу позволить делать всё, что хочу, без отчета перед кем-то. Когда-то я выбрала время, как способ выиграть, и оно настало. Единственное, что остается камнем, – это мои отношения с мамой. Всё остальное теряет свою значимость, когда фокус внимания смещается на наши отношения. Меня захватывает грусть воспоминаний о детстве, осознание, что это неисправимо – у меня действительно после Алекса существовал биологический пробел со сверстниками. Получилось обмануть взрослых, выдавая желаемое ими, но внутри развивался параллельный мир взрослого человека, и росла жажда крика.

Не важно, что будет дальше; скорее, взрослая жизнь даст больше шансов избавиться от крика, но отрезок с семи до восемнадцати лет вернуть не получится. Я никогда не смогу пойти в первый класс с наивным взглядом на окружающих меня представителей мужского пола, уже зная о сексе и боясь остаться наедине с преподавателем, дядей, знакомым мамы, постоянно предполагая, чем это может закончиться. Утверждения психологов, что данная ситуация имеет какой-то шанс на исправление путём «возращения в детство», – враньё и полный бред. В семь лет сидеть рядом с любым мужчиной любого возраста, панически боясь, что может последовать после, причём не показывая это внешне, прикидываясь беспечным ребенком, – если это пережито, то с данной точки отсчета ребенок уже увечен и живет без собственной определённости среди сверстников. Девочка остается сначала с травмой, но по мере прохождения времени этот первый опыт будет волной заполнять ее сознание: запахами, тактильностью, световой обстановкой, как постоянно заезженный сюжет. При вопросе уже во взрослой жизни: «Каким было ваше детство?» – вспомнится сначала именно это, и уже после последует придуманный рассказ для общества. Разность взглядов со сверстниками, внутренний крик от того, что отобрали там, в юном детском теле, мнение о несправедливости мира мужчин и очень большая вероятность развития параллельного внутреннего мира. Нет возможности вернуть беспечное состояние ребенка с полноценной мыслью о защите родителями. Так как после встречи с первертом дитя поймет, насколько это не так, и далее всегда будет рассчитывать только на собственные силы. В маленьком теле будет обитать довольно взрослый расчетливый ум. Самозащита от взрослых будет являться показным поведением: нужно быть таким же, «как все» дети. У меня забрали детство, это очень сложно принять… Скорее невозможно.

Всё это усугубилось и тем, что после моих семи лет мама, ввиду не важно каких обстоятельств, стала более строгой, а порой даже агрессивной. Всё, что было пережито после, мы проходили вдвоем, но в моем случае была нагрузка также в унижающем поведении мамы по отношению ко мне. Всё что-то она от меня требовала, всегда я ей была что-то должна, обязана, и всегда на поле боя одна. А как порой хотелось наорать на всех, встать посередине зала и, открыв гортань, ЗАОРАТЬ, так громко, чтобы ударной волной сбило всё! Каждый нарушивший мои границы просто больше не лез бы ко мне со своими советами и замечаниями. Пусть услышит весь Амурск, что у меня есть голос! Но не принято, чтобы ребенок так выражал свое недовольство, и не важно, какие мотивы, главное – чтоб молчал, терпел, сражался с внутренним «я» и потакал взрослым. Непринятие правды рождает крик.

Тепло в постели. Комната. Сколько помнят эти стены… Мои ночные кошмары с завыванием, сонный паралич, страх темноты, бесшумные слезы, разговоры с подушкой, надежды на возращение папы. Четыре стены, пропитанные моей жизнью, моим запахом.

Предстоит разговор о том, как поступать в университет в Хабаровске; мама точно уже всё организовала, просто нужно выслушать приказ.

Дядя Коля, уже как родной отец, готовил завтрак: «медведь», готовящий пончики с медом, они у него очень вкусно получались. Сам заводил тесто и сам пек, выглядело это так по-домашнему, по-семейному. В полном молчании, с медленными движениями, без беготни и хаоса, всё своевременно успевая. Блаженство наблюдать за такой мужской готовкой. Маленькая кухня и большой домашний мишка. Как маме повезло его встретить…

Мама мылась, так что сначала проглочу пару пончиков с медом, а дальше меня ждет стресс, лучше заранее подготовиться. К жизни нужно относиться только из расчёта на сегодня, завтра может всё измениться, поэтому проблемы решаю только по их поступлении, не накручивая, что дальше. Иначе опять погружусь в суточный сон небытия.

Заходя на кухню, мама взяла ароматный, горячий пончик:

– Ксеш, завтра едешь на автовокзал, за билетами в Хабаровск. Бери туда и обратно. Вечерний рейс, поездка семь часов, одевайся в то, в чём будешь поступать. Утром по приезде сразу отправляйся в университет на вступительные экзамены, оформишь документы и проведешь оплату наличными за первый семестр. Завтра также собирай все документы, необходимые для поступления, а я подготовлю деньги. За сутки поступишь. После отправляйся на автобусный рейс домой в Амурск после обеда, думаю, утра тебе будет достаточно. Поздно вечером будешь уже опять здесь, – сказала мама, прикусывая румяный пончик.

– Хорошо, а как я повезу такую сумму наличными в автобусе? – с испугом потерять деньги спросила я.

– Я думаю, что ты сама решишь этот вопрос, начинай быть взрослой, – сухо ответила она.

Кивнув головой, понятия не имея о том, куда еду и зачем, просто запивая застрявший в горле кусок выпечки водой, я направилась в комнату. Мне понятно лишь одно: за утро в Хабаровске я должна поступить в университет и решить все вопросы с оформлением учебы. Во время всего этого процесса должен приехать папа, и мы должны хоть как-то определиться, кем он будет для меня в последующем – родственником или знакомым.

В следующие дни, выполнив задание по покупке билетов, выбору удобной одежды и сумки, мне нужно было сообщить о дне приезда папе.

– Привет, пап! Это Ксения, – ожидая ответа, покраснела я от своей навязчивости.

– Привет. Ну, когда поступаешь? Уже знаешь? – наводящий вопрос от мужского голоса.

– Да, завтра выезжаю, буду утром в городе, сразу поеду в университет оформляться. Мне предстоит сдать комиссии экзамены, – задумчиво сказала я.

– Как думаешь, к обеду освободишься? – спросил он.

– Да, думаю, да, хотя, честно, не знаю… – запутавшись в мыслях, я что-то пыталась сказать.

– В Тихоокеанский? На экономический факультет? – переспросил он.

– Да, – кратко ответила я.

– Ну, тогда я туда подъеду и сам тебя найду, – сказал он.

– Хорошо, – и мы совместно повесили трубку.

Два человека, ждавшие встречи, каждый со своим воображением, что это будет и как. Интересно, но мне было сложно представить, как это произойдет. Сотового телефона у меня не было, как он собирается меня найти среди всей толпы студентов? Плюс я же могу уехать раньше… Стресс давил на психику, мне нужно держать вызубренные билеты в голове, это в приоритете. Поступить и вернуться.

Автобус, вечер. Вцепившись в сумку, я села около окна. Пытаясь не заснуть, постоянно проговаривала про себя все знания по экономике, маркетингу, статистике и аудиту, смотря в окно на просторы дальневосточной земли. Даже в ночи она прекрасна. Иногда встречались населенные пункты со светом уличных фонарей. Всё как в картинах, замерло во мраке ночи. Луна освещает макушки деревьев в лесу, и чем ниже опускаешь взгляд к земле, тем больше кажется, что вот-вот выпрыгнет тигр или волк, со стеклянным, как зеркало, взглядом, или страшное чудовище. Из мглы видно лишь коряги и сухие кусты. Наблюдаю, но не сплю. Никогда не ездила в Хабаровск…

Город на восходе встретил небольшим июньским сырым туманом. Мои распущенные волосы от влажности распушились в львиную гриву, и нет даже резинки, чтоб хоть как-то это собрать в пучок. Времени мало, надо добраться до университета, а это еще та задача: нет ни карты, ни информации, на каком автобусе ехать и в какую сторону… Господи, я уже хочу домой, на дачу!

Не замечая, как, на автопилоте с фортуной в обнимку я добралась до здания университета. Вот это помещение! Один парадный вход напоминал полностью здание «технаря». Куча народа, все куда-то бегут, я стою и рассматриваю желтую архитектуру стен с белыми рельефными вставками. Ну и дверь!

В общем, после моего прошлого – это как оказаться в другом измерении. С «прической льва», достаточно длинной гривой, я направилась в приемную комиссию. А там… Толкнули туда, сюда, и вот уже и фото сделано, и документы взяли, стою перед дверью для экзаменационного подтверждения моих знаний и сокращения обучения на один год. После спецподготовки по направлению можно было поступить на второй курс университета, что для моей мамы было выгодно в экономическом плане.

Понимаю безвыходность ситуации, никого больше рядом с дверью нет. Я зашла, передо мной сидело пять преподавателей, находящихся в совершенно спокойном утреннем полусне. Видимо, сегодня мне придется задать им ритм на день. Ответы на все заданные вопросы по экономике стремительно вылетели из моего рта. Долго меня не мучили, сказав:

– Всё понятно, отлично. Первая – значит, вы всё знаете. Приняты. Оформляйтесь, – и я вышла.

Оформляя договор в кабинете, чувствую чей-то взгляд сбоку… Поворачивая медленно голову, с голодным прищуром смотрю в дверной проем. Стоит папа, наблюдает, как я заполняю документы. Я опустила взгляд в пол, после на договор и поставила подпись. Отдав деньги за семестр (это было последняя выполненная задача), направилась на выход.

На крыльце стоял папа, улыбаясь. Приятно, когда тебя ждут, хотя пока что я даже не пила воды. Сев в автобус, не позволила себе даже вздремнуть, мне реально хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, поэтому по прибытии в Хабаровск единственное, что я хотела, – это поступить и заплатить. Поэтому, когда увидела папу, мне стало теплее на душе: я здесь не одна.

Мы медленно пошли к дороге, где была припаркована его машина. Внутри сидел папин друг. Честно сказать, меня это напрягло – сидеть сзади, не зная, кто эти два мужика и какие намерения у них в голове. Папа рассказывал другу, как нашел меня и какая я умница – поступила сразу на второй курс. Смеясь, они вгоняли меня в неудобное положение, мне было тошно только потому, что я не знала их. Папа – да, это мой отец, но столько лет прошло, пока ничего не понятно. И тут рядом с ним сидит человек, похожий на чеченца, с бородой, посматривая в зеркало дальнего вида на меня. Опасная ситуация для молодой девушки, только что приехавшей в новый незнакомый город. Удивить они меня вряд ли смогут, потому что я уже осведомлена, что порой мужчины ждут от женщины. Грязные мысли о происходящем, спасибо Алексу.

– Хочешь кушать? На, держи беляш, – протянул мне еду папа.

– Газировка там, на заднем сиденье, посмотри, – сказал его друг.

– Спасибо, – ответила я.

Приняла первую за утро пищу, и тело потеплело, начало спадать напряжение с плеч, но грудь оставалась зажатой. Наблюдала со стороны за папой и его движениями, чтобы почувствовать родное, что-то запылившееся в детской памяти. Это действительно он, не изменился. Всё такой же худой, блондин.

– Итак, сейчас поедем к Косте. Покушаем. После отвезем тебя на автовокзал, рейс через три часа, так что время есть, – сказал папа.

– Да, – я качнула головой. Сердце билось, словно пробежала пару километров; видимо, стресс в теле продолжается.

У Кости был частный дом, с туалетом на улице и заброшенным огородом. Дом с печью, как по старинке, уютно. Его жена нам накрыла на стол. Пока хозяева суетились с тарелками, мы с папой разговаривали.

– Скажешь маме, что учебу оплачивает она, а все остальные расходы по Хабаровску мои, – наклонился ко мне он. – Ты же поступила на…

– Экономический. Экономика грузовых перевозок, – уточнила я.

– А, логистика, ну и отлично, – обрадовался он.

– Мама так хотела, – грустно ответила я.

– Понятно, – со стеклянным взглядом посмотрев на меня, он подал хлеб.

Еда не запомнилась, так как я находилась в каком-то трансе небытия. Не так я представляла нашу встречу, не такой сюжет. Опять, как разменная монета, я посередине в этой давней конфронтации людей.

Значит, не умер, не убили. О себе он не сказал ни слова. Знает ли он, что числится мертвым и имеет собственную могилу? Я смотрела на него, раздумывая о том трупе, который нашли с его паспортом на берегу моря во Владивостоке. Тогда кто тот мужчина, разбухший от соленой воды? Там что-то произошло, судя по тому, что Владивосток в девяностые был достаточно кровавым в своих криминальных разборках, и помимо местного «общака» там были другие группы из других стран, также строящие бизнес нелегальным способом. Портовый город всегда имеет сложную структуру и организацию, а тем более во времена спада политического давления и процветания «крышевания» и спекуляции, как в Америке итальянские мафии в период «сухого закона». Весьма похожая ситуация. Если папа принадлежал к одной из мафий, значит, когда ему стало удобно быть мертвым, об этом сообщили и нам. Видимо, были причины его неприезда в Амурск; я отметила, что товарищ называет его другим именем – Олег, хотя мой отец – Альгирдас. Молча наблюдала за его телодвижениями. Он был в рубашке с коротким рукавом, на правой руке шрам от сквозного ножевого ранения. В принципе он всегда по телосложению был «сухостоем», без множества протеина в мышцах, но всё же его грудная клетка была слишком сильно вдавлена вовнутрь. При наклоне, сквозь приоткрытый воротник, в районе солнечного сплетения был виден шрам от огнестрельного оружия, что, видимо, и деформировало грудину и рёбра. Всё это подтверждало лишь одно: в его прошлой жизни не было места ребенку. Путь, который прошел литовец в криминальные годы в России, он запомнит навсегда, и главное – это жизнь в тени. Имя он себе придумал другое, русское, его друг не знает, что он из Прибалтики, из Литвы. Друг ли это?..