Искра души

И засунула в рот быстро и начала активно жевать, чтобы наверняка не вышло. Сначала было только горячо. Так, что язык захотел отвалиться. Потом вкус. Не такой уж страшный, если честно. Жирный, плотный, чуть жёсткий. Больше на оленину похоже, чем на что-то чудовищное. Но мозг, разумеется, вспомнил морду и хвост у носа.

Желудок качнулся.

Я зажмурилась, сосредоточившись на одной задаче, проглотить.

Не на том, что это за зверь. Не на том, где он бегал. Не на том, что он бы сделал со мной, если бы Давиан не…

Проглотить.

Кусок прошёл по горлу, тяжёлый, как камешек, упал в желудок. И я секунд пять сидела с закрытыми глазами, держась за шампур так, будто это была последняя опора. Желудок нервно заворочался… и замолчал.

— Ну? — осторожно спросила Айза.

Я открыла глаза.

— Жива, — хрипло сказала я. — Пока.

— Поздравляю, — Рейвен поднял большой палец. — Ты официально перешла на диету “что не съело тебя, то съешь ты”.

— Не привыкай, — предупредила я, фыркнув. — Это не значит, что я буду просить добавки.

Я снова взглянула на шампур, потом на тушу, лежащую чуть поодаль, потом на Давиана.

Он смотрел не так, как обычно. Без насмешки. Без того вечного “ты только мешаешь”. В его взгляде было что-то вроде… осторожного одобрения. Как будто я сдала маленький экзамен для тех, кто ходит рядом с тьмой.

— Неплохо, — сказал он просто. — Для начала.

— Если вы скажете ещё раз “для начала”, я укушу уже вас. — Я закатила глаза.

— Угроза зафиксирована, — кивнул он. — Но для этого тебе нужно сохранить силы.

— Значит, придётся есть, — мрачно подытожила я.

— Вот видишь. Уже мыслишь как человек, который собирается выжить. — Айза усмехнулась.

Я откусила ещё совсем чуть-чуть, наэтот раз было легче. Чуть-чуть совсем. Святые небеса, какой ужас, но святые небеса, какой всё-таки вкусный ужас, когда ты сутки маялась в дороге и ночью тебя чуть не съели.

Если бы мне кто-то месяц назад сказал, что я буду сидеть у костра, жрать теневолка и спорить с тёмным драконом о пользе этой трапезы… я бы в лучшем случае засмеялась. В худшем, велела лекарю проверить его на повреждение головы.

А сейчас я просто жевала. И думала, что, возможно, это и есть первый настоящий шаг из того мира, где мясо приносят на серебре, в тот, где ты сам должен решить, либо станешь кормом, либо будешь тем, кто доживёт до следующего утра.

—Уже мыслишь как человек, который собирается выжить, — сказал спокойно Давиан жуя,

— “Уже мыслишь как человек, который собирается выжить,” — передразнила я, вытянув голос. — Может, я хотела жить, а не выживать.

Костёр треснул, будто тоже возмутился. Айза замолчала, прикусывая лепёшку. Рейвен поднял брови, ожидая.

Давиан не сразу ответил, он сидел так, как будто и не ест совсем просто держит в руке кусок мяса, время от времени откусывая, по привычке, а не из нужды.

— Жить, — медленно повторил он. — Что это для тебя?

— Не это, — я мотнула головой, обвела рукой всё вокруг, тушу теневолка, дым, камни, свою перебинтованную ногу. — Не вот это вот “съешь или тебя”. Не считать трупы по дороге. Не выбирать, кого оставить умирать, потому что “мешает плану”. — Я отломила крошечный кусочек от лепёшки, покрутила в пальцах. — Жить — это… — я поморщилась, подбирая слова, — просыпаться и не думать, с какой стороны сегодня выпадет смерть. Спорить из-за платья, сидеть на балконе, ругаться с братом, потому что он забыл, что обещал. Жить это когда самая большая проблема дня, это чья-то сплетня на приёме.

— Ужас, кошмар, трагедия. — Рейвен фыркнул.

— Не всем обязательно жить на линии Разлома, — огрызнулась я. — Кто-то должен и в нормальных домах жить. — Я подняла взгляд на Давиана. — Вы когда-нибудь так жили? Не “служили”, не “воевали”, не “охотились”, а просто… жили?

Пауза вытянулась.

Огонь шуршал, жир от мяса шипел на огне, ветки где-то наверху перешёптывались ветром. Пахло дымом, мясом и чем-то ещё от него, холодом, металлом.

— Очень давно, — сказал он наконец. — Настолько, что я помню не ощущения, а… тени от них. — Он чуть скривил губы. — И даже тогда это было вперемешкуъ У нас “жить” и “воевать” не стояли в разных углах.

— Удобно. Не надо выбирать. — хмыкнула я махнув палкой с мясом.

— Наоборот, — спокойно произнёс он. — Это значит, что выбора нет вообще.

— Так вот, — упрямо сказала я. — Я хотела жить. А вы меня выволокли в этот свой мир, где нужно выживать.

— Леона, — вмешалась Айза, мягко, но твёрдо. — Ты сама сказала “согласна” перед королём.

— Я не знала, на что соглашаюсь, — рявкнула я. — Это называется “подмена понятий”!

— Это называется “взрослая жизнь”, — вставил Рейвен. — Никто никогда не знает, на что соглашается.

— Ты мне не помог, — прошипела я. — Спасибо.

Я снова повернулась к Давиану.

— Вы же могли не брать меня, — продолжила я. — Нашли бы в Лисмаре какого-нибудь своего Пастыря. Или вообще оставили бы всё как есть, пусть другие разбираются.

— Могли, — согласился Давиан, посмотрев прямо. — Могли бросить этот мир гнить самому. Я, честно говоря, первые двести лет примерно так и думал.

У меня глаз дёрнулся.

— Простите, первые двести? — переспросила расширив глаза в шоке. — Это вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — спокойно ответил он.

— Святые небеса, — пробормотала я, нервно хмыкнув. — Ладно. Пропустим момент, где я пытаюсь осознать вашу старость.

Айза тихо усмехнулась, откусив лепешку. Давиан чуть наклонился вперёд, подбрасывая в огонь ветку.

— Разница между “жить” и “выживать”, — сказал он, глядя на пламя, — в том, что “жить” это роскошь, которую можно себе позволить после того, как ты научился не умирать каждое утро. — Он поднял на меня глаза. — Ты говоришь “я хотела жить”, хорошо, но если Разлом прорвётся дальше, никому уже будет хотеться. Ни тебе, ни твоему отцу, ни Каролине, ни тем, кто танцует на ваших балах.

Слова легли тяжело, по правде слишком честно. Я стиснула зубы, дернув щекой.

— Удобно, — выдохнула. — Прикрывать своей тьмой слова “ради мира”.

Он чуть усмехнулся, без радости.

— Мне? Прикрывать?

На секунду в его глазах мелькнуло что-то… открытое. Обнажённое.

— Леона, — тихо сказал он. — Я последний, кто не живет… Я существую, — продолжил он так, будто констатировал погоду. — Работаю. Убиваю. Иногда спасаю, когда вынужден. Но “жить”, как ты это описала… — он покачал головой. — Это не про меня. Я не просыпаюсь с мыслью “какой сегодня бал”. Я просыпаюсь с списком того, что нужно уничтожить, чтобы не проснуться посреди криков.

Я поймала себя на том, что перестала дышать.

— И всё равно, — упрямо сказала я, — вы требуете от меня “выживать”, а не жить.

— Потому что другого пути к твоему “жить” сейчас нет, — жёстко ответил он. — Сначала ты научишься не падать в обморок при виде кровавого мяса и не орать, когда тебя лижет теневолк. Потом удерживать душу на границе. Потом смотреть в Разлом и не ломаться. —Он чуть наклонился вперёд, его голос стал тише, но от этого сильнее. — И если мы в этом справимся, однажды ты сможешь сидеть в своём дворце и ругаться из-за платьев. И никто не придёт с той стороны, чтобы вырвать тебе сердце прямо на балу.

Слова ударили в самое то место, где ещё жила девочка, которая действительно любила выбирать платья. И не думать, дойдёт ли до Шинарии следующая волна чудовищ.

Я опустила взгляд.

Костёр шуршал. Мясо шипело. Лес вокруг жил своей жизнью, не подозревая, что мы тут спорим о смысле существования.

— Может, я вообще не дойду до этого “однажды”, — упрямо пробормотала я. — Может, меня съест какой-нибудь следующий теневолк или твой Разлом сожрёт с одной попытки.

— Может, — спокойно согласился он. — Может, тебя убьют до того, как мы найдём способ закрыть эту дыру. Может, меня разорвёт собственный Пожиратель раньше, чем мы дойдём до Эйр-Шина. — Он пожал плечами так, будто говорил о том, что может пойти дождь. — Но если мы не попробуем, у всех остальных даже шанса не будет.

— Опять “у всех остальных”. — закатила я глаза раздраженно.

— Ты сама сказала “жить, а не выживать”, — напомнил он. — Так вот, твое “жить” упирается лбом в мое “выживать”. —Он откинулся назад, опираясь плечами о камень. — И да, пока ты с нами, я буду требовать, чтобы ты выживала. Чтобы не превращалась в ещё одну неживую красивую историю, которой будут пугать детей.

Рейвен, который всё это время внимательно нас слушал, наконец встрял:

— Перевожу на человеческий, Наше темнейшество настолько задолбалось терять людей, что пытается сделать из тебя не просто красивую фрейлину, а инструмент. Рабочий. Надёжный. Кусается, пищит, но работает.

— Спасибо, — скривилась я. — Я всегда мечтала быть полезной как молоток.

— Лучше быть молотком, чем гвоздём. — Айза тихо хмыкнула.

Я задумалась.

Это, конечно, отвратительное сравнение. Но… честное.

Бросив в огонь крошку лепёшки, я смотрела, как она чернеет, скручивается, исчезает.

— И всё же, если мы вдруг переживём весь этот кошмар, я всё равно хочу жить. Не “существовать после славной битвы”, не “быть героиней хроник”, а жить. Я хочу снова выбирать платья. Я хочу орать на Каро, потому что она украла мои ленты. Хочу спорить с отцом, что я не обязана выходить замуж за каждого придурка с титулом. — Я подняла голову. — И если после этого всего окажется, что я снова только выживаю, я буду считать, что вы меня обманули.

Он посмотрел на меня долго.

— Договорились, — неожиданно сказал он.

— Что??

— Если мы закроем Разлом, — чётко произнёс он, — и мир перестанет вонять гарью и кишками, я лично приеду в твою Шинарию, сяду на твой балкон и буду следить, чтобы ты жила, а не придумывала себе новые войны.

У меня где-то внутри всё нелепо дёрнулось.

— Это угроза или обещание? — спросила осторожно.

— Это… — он чуть задумался, — договор.

— Невероятно. Наше темнейшество только что добровольно подписалось на шинарийский балкон. — Рейвен прыснул.

— Я запишу это как побочный эффект, — усмехнулась Айза.

Я фыркнула, но почувствовала, как тисками сжимавшая грудь тяжесть чуть ослабла.

— Хорошо, — буркнула я. — Договор. Вы делаете так, чтобы у меня вообще был мир, в котором можно жить, а не только выживать. А я… — Я замялась.

— А ты? — прищурился он.

— А я, — нехотя сказала я, — пока придётся… выживать. — Слово давалось тяжело, как первый кусок мяса. — Но, если увидите, что я превращаюсь в такую же… — я махнула на него рукой, — боевую тварь без “жить” имейте в виду, я вас тоже укушу.

— Отмечено, — Уголок его рта дрогнул. — Если ты станешь похожа на меня, это будет моя личная неудача.

— Редкий случай, когда мы согласны, — вздохнула я.

Огонь треснул, выбросив вверх искру. Утренний воздух становился чуть теплее. Лес вокруг жил, как ни странно, обычной жизнью, птицы, шорохи, свет.

Я откусила ещё маленький кусочек мяса, уже почти без тошноты кстати, успех.

Выживать, всё ещё мерзкое слово. Но сейчас, на этом камне, с их голосами вокруг и теневолком в стороне, оно впервые перестало звучать как приговор.

Больше как временная ступенька.

И где-то очень-очень далеко, на другом конце дороги, всё ещё маячило моё “жить”. Если мы, конечно, дойдём.

Глава 11. Давиан

Мы шли через лес Шинарии. Тропы здесь не такие, как у нас в Идире, не рваные шрамы по земле, а аккуратные, натоптанные веками солдат и охотников. Хвойные стволы тянулись вверх ровными колоннами, пахло сухой травой, старой смолой и чем-то ещё… домашним. Неприятно домашним.

Я шагал первым. Привычный темп, шаг в шаг с дыханием. Слушал лес, где скрипит ветка, где бежит зверь, где воздух меняет плотность. Пожиратель внутри вяло дремал, после ночи сытый, удовлетворённый. Это было возможно только здесь, вдали от Разлома. Долго так не будет.

— Пожалуйста, можно помедленнее… — прозвучало у меня за спиной почти жалобно. — У меня нога ещё болит, и я не имею длинные драконьи ноги.

Я невольно усмехнулся.

Вот это новость.

Она утром ещё пыталась грызть меня за живое мясо, а сейчас уже торгуется за темп марша.

Я не сразу обернулся, сначала сделал ещё три шага, давая себе время. Потом всё-таки сбросил скорость и остановился, переведя взгляд через плечо.

Леона ковыляла по тропе с видом оскорблённой вселенной. Плащ перехвачен на талии ремнём, чтобы не волочился, подол платья уже в пыли и хвое, бинты на щиколотке выглядывают из сапога. Лицо упрямое, лоб в лёгком поту. И да, ноги короче.

— Ты не имеешь длинные драконьи ноги, — поправил я сухо. — Это правда.

— Удивительно, что хоть с этим мы согласны, Ваше Темнейшество, — выдохнула она, опираясь на ближайший ствол. — А нога… правда болит.

Рейвен за её спиной изобразил страдальческую мину:

— Намёк понят. Длинноногие, замедляемся, у нас тут деликатный человеческий груз.

— Я не груз, — огрызнулась она Зыкину в на него своими топазами. — Я… представитель Шинарии.

— Представитель, который сейчас вот-вот представит нам свой лоб об ближайший камень, — пробормотал он.

Айза обошла Леону, оценивающе скользнув взглядом по её походке.

— Болит, но не ломается, — констатировала она. — Шаг делаешь правильно, сустав не выворачиваешь. Молодец.

Леона скривилась, сморщив моську:

— Я не щенок, которого хвалят за то, что он не упал в миску.

Я наконец развернулся полностью, опершись ладонью о сосну. Ствол под ладонью был шершавым, кора осыпалась мелкими чешуйками.

— Никто не заставляет тебя идти в нашем темпе, — сказал я ровно. — Можешь вернуться.

Она вскинула голову так резко, что пряди цвета пшена выбились из косы.

— Куда? — прищурилась. — Домой? В столицу? В новый бальный сезон?

— В любой шинарийский гарнизон, — пожал я плечами. — Они с радостью доставят тебя обратно к папе-генералу. Бумаги у тебя есть, печати тоже.

— А вы пойдёте дальше? — голос прозвучал спокойно, но пальцы на плаще сжались.

— Да, — ответил я без пафоса. — Мы не можем позволить себе марш в темпе хромающего Лоленка.

— Не называйте меня так, — прорычала Леона дернувшись. — Я уже просила.

“Это мамино.” — вспомнил я её вчерашнюю фразу. Мамино, а значит, туда не лезть.

— Хорошо, — согласился я. — Хромающей леди.

— Лучше уж курица, — фыркнула она, Рейвен тут же прыснул.

— Лолёнок Хромающий, — мечтательно протянул он. — Новая легенда Шинарии.

Айза тихо закашляла или засмеялась, не знаю. Я поднял руку, обрывая их.

— Слушай внимательно, Леона, — сказал я ровно. — Нам нужно дойти до Лисмара. Там первое место, где ты сможешь учиться и не умереть в процессе.

Я сделал шаг ближе, чтобы видела не только мои слова, но и глаза.

— Если мы будем ползти, подстраиваясь под тебя, мы не успеем. Поняла?

— Выживать, да, — мрачно буркнула она. — Я уже запомнила вашу мантру.

— Рад, — кивнул я. — Но выживание начинается с темпа. — Я перевёл взгляд на её ногу. — Сколько ты ещё можешь идти так?

Она подумала, честно и я это оценил. Не “ой, не знаю”, не “я хрупкая”, а действительно прикинула расстояние.

— Часа два, — нехотя сказала. — Потом начну материться вслух и падать чаще, чем вы мне позволите.

— Честно. Люблю таких. — Рейвен одобрительно фыркнул.

— Тебе нельзя любить, ты опасен, — отрезала она, но уголок губ дрогнул.

Два часа.

Мне нужны были три до следующей точки, где мы могли бы уйти с дороги так, чтобы нас не нашли случайным шинарийским патрулём.

Пожиратель внутри лениво шевельнулся, «оставь слабое, иди дальше.»

Я стиснул зубы. Он будет учиться терпеть не меньше её.

— Хорошо, — сказал я, кивнув медленно. — Меняем темп.

Троица удивлённо уставилась на меня, будто я вдруг сообщил, что мы сворачиваем в ближайшую таверну, пить сладкое вино.

— Айза идёт впереди, — продолжил я, распределяя. — Темп её. Под человека, не под нас. Рейвен тыл, смотри, чтобы никто не потерялся и не свалился в овраг.

— А вы? — подозрительно спросила Леона. — Что будете делать вы, Ваше Темнейшество?

— Раздражаться и слушать лес, — ответил я. — То, что умею лучше всех.

— И всё-таки, — вмешался Рейвен, — почему мы подстраиваемся?

Неожиданное проявление гуманности, я бы сказал.

Я посмотрел на него так, что он на секунду умер взглядом и воскрес.

— Потому что, — медленно произнёс я, — если она сейчас перегрузит ногу, завтра мы потеряем день. А день - это минус один шанс закрыть Разлом до того, как он доберётся до ваших любимых шинарийских городков. — Я повернулся обратно к Леоне. — Мне проще идти медленнее сегодня, чем тащить тебя на себе завтра. Я люблю эффективность, не людей. Не обольщайся.

— Вот это вы сейчас очень… романтично выразились. — Она скривилась, махнула раздраженно рукой.

— Это максимум романтики, который ты от него получишь, — хмыкнул Рейвен.

— И слава богам, — отрезала она.

Мы двинулись дальше, уже в ином порядке. Айза впереди шагала так, как ходят те, кто умеет считать расстояние не только ногами, но и головой, ровно, не рвано, не слишком быстро, но и без жалости. Леона за ней шла осторожно, но не волочась. Я сместился чуть в сторону, параллельным курсом, чтобы видеть и тропу, и её краем глаза.

Медленнее.

Лес вдруг стал громче. На высоком темпе не замечаешь мелочей, только угрозы. А сейчас всё лезло в слух, щёлканье невидимых птиц, жужжание насекомых, далёкий вскрик какого-то зверька.

— Вы так смотрите, будто собираетесь меня съесть, — вдруг сказала она, не оборачиваясь.

— Я оцениваю походку, — спокойно ответил я. — И угол, под которым ты ставишь ногу.

— Я женщина, а не лошадь на ярмарке, — проворчала Леона. — Можете перестать сверлить меня взглядом?

— Нет, — честно сказал я.

Рейвен за спиной тихо захихикал.

— Зато не называю тебя курицей, — добавил я. — Уже прогресс.

— Вы всё равно думаете это, — фыркнула она. — У вас это на лице написано.

Думаю, что ты жива, несмотря ни на что, — мелькнуло, но не сказал.

— На моём лице много чего написано, — ответил я лениво — Ты ещё не умеешь читать по-драконьи.

Она дернула плечом, шагнув через корень.

Я заметил, как она чуть сбила дыхание. Не от боли, от… раздражения.

— Зато я умею читать по-человечески, — сказала Леона. — И по-человечески вы ведёте себя… странно. Сначала ломаете повозку, убиваете всех, решаете за меня, а потом вдруг подстраиваете темп, объясняете про Разлом и даже слушаете, когда я говорю, что хочу жить, а не выживать.

— И что в этом странного? — спросил я, подняв бровь.

— Вы не последовательны, — объявила она, словно это преступление.

— Добро пожаловать в реальный мир, л… Леона, — Я усмехнулся.

—Последовательны только мёртвые. Они всегда лежат там, где их положили.

Она заткнулась на пару шагов. Лес вздохнул ветром между стволов.

— Всё равно, — буркнула Леона через минуту. — Спасибо.

Слово прозвучало так, будто её заставили его проглотить, а оно всё равно вырвалось. Я приподнял бровь:

— За что именно? За то, что не позволяю тебе сдохнуть от собственного упрямства?

— За то, что идём медленнее, — сквозь зубы уточнила она. — И… — она чуть сжала губы, — за теневолка.

Я пожал плечами, как будто это ерунда. Хотя Пожиратель внутри довольно шевельнулся, он любил, когда его работу признавали, даже если не вслух.

— Я не ради благодарности сломал ему шею, — сказал я.

— Я знаю, — отозвалась она. — Поэтому и говорю “спасибо”.

На миг лес показался тише. Я отвёл взгляд вперёд, на тропу.

Жить, не выживать.

Она ещё не понимает, насколько это сейчас роскошь. Но хотя бы говорит об этом, в не молчит, не делает вид, что ей всё равно. Это хорошо. Пастырь душ, который не держится за свою, плохой инструмент.

— Не привыкай, — бросил я. — К медленному темпу, к моим “спасибо не нужно” и к тому, что я ломаю шеи твоим кошмарам. Дальше будет хуже.

— Я уже привыкла, что с вами всё “хуже”, — отозвалась она. — Зато это честнее, чем “всё будет хорошо, леди”.

Я краем рта усмехнулся.

В этом мы, кажется, действительно были одинаковы, ненавидели дешёвые обещания.

Мы шли дальше, через лес Шинарии тёплый, пахнущий домом для неё и чужим миром для меня. Шли медленнее, чем мог бы я, быстрее, чем хотела бы её нога.

Она махнула рукой так небрежно, будто речь шла о прогулке до ближайшей лавки, а не о походе через полконтинента.

— Ну раз мы теперь куда-то там идём… — пробурчала она, наклоняясь за подходящей палкой.

Подобрала суковатую, почти своего роста, опёрлась, проверила вес, пару раз шагнула.

— Ммм, удобно, — удовлетворённо отметила и, хромая, двинулась дальше. — Расскажите мне про этого своего повелителя душ.

— Пастыря душ, — машинально поправила Айза.

— Не важно, — отмахнулась Леона. — Всё одно. Если вы называете мою паранойю с бабочками великим даром… — она скривилась. — Какое-то безумие — называть паранойю великим даром.

Я усмехнулся, покачав головой.

Лес шумел себе над нашими головами, хвоинки шептались, где-то вдали кричала птица, а мы обсуждали, как приличные люди, кто у кого в голове сумасшедший.

— Начнём с того, — глухо начал я, — что “повелитель душ” звучит так, будто ты должна сидеть на троне из черепов и раздавать приказы умершим.

— А я не должна? — живо уточнила она. — Уже скучно.

— Ты с трудом командуешь собственной ногой, — отрезал я. — Оставим мир мёртвых в покое.

Рейвен хохотнул, откинув голову назад.

— Пастырь душ, — продолжил я, — не командует, а направляет.

— Как пастух овец, — подбросил Рейвен. — Только овцы светятся и вылетают из груди.

— Очень образно, спасибо, — простонала Леона. — Теперь я точно не усну.

Айза усмехнулась, но кивнула:

— Сравнение не худшее.

Я шагнул ближе, чтобы идти почти наравне с ней. Темп всё ещё был человеческий, сбивающе медленный, но к нему уже можно было привыкать.

— Старик, у которого мы были, — сказал я, — был самым старым Пастырем из тех, что ещё дышали.

Она дернулась, сжала пальцы на палке.

— Тем, у которого из груди… — она помахала свободной рукой, рисуя в воздухе круг, — выпорхнула голубая бабочка?

— Да, — кивнул я. — Именно.

Перед глазами вспыхнуло, сухая грудная клетка, последний хрип, лёгкое, почти комичное “опа, смотри, смотри” от Рейвена и голубой мотылёк, не желающий признавать, что тело кончилось.

— Он не всегда видел их бабочками, — добавил я. — Говорил, в молодости души были для него просто световыми пятнами. Потом чем старше становился, тем чётче становился “рисунок”.

— И что это значит? — насторожилась она. — Что у меня всё станет ещё хуже?

— Это значит, — вмешалась Айза, — что твой мозг ищет форму для того, что не умеет объяснить.

Я кивнул, на слова сестры впереди:

— Пастырь душ чувствует момент, когда что-то внутри человека… отпускает. Не сердце, не лёгкие. Что-то глубже. — Я слегка коснулся пальцами груди, чуть выше характерной точки. — У старика это было как свет, который вытекает, у тебя это бабочка, пытающаяся улететь. У кого-то это могут быть птицы, дым, нити. Форма не важна. Важно то, что ты видишь и можешь… вмешаться.

Она шла пару шагов молча, палка негромко постукивала по корням.

— Вмешаться, это как тогда? — тихо спросила она. — Когда капитан… — Голос дрогнул, но не сломался.

— Как тогда, — ответил я ровно, коснувшись коры дерево, проходя дальше — Ты не вернула его к жизни, Леона.

— Я это поняла, — резко бросила она. — Он всё равно умер. Я думала… хотя бы что-то…