Тень Элларии

— Я всегда жил обособленно. А тут прям… все так привязались.

— Это дружба, Ноа.

— Наверное, это должно быть грустно.Я тут не задержусь.

Не задержусь… Как и я. Я высвободиларуку из его ладони и отшагнула в сторону, ощущая, как щёки снова загораются.

— Я не хочу к тебе привязываться.

— А обязательно привязываться?

— Это от меня не зависит.

Ноа остановился. Мы оба замолкли, не сводя друг сдруга глаз. Внутри всё переворачивалось, а я сомневалась в словах, которыетолько что произнесла.

— Это будет тяжело… — выдохнул он, делая несколько шагов ближе, и мягко коснулся моей щеки. Я вздрогнула, но не отошла, от егоприкосновения по всему телу прошла дрожь.

Вторая рука Ноа легла на мою талию, и он резконаклонился ко мне. Его губы коснулись моих, и всё вокруг исчезло: шум города,запахи, свет. Был только он, его дыхание, тепло, сердце, стук которого совпадалс моим.

Я замерла на мгновение, сначала непонимая, как реагировать. Потом подалась вперёд, сливаясь с ним в поцелуе.Внутри всё запульсировало, словно яркая вспышка огня, пронизывая грудь, живот испину. Я чувствовала, как каждый нерв напрягся и одновременно расслабился, какбудто всё моё тело перестало быть моим и принадлежало этому мгновению.

Ноа держал меня крепко, уверенно, иэто ощущение безопасности смешивалось с волнением и лёгким страхом. Ячувствовала его дыхание на губах, оно казалось одновременно горячим иуспокаивающим.

Внезапно он мягко, но решительноотстранился, разорвав поцелуй. В груди осталась странная пустота, болезненная и сладкая.

Яоткрыла глаза, встречая его взгляд — затуманенный, полный тихой тоски, словноон не хотел прерывать этот момент.

Я чувствовала, как внутри меня всёещё трепещет, будто оттого, что поцелуй оставил след, который не исчезнет такпросто.

—Нам… не стоит больше этого повторять,— я нашла в себе силы отступить. Сердце колотилось где-то в горле.

Ноа неспешно выпустил меня из рук,он казался неожиданно встревоженным.

— Извини…

Нет, нельзя так… Нужно уйти,спрятаться, я принцесса, мне не позволено вести себя так. На глазах навернулисьнепрошенные слезы.

— Япойду, — я развернулась и почти бегом бросилась прочь из переулка. Услышав заспиной его шаги, я сорвалась на крик: — Не смей идти за мной!

Глава 11. Ноа

Я стоялнеподвижно, глядя вслед удаляющемуся силуэту Виолетты, и отчаянно пыталсясовладать с собой. В груди бушевал пожар, горло сдавливало невидимой петлёй, апальцы мелко дрожали, будто я только что избежал смертельной опасности. Это небыло физической болью, и осознание этого пугало сильнее всего. Я привыкраспознавать угрозу, привык к ранам, измождению и холоду, но это чувство неимело названия в моём мире.

Яне думал, что когда-нибудь смогу ощутить нечто подобное. Мне казалось, что всёмоё существо вдруг распахнулось настежь, словно я слишком долго томился втёмном подвале и внезапно оказался под палящим солнцем. Или, быть может, делобыло не в мире, а во мне самом.

Её взгляд, её улыбка, тёплые ладони,хрупкое тело, дыхание — всё это будто вскрывало во мне слои, о существованиикоторых я даже не подозревал. Достаточнобыло просто видеть её, чтобы реальность вокруг становилась плотной, насыщеннойи пугающе живой. Я поддался этому искушению, позволил волне захлестнуть себя,на мгновение забыв, кто я такой и почему не имею права на подобные слабости. В итогеона ушла. Сбежала. Наверняка почувствовала, что со мной что-то не так. Так же,как чувствуют некоторые люди — особенно восприимчивые ко всему сущему.

Вряд ли будет лучшим решениемоставаться наедине с этим хаосом внутри. Мне требовалось отвлечься, вернуть контроль над разумом, пока яокончательно не потерял почву под ногами. Я развернулся и зашагал обратно втаверну.

—Ну и где вы пропадали? — первым подал голос Томас, едва я приблизился к столу.— Мы решили, что вы дезертировали.

—Ага, — подхватила Августина. — Виолетта испарилась, ты тоже. Что стряслось?

—Поругались? — Филипп прищурился.

—Или это было маленькое свидание? — усмехнулась Мелисса, но в её тонепрорезалась напряженная нотка.

Я не ответил ни на один вопрос. Простомолча взял со стола стакан, покрутил его в пальцах и сделал большой глоток.Алкоголь привычно обжёг горло, разлился теплом по телу, расслабляя мышцы и притупляя усталость. Обычно этого хватало, чтобы приглушить всё лишнее. Значит,должно было сработать и сейчас. Заглушить это странное, рвущее состояние и вернуть мне привычную пустоту.

Ко мне подсела Мелисса, оторвавшисьот болтовни с Филиппом. Окинула меня недовольным, колючим взглядом, словно ябыл в чём-то виноват перед ней. Почти таким же взглядом на меня смотрел иФилипп, будто я нарушил какие-то негласные правила, о которых даже не знал.

— Чем она лучше меня? — выпалилаМелисса резко, с плохо скрываемой злостью. — Тем, что носит эти цацки?

Чем она отличается от других?.. Ясам не мог ответить на этот вопрос. Столько лет я не чувствовал вообще ничего,и даже крохотная искра эмоций казалась мне чудом. А рядом с ней всё становилосьслишком настоящим. Она не была самой громкой, самой дерзкой, самой яркой. В нейне было напускной силы или показной независимости. Но её душа… Она казаласьсветлой, глубокой, цельной. И этого, похоже, было достаточно.

— Она чиста, — произнёс я после долгой паузы, несводя глаз с мутной жидкости в стакане. Я отчаянно пытался заглушить бурю чувств и вернуть своё безопасное ничто.

— А мы тут, значит, грязь? —фыркнула Мелисса, выпрямившись.

Я посмотрел на неё внимательнее, чемкогда-либо прежде. Миловидная,ухоженная, всегда знающая, кому и как улыбнуться. Но за этой внешнейоболочкой скрывалась цепочка масок, которые она меняла в зависимости отситуации: манипуляции, мелкая ложь, попыткивозвыситься за счёт других, жажда внимания. Филипп был для неё удобнымподтверждением собственной значимости, а моё равнодушие злило и задевало.

Я видел её ауру. Еёэнергия была яркой, но изорванной тёмными прожилками и багровыми пятнами, кактреснувшее стекло. Такое нутро всегда оставляет след на судьбе.

— Твоя душа — шлак, — бросил я. — Как и у большинства здесь.

—Ты... ты хоть понимаешь, что несёшь? — прошептала она, бледнея.

—Ноа, ты в своём уме? — осторожно вставил Томас.

Яобвёл их взглядом. Филипп нахмурился, его кулаки сжались на столешнице.Августина замерла. Они смотрели на меня как на бешеного зверя, который внезапнооскалился на хозяев. Только сейчас я осознал, насколько беспощадно прозвучалмой голос.

— Ты спятил?!— взвизгнула Мелисса. — Кто ты вообще такой,чтобы так говорить?!

— Да, Ноа, это уже перебор, — Филиппподнялся, закрывая Мелиссу плечом. — Ты не имеешь права её унижать.

— Я просто сказал правду, — усталоответил я.

— Правду?! — Мелисса вскочила, еётрясло от ярости.

—Хватит, — отрезал Филипп. — Извинись перед ней. Сейчас же.

Яподнялся вслед за ним. В груди снова закипало раздражение, вытесняя остаткихмеля.

—Мне не за что просить прощения, — тихо, но твёрдо произнёс я. — И мне здесьбольше нечего делать.

—Скатертью дорожка, — бросила Мелисса. — Убирайся.

Я не стал отвечать.

Прохладный ночной воздух ударил влицо, и лишь тогда напряжение начало постепенно спадать. Возвращалось привычноехладнокровие, пустота, равнодушие — знакомое, отточенное годами состояние, вкотором было безопасно существовать. В нем не было места сомнениям и той рвущей неразберихе, что случиласьв переулке. И это лишь подтверждало: всё моё безумие, вся эта внезапнаяуязвимость были связаны исключительно с Виолеттой. Феноменально…

Следующие дни я провёл за переводомдневника ведьмы, почти не выходя из подвала. Страницы шуршали под пальцами,строки складывались в схемы и предостережения. Я нашёл немало полезного: описанияспособов контроля над демонами, тонкости работы с источниками энергии,упоминания скрытых библиотек и хранилищ, координаты давно забытых мест силы.Всё это могло пригодиться в будущем.

Но среди сотен заметок не нашлось нистрочки о том, как разобраться в себе.

Скомпанией, очевидно, было покончено. Я мог бы изобразить раскаяние и вернутьнейтралитет, но в этом не было смысла. Мой срок в Лиорене истекал через четыренедели. Территориявокруг с моим присутствием стала куда спокойнее, и я всерьёзсомневался, что в местных пещерах вообще остались активные твари. Работа былапочти закончена.

Внутренних колебаний больше не было.Совсем. Я жил как отлаженный механизм: сон, еда, работа, рынок. Всё по кругу,без эмоций, без всплесков, без случайных мыслей. Иногда мне казалось, что янаблюдаю за собственной жизнью со стороны, будто кто-то другой управляет моимидвижениями, а я лишь следую заранее прописанному сценарию.

Очередной ночью я долго лежал,уставившись в потолок, и прокручивал в голове обрывки мыслей и воспоминаний.Внутри был всё тот же штиль, ровный и холодный, но сон не приходил.

— Да к чёрту… — пробормотал я, скинув с себя старый плед.

Быстрообулся, проверил кинжалы, накинул куртку. Мне до боли, до зуда в костяххотелось снова ощутить то пугающее, живое состояние, которое она пробуждала в моихжилах.

Город тонул в сумраке.Редкие фонариотбрасывали жёлтые пятна света на мокрую брусчатку. По пути к дому Виолетты я встречал лишь редких гвардейцевна постах и старался держаться подальше, растворяясь в переулках и узкихпроходах.

Подобраться к особняку оказалосьсложнее, чем я рассчитывал. Помимо охраны, его окружала магическая завеса,которую я почувствовал, приблизившись вплотную. Тонкое давление навосприятие, лёгкое покалывание в висках — верный признак защитного контура.Такая завеса почти всегда была связана с сигнализацией: колокольчиками,световыми вспышками, резонансными кристаллами. Малейшее вмешательство — ихозяева узнают о вторжении.

— Уро… — прошептал я.

Ответ пришёл почти сразу: слабыйотклик, прохладная волна энергии, скользнувшая по руке. Змей проснулся и невозражал поделиться своей силой Пустоты. Его присутствие сделало пространствовокруг чуть мягче, словно реальность сама позволила мне проскользнуть междуслоями защиты. Завеса дрогнула, пропуская нас, и не подняла тревоги.

Территория особняка поражала своими размерами: длинные аллеи, ухоженные газоны, мраморныедорожки, фонтаны, едва различимые в темноте. Само здание возвышалось светлыммассивом, украшенным резьбой и колоннами, с высокими окнами и балконами, будтовырезанное из лунного света.

Вскорея блуждал по бесконечным коридорам.Высокие потолки, гобелены сизображениями старых битв, портреты предков в тяжёлых рамах, мягкие ковры,заглушающие шаги. В воздухе витал запах свечей, полированного дерева и дорогихблаговоний. Здесь всё дышало богатством, историей и властью — мир, в которомона выросла и к которому я не имелотношения.

Найти комнату Виолетты не составилотруда. Её аура вилась повсюду тонкой, светлойнитью, но вела в одно конкретное место, словно сама прокладывала мне путь.

Язамер у двери, прислушался и бесшумно проскользнул внутрь.

Комната была погружена в мягкийполумрак. Сквозь полупрозрачные занавески проникал лунный свет, ложась серебристымиполосами на пол, стены и край широкой кровати. Воздух здесь был другим —тёплым, спокойным, наполненным едва уловимым ароматом цветов и сладких масел. Он напоминало ней даже сильнее, чем её аура, словно всё пространство впитало её присутствие.

Виолетта спала.

Она лежала на боку, поджав ноги, иобнимала край подушки. Светлые волосы рассыпались по шелкумягкой волной,отдельные пряди падали на лицо, щекоча ресницы и щёку. Её дыхание было едва слышным, безмятежным. На лице небыло ни тревоги, ни напряжения — только спокойствие и безмятежность, невозможныев этом мире.

Язастыл у порога, словнобоялся разрушить эту хрупкую тишину неверным движением.

В груди что-то дрогнуло.

Это чувство снова накрыло менявнезапно. Оноразливалось внутри, вытесняя привычную пустоту, заполняя её чем-то новым ипугающим. Рядом с ней я будто становился другим. Не охотником. Не тенью. Непустой оболочкой. Просто… человеком.

Я медленно подошёл ближе и опустилсяна край кровати, стараясь не издать ни звука.

Она не пошевелилась.

Ядолго изучал её черты:линию губ, тонкий изгиб бровей,светлую кожу, на которой лунный свет оставлял мягкие блики. Даже во сне в нейне было ни капли фальши, ни тени притворства. Она была такой же настоящей, какднём, такой же открытой миру, будто не умела иначе.

И от этого становилось больно.

Как я вообще оказался рядом с ней? Как позволил себе коснуться её жизни? Как позволил себе почувствовать?

Моя рука невольно приподнялась, но ятут же остановил себя, замерев в нескольких сантиметрах от её щеки. Мнеотчаянно хотелось прикоснуться, убедиться, что это не иллюзия, не играсознания, не очередная ловушка разума. Но я не имел на это права. Я и так зашёлслишком далеко.

Я медленно опустил руку.

В голове крутились одни и те жемысли, сталкивались, путались, не находя выхода. Я не могу остаться. Не могупозволить себе быть рядом. Не могу втянуть её в свою жизнь, в свои тайны, всвои войны с тем, что скрывается в тени. Она слишком светлая для этого мира,чтобы рядом с ней существовало что-то подобное мне.

И всё же мысль о том, чтобы простоисчезнуть, резала изнутри.

Её день рождения приближался. Я зналэто. Случайно услышал, обрывком разговора, между делом, будто нечтонезначительное. Но мне эта дата почему-то врезалась в память.

Мойвзгляд упал на прикроватную тумбу.

Там, на тёмной деревяннойповерхности, аккуратно лежал её кулон — тонкая цепочка с небольшим светлымкамнем, похожим на каплю застывшего света. Я видел его на ней почти каждыйдень.

Я долго смотрел на украшение,колеблясь.

Это было неправильно.

Глупо.

Опасно.

Но мысль уже пустила корни.

Я поднялся, бесшумно подошёл к тумбеи осторожно взял кулон в пальцы. Металл был тёплым, словно хранил её прикосновения.Камень мягко засветился в лунном свете, отражая его, как живая искра.

Сделаю ей другой. Лучше. Защищённый.Такой, который сможет оберегать её. Такой, который будет не просто красивойбезделушкой, а настоящим щитом.

Яв последний раз взглянул на неё, запоминая это мгновение тишины.

— Прости… — едва слышно прошептал я,сам не зная, за что именно извиняюсь.

Она не шелохнулась.

Я тихо отступил к двери, растворяясьв тенях, и так же бесшумно покинул комнату, унося с собой её кулон и странное,опасное чувство, которое уже невозможно было просто стереть.

Глава 12. Виолетта

Прошла уже неделя с того вечера втаверне, а Ноа так и не появился.

Ни на площади, ни у фонтана, ни нарынке. Он исчез, точно растворился в морском тумане. Поначалу я ловила себя на том, что лихорадочно ищу егов каждой толпе, всматриваюсь в лица прохожих и вздрагиваю, завидев похожийсилуэт. Но день за днём надежда таяла,уступая место глупому, упрямому разочарованию.

Сребятами мы виделись почти ежедневно. Мы бродили по набережной, ели горячиелепёшки у уличных торговцев, иногда заходили в пекарню к Мелиссе, где всегда пахлованилью и свежим хлебом. Всё было почти так же, как раньше, и всё же — не так.В компании будто образовалась незримая дыра, о которой никто не решался говорить, но каждый ощущал.

Мы сидели на лавке у старой часовни,когда Томас вдруг заговорил о том вечере.

Сначалаон мялся, подбирая слова, но вскоре начал рассказывать взахлёб, возмущённо размахиваяруками. Онпересказывал, как Ноа вспылил, как наговорил Мелиссе резких слов, как Филиппвстал на её защиту, как между ними едва не дошло до драки, если бы не вмешалисьостальные. По словам Томаса,Ноа ушёл тогда холодным и чужим, будто окончательно вычеркнул нас из своей жизни.

Мелиссаслушала его, низко опустив голову. Лишь изредка она поджимала губы, будто сдерживала слёзы, и японимала, что ей куда больнее, чем она пытается показать. Мне было неловко. Часть меня чувствовала смутнуювину, хотя рассудок твердил: я не сделала ничего дурного. Но мысль, чтоон исчез именно после нашего поцелуя, жгла изнутри.

Вечером, накануне моего восемнадцатилетия, матушка вызвала меня к себе. Онасидела у окна в гостиной, перебирая деловые бумаги. В её осанке сквозила таособенная, ледяная сосредоточенность, которая всегда предшествовала большимсобытиям.

— Завтра мы будем праздновать вособняке, — сказала она, даже не поднимая взгляда. — Приедут представителинескольких знатных домов, старые друзья семьи, послы и советники. Всё должнобыть безупречно.

Я молча кивнула, уже догадываясь, кчему она ведёт.

— Поэтому… — матушка наконецпосмотрела на меня, — твоих городских друзей приглашать не стоит. Этонеуместно. Они будут чувствовать себя не в своей тарелке, да и окружающие —тоже.

— Я понимаю, — ответила я тихо, хотяна самом деле не понимала. Или, скорее, не хотела понимать.

Матушка улыбнулась и ласковокоснулась моей руки.

— Это важный рубеж для твоего будущего, Виолетта.Потерпи немного.

Я кивнула снова и вышла, чувствуя,как внутри медленно нарастает странная тоска.

Завтра мне исполнится восемнадцать.

Менябудут осыпать комплиментами и дорогими подарками, обсуждать мою «партию» ипользу для королевской крови. Но тех, с кем я чувствовала себя живой, рядом не будет.

Наследующее утро я проснулась задолго до рассвета. В комнате царила тишина, лишьптицы лениво перекликались в саду. Некоторое время я лежала, глядя в потолок, и прислушиваласьк собственному дыханию, будто надеясь, что вместе с новым днём во мне проснутся и новые силы, ноощущала лишь нарастающую тревогу.

Едва я поднялась с постели, в комнату одна за другой начали входить служанки, неся платья,ленты, коробочки с украшениями, флаконы с ароматными маслами. Меня усадилиперед зеркалом, расправили волосы, начали расчёсывать и укладывать их,словно я была не живым человеком, а дорогой куклой, которую нужно подготовить кпоказу.

— Сегодня вы должны затмить всех, Ваше Высочество, — тихо сказалаодна из девушек, закрепляя заколку с жемчугом. — Все будут в восторге.

Я слабо улыбнулась своему отражению. Иззеркалана меня смотрела красивая, нарядная девушка в светлом платье с тончайшей вышивкой, с аккуратной причёской и пустым взглядом. Только я знала, что внутри этой оболочки прячетсярастерянность.

К полудню особняк наполнилсяголосами. Водворе заскрипели кареты, у ворот выстроились гвардейцы, в холле зазвучалиприветствия, смех, шелест дорогих тканей.

Матушкавстретила меня в большой гостиной. Она была воплощением аристократизма: тёмноеплатье, фамильная брошь, безупречная маска спокойствия на лице.

— Держись рядом со мной, — тихосказала она, поправляя складку на моём рукаве. — Сегодня ты — лицо нашего дома.

И мы вышли к гостям.

Поздравления лились бесконечным потоком.

— Восемнадцать лет — золотая пора, —вещал грузный мужчина с серебряным набалдашником трости. От него пахло дорогимтабаком и какой-то застарелой, недоброй злостью. — Самое время подумать осерьёзных союзах.

— Такая утончённость, — вторила емудама в перьях, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. Она ощущалась как кислоекиви — резкая, едкая и неприятная.

— Ваша дочь — истинное сокровище. —Мы возлагаем на вас большие надежды, Виолетта, — улыбался один из советников, решившихпогостить в Лиорене.Глядя на него, я видела лишь пустоту, точно передо мной стоял манекен.

Я благодарила, улыбалась, склонялаголову, повторяла заученные фразы, чувствуя, как они сами срываются с губ.

Матушка всё время была рядом.

Она ловко направляла разговоры,вовремя вмешивалась, мягко переводила темы, представляла меня «нужным» людям.

— Виолетта прекрасно разбирается вязыках, — говорила она. — Мы пригласили для неё лучших наставников.

— У неё тонкий ум и редкая выдержка,— добавляла в другом разговоре. — Не каждая девушка в её возрасте так серьёзноотносится к обязанностям.

Я слушала и понимала: обо мнеговорят так, будто я уже не принадлежу себе.

Будто я — удачная инвестиция, ценный ресурс.

В какой-то момент рядом с намиоказался высокий мужчина в тёмном камзоле.

— Рад знакомству, — произнёс он,чуть склонив голову. — Мой сын много слышал о вас. Думаю, вам было бы интереснопообщаться поближе.

Матушкапросияла.

—Мы как раз планировали это знакомство, — легко отозвалась она. Её пальцынезаметно, но больно сжали моё запястье: «Улыбайся».

—Буду рада, — послушно проронила я, хотя сердце сжалось.

Праздник тянулся вечность. Тосты,фальшивый смех, танцы, бесконечные разговоры о выгоде и политике. К вечеру ячувствовала себя выпотрошенной.

Когдапоследние гости отбыли, матушка повернулась ко мне с чувством выполненногодолга.

— Ты была великолепна, — сказала онас удовлетворением. — Сегодня ты сделала очень важный шаг.

— Куда? — тихо спросила я.

Онаудивленно приподняла бровь.

— Во взрослую жизнь, разумеется. Всвоё будущее. Ты должна понимать, Виолетта, у тебя особая роль. От твоих решений зависит очень многое.

Я опустила взгляд.

— А если я захочу чего-то другого?

— Захочешь со временем того же, чтои все разумные люди: стабильности, уважения, положения. Ты ещё поймёшь.

Поздно вечером я наконец осталасьодна в своей комнате. Сбросивтяжёлые украшения и распустив волосы, я села на кровать, глядя в темноту заокном.

Мне исполнилось восемнадцать.

Я — чья-то будущая жена, чей-товыгодный союз, чья-то надежда и расчёт.

Только вотникого не интересовало, чего хочу я сама.

И почему-то больше всего в этотмомент мне хотелось, чтобы рядом оказался тот, кто однажды посмотрел на меня некак на ценность и возможность, а просто как на живого человека.

Внезапнозанавеска у окна шелохнулась.

Я замерла, перестав дышать.

Окно было плотнозакрыто, ни малейшего сквозняка, ни шороха с улицы. В груди всё сжалось, по спине пробежалхолодок, а в голове одна за другой закружились тревожные, мрачные мысли.Матушка не раз повторяла, что сюда невозможно пробраться незаметно, что охрананадёжна, что я в полной безопасности… и всё же кто-то был здесь.

Яуже открыла рот, чтобы позвать на помощь, когда из густой тени за тканьюмедленно выступила фигура.

— Ноа?.. — выдохнула я, не сразуповерив собственным глазам. — Что ты тут делаешь?

Он выглядел уставшим и каким-тонепривычно напряжённым, словно всё это время нёс на плечах тяжёлый груз итолько сейчас позволил себе остановиться.

— Пришёл поздравить тебя, — тихоответил он и осторожно сделал шаг вперёд, будто боялся меня спугнуть.

Сердцезабилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ты… ты с ума сошёл? — прошептала я, наконец обретая дарречи, и резко поднялась. — Тебя могут увидеть. Если тебя поймают…

Я оглянулась на дверь, словноожидая, что она вот-вот распахнётся.

— Тебе нельзя здесь быть. Уходи.Немедленно!

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Явсё просчитал. Меня никто не заметил.

— Это безумие, — прошептала я,чувствуя, как дрожат пальцы. Да кто он такой? — Ты подвергаешь себя опасности… и меня тоже.

— Мне было важно увидеть тебя, —ответил он после короткой паузы, глядя прямо мне в глаза. — Хотя бы на минуту.

Отэтих слов в груди что-то болезненно ёкнуло, но страх был сильнее.

— Уходи, Ноа, пожалуйста, — умоляюще сказала я. — Если матушкаузнает…

— Она не узнает, — перебил он мягко.— Я не задержусь.

Он чуть наклонил голову, будтопринимая решение, и добавил тише:

— Пойдём со мной.

— Куда? — я окончательно растерялась.

— К морю. Пляж примыкает к саду за западнымкрылом. Туда не ходят гвардейцы, дорожки скрыты деревьями, с окон ничего невидно. Нас там никто не увидит.

Я покачала головой.

— Ты сошёл с ума… Это опасно.

— Немного, — его губы тронула едва заметная усмешка. — Нобезопаснее, чем если я останусь здесь.

Он протянул мне руку.

— Потом я уйду. Обещаю.

Я смотрела на его ладонь, чувствуя,как внутри борются страх, здравый смысл и то странное чувство, которое я так и не смогла всебе заглушить последнюю неделю.

Я глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок.

— Ты хоть понимаешь, как это глупо? — прошептала я, всё ещё медля.

— Понимаю, — так же тихо отозвался он. — Но всё равно прошу.

Колебания длились секунды,а потом я осторожно вложила ладонь вего пальцы. Они были гоячими и сухими, и от этого прикосновения потелу прошлась волна спокойствия.

— Только ненадолго, — предупредилая. — И если кто-то появится — мы сразу возвращаемся.

— Договорились.

Он слегка сжал мою руку и потянул засобой к окну. Мы бесшумно отодвинули створку, и в комнату ворвался прохладныйночной воздух, пахнущий морем и цветущим садом. Внизу, под балконом, густоросли кусты и раскидистые деревья, скрывающие землю в тени.

Юноша ловко спрыгнул первым и сразупротянул мне руки. Я, зажмурившись, сползла вниз, ощущая, как сердце уходит впятки, и в следующий миг оказалась в его объятиях. Он удержал меня, не дав пошатнуться,и отпустил, когда убедился, что я стою уверенно.