Грани доверия

Он ещё не до конца осознал всей глубины пропасти, в которую вверг себя.

Фёдор Никитич, не торопясь, дожевал последнюю котлету, и жена налила ему в чашку наваристого, как он любил, ароматного чая.

– Сегодня у меня пирожки такие вкусные, – умиротворённо ворковала она, – только наверно успели остыть. Жаль, Надя горяченьких не поела. Спешила, как всегда.

С этими словами она подошла к окну, у которого стоял стол с пирожками в блюде, завёрнутом в белое полотенце. Оно выходило во двор и, доставая пирожки, ей показалось там какое-то движение. Перед входом, как всегда, вечером включалась электрическая лампочка, и в её свете, вглядываясь, она заметила, по дорожке прошмыгнула чья-то фигура. Из окна виделась она только одно мгновение, но мать не могла не узнать свою дочку

– Кажется, Надя вернулась, – удивлённо сказала она, подавая пирожки мужу. – Не заболела ли?

– Может у неё расстройство желудка. Что она ела? – отозвался отец. – Да и гулянка у них уже закончилась. Музыки-то нет.

– Ничего она не ела. И не в уборную она побежала. Пойду, гляну, не случилось ли что?

Она вышла. Не успел Никитич разломить печево, как со двора донёсся дикий, отчаянный вопль: «Фед-я-а-а!» Этот крик, как завывание волчицы, протяжный, тоскливый не умолкал, терзал душу. Фронтовик не робкого десятка, Фёдор не терял присутствия духа в переделках, которые касались лично его на войне, но услышав нечеловеческий голос жены, он растерялся. Кровь застыла в его железных жилах. Сознание того, что его доме совершилось что-то невообразимое, неподвластное ему, на миг парализовало его волю. Приученный к немедленному действию в непредвиденных обстоятельствах, он машинально взял себя в руки и бросился на зов.

В коровнике включён свет, чего не должно быть. «Что бы это могло значить?» – Подумал он и кинулся туда. То, что он увидел, лишило его рассудка. На тесовом несвежем полу недвижимо лежала Дарья, а над ней раскачивалась на верёвке, обнажённая по пояс, Надя. Сердце ветерана остановилось. Он предполагал всякое, но не это. Он думал, что он видит кошмарный сон, что сейчас он проснётся и расскажет жене, что ему приснилось. Он щипал себя, чтобы проснуться. Но, увы! Это была реальность. Рухнули все его надежды, всё, ради чего он жил и работал.

Неожиданно в сарай вбежал, взбудораженный страшным воем, сосед. Он возвращался из школы, и как раз в это время проходил мимо калитки Пилюгиных. Сразу оценив обстановку, он с криком: «Мать … пере-мать, Федька, очнись, держи дочь!» вскочил на перегородку овечьего закутка, схватил косу, всегда готовую для косьбы травы. Обложенный матом, Фёдор пришёл в чувство и стремительно начал действовать. Подтащил под ноги дочери, ближайшую колоду-кормушку, перевернул её, и, встав на это возвышение, обхватил Надю за поясницу. Сосед чиркнул косой, и безжизненное тело девушки повисло в руках отца.

Двор заполнялся народом. Привели в сознание Дарью, но, увидев дочь без признаков жизни, она вновь отключилась. Её унесли в дом, а над распростёртой на траве Надей уже хлопотала неутомимая медичка. Она только что обследовала убитого в школе, а когда разнёсся слух о суициде у Пилюгиных, оставила труп, и поспешила сюда. Фёдор, ничего не соображая, лез к дочери, мешал медсестре и, размазывая слёзы по лицу, бесконечно твердил: «Дочка, вставай, трава холодная – простынешь. Надя, вставай. Надя, дочка, вставай».

– Успокойтесь, Фёдор Никитич, – утешала его медичка. – Слава Богу, Надя жива. Вовремя хватились. Ещё бы несколько минут протянули и – окончательный невозврат. А сейчас мы отправим её в больницу. Вон Тимофей Кузьмич свою машину прислал. Она скоро поправится.

С улицы донёсся протяжный сигнал автомобиля. Бесчувственную Надю со всей осторожностью, укрыв одеялом, уложили на заднее сидение новой председательской "Волги", а Фёдор уселся рядом с водителем, молодым парнем, только что вернувшегося из армии. Понемногу он приходил в себя, только казалось ему, что едут они очень медленно, и всё торопил водителя.

– Быстрее нельзя, Фёдор Никитич, – увещевал тот его. – Видишь, какая дорога. А Наде нужен покой – тряска ей во вред.

– Что же там произошло? – наконец пришла ему в голову здравая мысль. – Кто её в петлю загнал? Неужели Пашка? Убью гада! Живым в землю закопаю!

– Разве вы ничего не знаете? – удивился шофёр.– Там случилось такое, что и в кино не увидишь. А про Пашку вы зря, Фёдор Никитич, зря. Пашку пожалеть надо. Ну, вот мы и приехали.– Машина завиляла по переулкам райцентра, и водителю стало не до разговоров. Они подъезжали к больнице.

Осмелев, Верочка не отставала от Валерия и в перерывах между танцами. Паузы получались короткими, а партнёр оказался покладистым, поэтому она могла не отпускать его от себя и танцевать в полное своё удовольствие. Углублённый в свои невесёлые думы, он покорялся всем её молчаливым командам. Ему было покойно с ней: не надо придумывать всякую чепуху для поддержания разговора и, если надоест, в любое время можно уйти, не испытывая угрызения совести. Но он не уходил – топтался в толпе под музыку, равнодушно воспринимая трепетное тепло молодой женщины. Верочка видела его отстранённость, понимала – тут дело не в том, что нравится или не нравится, просто для него она не существует, он её не замечает. Она про себя благодарила его за то, что он хотя бы не оставляет её одну среди танцзала и она может гордо смотреть в лицо коллегам, бросающим скептические взгляды в её сторону, готовым, как ей казалось, посмеяться над ней. Она – брошенная жена (так её преподносит, изгнанный ею, бывший муж) может ещё нравиться настоящим мужчинам. Знай наших!

Из магнитофоны полились звуки вальса и Верочка, потянув кавалера за руку, увлекла его в самую гущу танцующих. Не успели они уловить такт мелодии, вдруг музыка оборвалась и в оцепенелой тишине, грянуло:

– Убили-и-и!

Позже Валерий не мог даже вспомнить, кто принёс эту роковую весть – мужчина или женщина – так оно ошеломило его страшной неожиданностью. Вместе со всеми он вышел на улицу. У крыльца он наткнулся на порядком поддавшего инженера-механика.

– Вот так, Студент, был человек – и нету, – перегарно смердил он ему в лицо.

– Кого замочили-то?

– Кого, кого? Игоря, – шепелявил инженер с таким видом, будто так должно и быть.

– Чего несёшь с пьяни! Я его только что видел.

– Только что был, а теперь валяется вон в дровянике. Пойди, полюбуйся.

У двери дровяника, негромко переговариваясь, теснились мужчины и женщины. Взволнованная молодёжь толклась в сторонке. Когда агроном подходил к сараю, туда тянули провода переносной лампы. Перед ним расступились, он свободно вошёл во внутрь. Фонарь уже приладили к перекладине, яркая лампа высвечивала в помещении каждую щепку. У самой поленницы, под окном, он увидел полуобнажённый труп физрука в луже чёрной крови. В голове его торчал тяжёлый колун, по самый обух погружённый в череп. Он лежал на спине, выставив на всеобщее обозрение свои достоинства, отнюдь не интеллектуального характера. Топор, упираясь черенком в пол, придал голове горизонтальное положение, и со стороны казалось, будто труп стыдливо отворачивается от людей.

– Прикрыли бы кто-нибудь срам-то, – сказала кто-то из толпы.

– Вот жена придёт, пусть и прикрывает. Чай – её добро-то, – ответили ей.

Приехал председатель. Посмотрел. Поскрёб затылок, обвёл взглядом односельчан.

– Семье сообщили?

– Послали ребятишек, – ответил бригадир полеводческого отряда.

– Проследи, Пётр Иванович, чтоб до утра, пока милиция не приедет, ничего здесь не трогать.

Толпа гомонила. Стоял говор, спор, толки. Люди на все лады судили-рядили о происшествии. Строили разные предположения. В потоке разноголосицы то и дело упоминались имена Павла и Нади. Валерий терялся в догадках, не понимая, причём здесь они. Но вот на месте разыгравшейся драмы появились родственники покойника, два его брата, и стали настойчиво докапываться до сути дела. Старший, высокий, широкоплечий детина, не обращая внимания на запретительные предупреждения, натянул на труп брюки, и грозно воззрился на окружающих.

– Кто! – рыкнул он.

– Да кто же знает. Он, кажется, Надюшку Пилюгину испортил, – послышалось в ответ.

– А ведь Пашки-то Громова здесь нет. Не он ли его тяпнул? – предположил кто-то.

– Знамо Пашка. Застукал на месте, и…

– Точно – он! Убьём щенка, пока его не арестовали, – взревел старшой и крикнул брату: Сашка, беги, если он дома прячется, волоки его в овраг. А я к Пилюгиным, может он там.

Услышанное так огорошило агронома, что он впал в прострацию: шёл не соображая куда идёт. В голове замелькали обрывки эпизодов его общения с потерпевшим. И ранее, и в последние часы жизни, вспомнилось ему, как тот со сладострастием начинал говорить, когда разговор касался Нади. Глаза его заволакивались мечтательной дымкой и взор устремлялся куда-то вдаль. Не Анфису ли подлец представлял в эту минуту? Неугасимая ревность к уже не существующему сопернику с запозданием вспыхнула в его груди. Чувствуя, что не в силах больше смотреть на поверженного конкурента, Студент покинул двор. С тяжёлым сердцем он пришёл домой, и, не обращая внимания на любопытствующие взгляды хозяйки, завалился в кровать.

Через пару часов, хотя Павлу показалось, что прошла целая вечность, и он уже совсем отчаялся, решил что Василий бросил его и не вернётся. Но он вернулся, плотно закрыл за собою дверь, и не включая света, тихо опустился на стул.

Ночь преодолела свой извечный неизменный пик и, не спеша, таяла, приближая раннее летнее утро. Чистое, без единого облачка, небо занимала громадная луна. Торжествуя свободу, она радостно изливала накопленную в ней энергию, била лучами в окно, от чего в комнате, где сидели друзья, было светло как днём.

Глядя в широко распахнутые вопрошающие глаза страдальца, Василий долго молчал.

– Да, парень, влип ты в историю, – наконец произнёс он. – Ухайдакал ты его капитально. И не Студент это, а физрук.

– Как!? Не может быть! – изумился Павел.

– Вот так вот. Не на того ты грешил. Агроном, оказывается, и не смотрел на твою кралю. У него были шашни с Анфиской, её сестрой. Теперь слушай сюда. Тебя по всей деревни ищут Сашка с Виктором, братья Игоря, чтоб убить до приезда милиции. Не допустить твоего ареста. Я не знаю правильно это или нет, но думаю, тебе надо надёжно спрятаться на время суматохи. Боюсь – будут шарить по всем домам и огородам и обязательно обнаружат тебя, если ты поскорее не уберёшься отсюда подобру-поздорову.

– Но куда? Да мне и домой ещё надо сходить, маме сказать.

– Уже поздно. Они уже были там и Полине Егоровне всё известно. Она слегла. Тебе надо спешить. У меня есть одно укромное местечко, где я иногда укрывался от мужиков. О нём ни одна душа не знает. Сейчас я соберу тебе что-нибудь пожевать, – Василий поднялся, и, собирая в узелок провизию (краюху хлеба, шматок сала, бутылку молока, приготовленные с вечера, которые он обычно брал с собой на работу), продолжал. – Скоро начнёт светать, поэтому сейчас же огородами и оврагом, так, чтобы тебя не заметили, проберись к сколку. Знаешь ложбинку около дороги, за поворотам? Вот там заляжешь в кустарнике. Я выеду пораньше, у меня путёвка в город, прихвачу тебя, и отвезу куда надо. Только будь осторожен.

Известие о том, что мать не перенесла нанесённого ей жестокого удара сыном, лишило Павла самообладания. Выйдя в сад, он остановился в нерешительности. Ноги не слушались его. Появилось желание, несмотря ни на что, вернуться домой, а там – будь, что будет.

– Скорее, скорее, – торопил Василий, вышедший проводить его. – Торопись, ночь на исходе. И забудь про курево. Слышишь.

Был предрассветный час, когда в мире царит абсолютная тишина. Вся округа, утомлённая летними трудовыми буднями, объята непробудным сном. Деревня словно вымерла. В это время должны спать даже его преследователи. Но Павлу казалось, что это безмолвие наполнено тревожным содержанием. Оно давит на него, со всех сторон окружает не даёт сделать и шага. Подбадриваемый Василием, он всё же сдвинулся с места, перелез через ограду, и скрылся в зарослях терновника.

Родную местность Павел знал, как свои пять пальцев; и потому ему не составило труда быстро достичь спасительной группы берёзок и осинок, неподалёку от села островком возвышающихся среди поля у самой дороги. Он забрался в гущу трав и кустов, и затаился. Время остановилось. Когда ничего не ждёшь, время идёт незаметно. Но если обстоятельства вынуждают к ожиданию, то минуты кажутся длиннее часа. Павел ничего не соображал. Он был ещё не в состоянии сердцем воспринять весь трагизм случившегося. В нём ещё не остыли чувства злобы и мести. Но, в то же время, ему хотелось как можно дальше удалится от видения убитого им человека. Ему казалось, что тогда труп недотянется до него холодными, мстительными руками, и не заставит бесконечно смотреть на топор, легко, как в масло, входящий в его хрупкий череп.

Луна склонилась к горизонту и угасла. Было время суток, когда темнота ночи уже начинает превращаться в серо-голубые утренние сумерки, и деревья, возвышающиеся на другой стороне дороги, до той поры невидимые, начинают принимать свои очертания. Брезжил рассвет. Вдали, над пойменным логом курился туман. Близкая деревня ещё спала. Где-то хрипло пропел петух. Ему отозвался другой, третий и опять всё замерло.

Павел чутко прислушивался, но ничего не нарушало вселенского покоя. Ему начинало представляться, что машина неисправна и Василий не сможет выполнить задуманное. Что тогда делать? Куда податься? Но, наконец, с дороги донеслось ровное урчание мотора остановившегося грузовика, и тут же раздался негромкий голос Василия:

– Паша, ты где? Выходи.

Утро зачиналось ясное, солнечное. Свежий ветерок врывался в открытое окно палаты. Когда Надя открыла глаза, первое, что она увидела, – это устремлённые на неё, внимательные глаза незнакомой молодой женщины. Она была вся в белом и в помутнённом сознании девушки казалась призраком из потустороннего мира. «Грезится что ли мне – подумала она. – Или я ещё сплю?» И сразу же, откуда-то издалека, раздалось радостное восклицание матери (её только что привёз председатель на своей «Волге», приехавший в райцентр на очередное заседание в Сельхозуправление):

– Слава тебе, Господи, очнулась! – и запричитала. – Что же ты, доченька, сделала с собой. Кто, моя кровиночка, тебя так обидел, что ты руки на себя наложила?

– Дарья Степановна, будьте благоразумны, – строго сказала врач. – Не волнуйте дочь.

– Мама, – слабым голосом произнесла Надя. Горло болело и слова ей давались с трудом. – Где я?

Опираясь на руки, она попыталась приподняться, но всё тело её саднило. Особенно остро боль резанула в паху, в нижней части живота. От неожиданности она охнула и со стоном упала на подушку.

– Что со мной? – спросила она.

Мать совсем уже собралась было ей отвечать, но врач оборвала её:

– Молчите, мамаша. Больная ещё очень слаба. Ей нужен покой. После сна она окрепнет и войдёт в норму, – и, подавая Наде таблетку, сказала: – Выпей вот, тебе надо уснуть.

Дарья Степановна вышла в коридор, где её ждал муж. Дверь была открыта – он всё слышал. Встревоженные, в то же время счастливые, они уселись рядышком на скамейке, замерли в ожидании, набираясь терпения.

Бессильная Надя бездумно смотрела перед собой на слабо колышущиеся оконные занавески над её головой, на пляшущие на потолке солнечные зайчики от стёкол. Потом все это стало растворяться, превращаясь в пустоту. Постепенно в её голове всё туманилось, тускнело, и она тихо погрузилась в сон.

Время приближалось к обеду, когда в коридоре появился средних лет мужчина. В костюме, в начищенных до блеска, но порядком запылённых, туфлях он всем своим видом являл городского жителя. В одной руке он держал портфель, другою – шляпой, как веером, резко обмахивал запотевшее от полуденного зноя, лицо, отчего его белокурые длинные волосы развевались, словно от ветра. Коротко глянув по сторонам, и выделив обособленную парочку, терпеливо сидящую у двери палаты, он решительно направился к ней.

– Насколько я понимаю, вы родители Надежды Пилюгиной, – обратился он к ним, и представился.

– Я – Сергей Владимирович Смирнов, следователь из областной прокуратуры. Мне поручено произвести следствие по делу вашей дочери. Мне необходимо допросить её. Как она себя чувствует?

– Она сейчас спит. А можно ли её допрашивать – это решает лечащий врач, – ответил Фёдор Никитич.

– Это само собой. Сюда я зашёл убедиться, что она жива. Мне и с вами нужно поговорить, коли позволит время. Но если вдруг я здесь вас не застану, не беда, – побеседуем у вас на дому. – С этими словами он пошёл к лестнице на второй этаж, где находится кабинет главврача.

Поднимаясь по ступеням, следователь разминулся с незнакомой, нужной ему врачихой, спешащей к усыплённой «висельнице". А та, не обращая внимания на родителей, быстро вошла в палату. Пилюгины на цыпочках прокрались следом.

Надя проснулась уже давно. Глубокий сон и устоявшаяся в палате тишина, благотворно подействовали на её самочувствие. Хотя боли во всем теле не убавилось, в голове прояснилось. Она всё вспомнила. Вошедшая к ней компания застала её горько плачущей. Из припухших глаз, заливая бледное похудевшее лицо, и обильно увлажняя подушку, ручьём лились слёзы.

– Ну, вот и прекрасно, – бодро сказала докторша, – поплачь, девушка, поплачь. Это не повредит, даже к лучшему. – И обращаясь к родителям, добавила: – Теперь можно и поговорить с ней до прихода медсестры. Через полчаса у больной профилактика, вам следует удалиться. Езжайте спокойно домой. Тревожиться больше не о чем.

Она вышла. Начался очередной врачебный обход в больнице. Пилюгины, устремив всё своё родительское внимание на здоровье дочери, совсем забыли о существовании следователя и не предупредили её о нём. Пока тот бездеятельно томился в приёмной главврача, Надя, всхлипывая, и вытирая неудержимо текущие слёзы, рассказала родителям как всё с ней произошло. По её твёрдому убеждению она стала жертвой коварного сговора двух негодяев: агронома и физрука. Студент, вроде бы глубоко интересуясь известиями об Анфисе, выманил её во двор, и оставил на растерзание насильнику. Она горячо оправдывала Пашу, обвиняя саму себя в доверчивости. В том, что пренебрегла наказом любимого не сходить с места до его возвращения, она всё-таки покинула зал.

– А теперь его расстреляют! – в голос заревела она. Мать вторила ей.

По мере её рассказа, Фёдор Никитич становился всё мрачнее и мрачнее. Лицо его приняло каменное выражение. Брови сошлись в переносице, что говорило о принятом им, одному ему известном, решении. Он безмолвствовал и не проронил не слова до самого дома после того, когда они вынуждены были оставить дочь : начиналась, назначенная ей, лечебная процедура.

– Горе-то какое, – всю дорогу вздыхала Дарья Степановна, – Павлика жалко. Каково ему сейчас. Говорят, грозятся устроить ему самосуд, если найдут.

Дома, едва переступив порог, она слегла и лежала тихо, вытирая уголком платка набухающие слезами глаза. Фёдор Никитич молча хлопотал по хозяйству, и, освободившись, тяжело опустился на стул рядом с ней.

– Что теперь будет с нашей Наденькой? – застонала жена, – кому она теперь нужна, опозоренная. За что её Бог покарал, такую нежную и чистую? Никто её замуж не возьмёт.

– Посмотрим, – промолвил Никитич и метнул взгляд на висевшее над кроватью ружьё. В голосе его прозвучали нотки затаённого рычания рассерженного льва.

В конце недели Валерий, по заранее разработанному плану, решил обследовать дальние поля, засеянные кукурузой, «рекомендуемой», посетившим Америку Генсеком, считавшим её перспективной культурой. Дело новое, не апробированное агротехникой данной широты России и вызывающее большие сомнения у спецов-земледельцев. Но приказ есть приказ – засеяли. Всходы вышли чахлыми, и Валерий заметил, что некоторые (правда в ничтожном процентном отношении к массе) сразу же пожелтели. Он забил тревогу, ездил по другим колхозам, где так же чертыхались по этому поводу, смотрел, консультировался, читал литературу и специальные журналы. В итоге на свой страх и риск внёс подходящее удобрение и теперь беспокоился о плодах своих опытов. День обещал быть прекрасным. На небе ни облачка и непростительное бездумье не воспользоваться такой погодой. Не заходя в свой кабинет, уговорил случившегося у Правления шофера грузовика подбросить его до кукурузной плантации и уже садился в кабину, как из окна его окликнул председатель колхоза:

– Валерий Григорьевич, зайди-ка на минутку к себе. Там тебя ждут.

– Мне некогда, Тимофей Кузьмич, я спешу. Пока машина свободная, сделаю дело.

– Никуда от тебя это дело не убежит. Потом я тебе свою машину дам. Иди, иди.

Раздосадованный неожиданной заминкой в удачно складывающемся предприятии, считая, что зануждался в нём кто-нибудь из районного начальства, с которыми он встречается чуть ли не каждый день, Валерий открыл дверь и остолбенел. За его столом, на его месте сидел незнакомый мужчина и что-то писал на лежащей перед ним бумаге. Это был тот, кого мы встречали уже в больнице. Он поднял голову, пристально поглядел на застывшего на пороге агронома и, машинально вертя в пальцах авторучку, сказал:

– Входите, входите, Валерий Григорьевич, и садитесь вот сюда, поближе, – и, помолчав, пока Валерий, удивленный и обескураженный, усаживался, принеся стул к столу, продолжал, – ведь вы Колосов, верно? Я вас почему-то таким и представлял: красавец, интеллигент. – В его словах сквозила тонкая издёвка.

Валерий недоумевал, силясь понять происходящее. «По какому праву, – возмущался он про себя, – по какому праву этот ферт так развязно ведёт себя со мной? В моём кабинете, за моим столом беспардонно надо мной же изгаляется?» Он уже собирался озвучить своё возмущение, но незнакомец опередил его.

– Разрешите представиться, следователь из областной прокуратуры Сергей Владимирович Смирнов. Я веду следствие по делу изнасилования Пилюгиной Надежды Фёдоровны. Вам знакомо это имя? – и, заметив удивление на лице Валерия, продолжал, – правильно, знакомо. Вот и поговорим о ней подробней.

У Валерия похолодело в груди. Безотчётный страх вкрался в его душу. Одно то, что перед ним сидит не кто иной, а следователь, привело его в трепет. Ещё не сознавая, какое отношение он имеет к делу об изнасиловании, никогда ранее не соприкасавшийся с правоохранительными структурами он испугался.

– А я-то тут причём? – воскликнул он. – Насильника застукали на месте. Чего ещё надо?

– Нет, Валерий Григорьевич, Вы очень и очень причём. Вы являетесь соучастником преступления и должны нести свою долю ответственности за это злодеяние.

– Что Вы говорите? – у Валерия помутилось в голове. – Я всё время был в зале, все меня видели люди подтвердят, что я никуда не отлучался.

– Учитываем существенное, дружок, на Вас указывает сама потерпевшая. Она уверена, что вы специально вызвали её из зала на улицу, якобы для приватного разговора, а действовали по сговору со злоумышленником. Вы являетесь главным в этой истории. И вам трудно будет доказать свою непричастность к ней, так как есть свидетели, утверждающие, что видели, как вы, уходя, оставляли Пилюгину вдвоём с насильником.

Внезапный поворот дела парализовал волю Валерия. Силы покинули его. Почва уходила из-под ног агронома. Язык не подчинялся ему, когда он лепетал:

– Всё было совсем не так. Я поговорю с Надей, она изменит своё мнение.

– В данный момент разговор с ней невозможен, – он травмирует её ослабленную психику. Поговорить Вы с ней успеете, следствие только начинается и не завтра кончится. А сейчас мы с вами поедем в район, где вы подробно изложите свои объяснения на бумаге.

ГЛАВА 7

С первыми лучами восходящего солнца машина въехала в дубраву и, углубившись с километр, Василий свернул с дороги в просеку.

– Вот мы и на месте, – сказал он, заглушив мотор, – давай, брат, не мешкая, за мной. Мне надо спешить, чтоб не возникло никаких подозрений.

Он выпрыгнул из кабины, и, раздвигая руками подлесочную мелочь, двинулся в чащу. Павел шёл за ним машинально, стараясь не потерять из виду его спину. Ветки, задеваемые впереди идущим, пружинились, больно хлестали его по лицу, цеплялись за одежду; высокая трава была обильно полита холодной предутренней росой, и брюки Павла по колена – хоть выжимай. Но он не замечал этого. Обида и злость кипели ещё в крови, а все мысли вертелись вокруг распростёртой в бесстыдной позе Нади. В голове то и дело возникали её голые окровавленные ляжки и разочарование с примесью оскорбления тёмной завесой затягивали ему глаза. Он понимал, что Надя жертва, но не мог посочувствовать ей, как страдалице. По его представлениям любое совокупление заканчивается наслаждением и поэтому, хоть и невольно, она ему изменила, разделив его с другим. Вновь и вновь злоба ядовитой пеной вскипала в его сознании, и вспыхивало желание не отдавать её другому живой. Но когда он вспоминал её до боли милое лицо, чистые ласковые глаза, мягкие нежные губы – в груди разливалось благотворное тепло, на глазах наворачивались слёзы. Эти обстоятельства владели всеми его помыслами, он двигался в бессознательном состоянии, и очнулся только когда наткнулся на спину остановившегося Василия.