Грани доверия

– Конечно. А чем он хуже кого-то? Даже получше некоторых. И любит он меня. А я его.

– А где вы будете жить? Избушка у них маленькая. Новую построить он не в состоянии. Ведь у него отца нет. Помощи ждать неоткуда.

– Мы с Пашей всё уже продумали, Лида, – Наде не хотелось сегодня говорить на эту тему, но продолжала показывать подруге, что доверяет ей во всём. – Мы уедем в Братск. Там и квартиру получим, и специальность приобретём.

– Ах, как здорово, Надя! Там так интересно. Я тоже хочу туда.

Ещё на полпути к школе до них донеслась музыка из заранее выведенного наружу, и только что включённого, репродуктора: «Бабушка, научи меня танцевать Чарльстон» на всю деревню просила певица словами новомодной песни. Мелодия волновала и влекла. Девушки невольно прибавили шагу. Они не заметили, как из глухого переулка, из-за забора, быстро вышел физрук, и чуть не столкнулся с ними, испугав их внезапностью появления. Он сгибался под тяжестью портфеля и также был удивлён неожиданной встречей.

– Ой, Игорь Николаевич, – не растерялась Лида. – Вы нам попались с полной сумкой, значит на балу нас ждёт удача.

– Я всегда приношу только удачу – это вы наверно замечали на моих уроках, – преподаватель за словом в карман не лез.

Он пристроился рядом с Надей, и пошёл вместе с выпускницами, без умолку болтая о том о сём. О чём? Надя его даже и не слушала. Из его разглагольствования у неё в голове отложилось единственное, что теперь они уже не ученицы, а уже взрослые, самостоятельные девушки и могут сами решать свою судьбу. Он был всегда неприятен ей. Она сама себе не могла объяснить причины этой неприязни: то ли сказывались сестринские отзывы о нём, то ли его липкий, тягучие взгляды своей нескрываемой похотью отталкивающе действовали на её чистую душу. Однажды на уроке, – играли в волейбол, – как бы невзначай, он грудью прижал её, разгорячённую, к доскам ограды, и жарко выдохнул в лицо: «Ух, какая ты…» С тех пор он стал ей совсем противен. А когда через некоторое время он повторил подобную уловку, и, тоже «ненароком», коснулся руками её наливающихся грудей, пристально глядя ему в глаза, она сказала: «Игорь Николаевич, если ещё раз такое повторится, я обо всём скажу папе». Он пылко извинялся, говорил, что всё получилось само собой, без умысла. Чтоб она сама в игре была внимательней. Тем не менее он больше к ней не прикасался, и Надя, замечая, что подобное случается и с другими девчатами, уверилась в его объяснениях, и забыла обо всём. И только иногда, случайно встречаясь с его взглядом, она невольно брезгливо отворачивалась, как будто увидела что-то непристойное.

Неуёмное многоголосие, разбавляемое задорными звуками модных мелодий, захлестнули девушек волной радостного предчувствия. Войдя в толпу сверстников, они растворились в праздничной сутолоке, превратились в частицы этого коловорота ликования. Наде представилось даже, что она стала невесомой. Вот сейчас подпрыгнет, взмахнёт руками, и полетит над толпой, над селом, над землёй. Так легко и безмятежно на душе.

Сначала они с Лидой упорно держались вместе, но когда закончилась тожественная часть, и танцевальная мелодия взбудоражила и без того нетерпеливую компанию, Надю увлёк за собою Павел и она полностью подчинилась ему и волнующим ритмам вальса. Пребывая в приподнятом настроении, она ни о чём не думала. Даже когда Павел на время оставил её, выйдя с другом на улицу, она продолжала витать в сладостном мареве очарования настоящим, первым в её жизни балом, обещавшем ей такое же прекрасное завтра.

Приглашение Валерия на разговор ни чуть не удивило её. Она знала, что Анфиса перестала писать ему письма. И знала причину – почему. Спустя неделю по возвращению мамы из Москвы, она невольно подслушала, ошеломивший её, разговор уединившихся родителей. Они сидели за дощатой перегородкой, слышимость была ясная, совсем не нужно напрягать слух, чтоб, при желании, узнать, о чём шепчутся секретники. Первое время из-за стенки доносился тихий неясный их диалог, и Надя не обращала на него никакого внимания. Затем отец вдруг раздражённо повысил голос и она ясно послышалось: «беременность». Тут уж природное женское любопытство взяло верх над всеми правилами приличия. Девушка навострила уши, и замерла на месте.

– Да не кричи ты, – зашикала на него мать, – там девчонка – всё услышит.

– Какая разница, когда она о том услышит. Такое не скроешь. Ты скажи, что теперь Фиска думает делать, раз от аборта отказывается? Рожать домой приедет? Не пущу!

– Не приедет, не переживай. Рожать будет в Москве. У неё в общежитии отдельная комната. Подруги помогут, и я не оставлю её, – и помолчав, добавила, – ребёнка от него хочет. Любит его очень.

– А у обормота невеста в городе. Аришка трезвонит, – свадьба уже назначена осенью. Она об этом знает?

– Знает, кто-то уже сообщил. Но она не верит, что он её бросит. Да ещё с ребёнком.

– Опозорила нас на весь район.

– Об этом ещё никому неизвестно, и говорить никому не надо – вот и позора не будет. Хотя, какой позор? Сейчас это сплошь и рядом случается.

– Если Надюшка так поступит, я её застрелю, и рука не дрогнет. Я ей так и сказал.

– Уж ты только и можешь, что ругать, да стращать. Нет бы поласковей быть.

– Фиска никак не докажет, что ребёнок от него. И кто мы по сравнению с родителями городской невесты? Колхозники. А там: одна дочка; отец – полковник, командир части; мать – главврач какой-то больницы. Вот и делай вывод.

Эта новость как гром среди ясного неба потрясла Надю. Анфиса беременна от Валерия! До невероятности непривычное восприятие факта. В волнении, поспешив отойти от перегородки, она опрокинула стул – на шум выглянула Дарья Степановна.

– Дочка, если ты что слышала – никому не рассказывай. Может ещё всё и обойдётся.

Разговаривая с Валерием, она ловила себя на желании выложить ему всю подноготную. Но в ушах звучал доверительный голос матери и она «замыкала уста на замок». Когда он откликнулся на зов физрука и оставил её, Надя полностью ушла в раздумье о судьбе сестры. Она вспоминала Анфису в её последний приезд в деревню. Перед глазами стояло её счастливое, одухотворённое лицо, сияющие затаённой радостью глаза. Её летящая, не касающаяся дороги походка. И только сейчас Надя поняла, какими чувствами была переполнена сестра в то время. И вот итог. У неё будет маленький. Какое-то новое, необъяснимое, радостное и в то же время тревожное, чувство овладело девушкой. Всё, что касалось Анфисы, горячо отзывалось в любящей душе младшей сестры. У них между собой не было секретов, но в этот раз Анфиса не посчитала нужным поделиться с сестрой сокровенным. Надя понимала её и не обижалась.

Задумавшись, Надя совсем выкинула из головы, что физрук после ухода Валерия не двинулся с места. Постояв некоторое время и заметив, что девушка его не замечает, он соскочил со ступеньки и взял её за руку. От грубого прикосновения Надя вздрогнула, и удивлённо вскинув глаза, попыталась освободиться от бесцеремонного захвата.

– Скучаешь, красавица, – сказал преподаватель, не отпуская её руки.– Скоротаем время вдвоём.

– Мне не скучно, Игорь Николаевич, – всполошилась Надя, заметив нетрезвый его взгляд. И думая смутить наглеца, сообщила, – пустите меня. Сейчас сюда придёт Валерий Григорьевич.

– Не придёт, я знаю. У него и без тебя много интереса.

– Ну, тогда я пойду в зал, – Надя вырвала руку и хотела подняться на крыльцо, но физрук встал на пути, преграждая вход в коридор.

– Там сейчас не продохнуть. Побудь со мной, – дышал он ей в лицо перегаром.

Чтоб не оставаться наедине с неприятным ей человеком, Надя решила не ждать Валерия, и резко повернувшись, направилась к воротам, выходящим на пришкольную площадку. Там она надеялась встретить Павла. Тем временем за забором началась та суета, когда выпускники, и все, кого интересовали танцы, после игровой паузы стали, теснясь, возвращаться в спортзал, где стены уже сотрясались от джазовой канонады. Она не сделала и двух шагов, как приставала нагнал её и взял под руку.

– Можно я тебя провожу. Я так хочу сегодня побыть с тобой, – в его голосе Наде послышались какие-то приторно-просительные нотки, никогда ранее не замечаемые.

– Как вам не стыдно, Игорь Николаевич; дома у вас Софья Карповна и дочка, а вы за девочками ухаживаете, – Наде казалось, что этим доводом она отрезвит семьянина, что он отстанет от неё, и, пристыжённый, слиняет, пряча глаза. Она ошибалась. Он пуще пьянел. Терял контроль над собой, и всё крепче прижимал её к себе.

– Вы пьяны, Игорь Николаевич. Отпустите меня, – она стала вырываться из его объятий.

– Не называй меня так, – хрипел он ей в ухо. – Зови меня просто Игорем. Тебе это позволено.

Они поравнялись с дровяником, дверь в этот сарай была распахнута настежь. Из-за ограды послышались знакомые голоса.

В и к т о р, товарищ Павла: – «Павел, ты идёшь или нет?»

П а в е л: – «Сейчас – только докурю и приду».

Сердце девушки радостно забилось: «Паша рядом. Она в безопасности». Первым её порывом было желание крикнуть Павлу во весь голос, чтобы он встретил её. Он поймёт, что она попала в передрягу. Но посчитала это за проявление своей слабости. Побоялась омрачить Павлу праздник – драка была бы неминуемой, с непредсказуемыми последствиями, понадеялась, что она сама справится с пьянчугой. Она вспомнила, какое магическое действие однажды произвело на подлеца одно только напоминание об её отце. Фёдор Никитич слыл крутым мужиком. Не терпел несправедливости в отношении к слабым. Не раз ему приходилось доказывать и молодым забиякам, и ерепенистым фронтовикам свою причастность к полковой разведке, где шанс выжить есть только у обладающего искусством самообороны и нападения. Помощь товарища в безмолвной схватке с врагом в далёком поиске – это редкий подарок судьбы, когда небожитель, управляющий жизнью людей, решает, что душе ещё рано покидать землю. Ибо перед каждым бойцом из разведгруппы поставлена своя задача, которую он должен выполнить во что бы то ни стало. Фёдор прошёл нелёгкую школу лазутчика, как он говорил, от и до (от начала и до конца). А приобретённые на войне навыки ой как долго не забываются. «Э, Никитич, – говорили мужики. – С тобой ночью на узкой тропинке лучше не встречаться». И никто и никогда ему не перечил. Усвоили, что он за правду может пойти на всё. Вот и сейчас, отбиваясь от подонка, она решила прибегнуть к испытанному средству

– Теперь я обязательно расскажу папе. Отпусти меня, ублюдок, – бросила она ему в лицо.

– Сейчас, сейчас я тебя отпущу и ты всё расскажешь папе, – бормотал он себе под нос и подталкивал Катю к двери дровяника.

Оказавшись у самого проёма двери, она поняла, что самой ей не вырваться из тисков обезумевшего негодяя и крикнула: «Паша!» Но сразу же её губы сдавила железная хватка ладони натренированного спортсмена. Она задохнулась. В голове у неё помутилось. Она пришла в себя только тогда, когда брошенная на землю, больно ударилась обо что-то. Она увидела, что уже обнажена, её нарядное платье клочьями размётано по полу. Потому, как её нежную промежность охватывал холод, она догадалась, что на ней нет даже трусиков. В полумраке она увидела, что чьё-то наполовину голое тело, опускаясь, приближается к ней. Непроизвольно сжимая ноги, она в ужасе закричала. Но крика не получилось. Тиски, сжимающие лицо, со страшной силой сдавили не только рот, но и горло. У неё перехватило дыхание. Она попыталась укусить давящую её ладонь, но железные пальцы вонзились в основание челюстей; она невольно раскрыла их, и только беззвучно сипела. Тем временем сильная рука, разрывая сопротивляющиеся неокрепшие девичьи мускулы, раздвигали сомкнутые колени девственницы. Находясь в полуобмороке, Надя всё же пыталась сопротивляться. Когда голова насильника приблизилась к ней почти вплотную – он, увлечённый раздвиганием ног, потерял бдительность, – она вцепилась в ненавистное лицо, чувствуя, как ногти впиваются в потную его кожу. Он с размаху ударил её кулаком свободной руки по голове. Она на миг отключилась, но этого времени физруку хватило, чтобы вставить между её колен своё, холодное и сильное, и, орудуя им, как рычагом, буквально раскрыл выпускницу, как устричную раковину. Всё более распаляясь, он хрипел, прерывисто дыша и брызжа вонючей слюной:

– О, как долго я ждал этого дня. Потерпи немножко. Потом будет хорошо, сама будешь ко мне прибегать – не ты первая.

Приходя в себя, Надя почувствовала, как в неё входит, что-то жёсткое и горячее, раздирающее всё где-то глубоко внутри бёдер. Страшная боль пронзила всю её нижнюю часть тела; ноги, потеряв силу, непроизвольно расслабились. Она сознавала, что её безжалостно калечат, но от боли совершенно потеряла силы. Ей казалось, что изверг сломает ей позвоночник в пояснице. Имея дело с девственницей, оглушённой внезапным нападением, он привычно левой рукой зажимал ей рот и горло, а правой, грубо обхватив упругие нежные ягодицы, тесно прижимал безвольное тело жертвы к своим перевозбуждённым чреслам, стараясь проникнуть в него как можно глубже. Когда насильник резким толчком вогнал в неё чужеродный предмет до предела, от ломоты в крестце и рези в паху Надя потеряла сознание. И только когда в преддверии оргазма истомная плоть самца умерила свои манипуляции, Надя очнулась. Она ощутила, – что-то горячее влилось в неё; мёртвая хватка ладони на лице вдруг ослабла, часто-часто заскребла пальцами, соскользнула ей на плечо, а голова зверя тяжело рухнула на грудь. Предмет, свирепствовавший в её промежности быстро остыл, обмяк и дряблым жгутиком стал выползать наружу, оставляя на коже бедра гадкую липкую слизь.

Полной грудью вдохнув свежий воздух она с облегчением увидела, что свободна. Что на неё уже не давит вес ненавистного животного, терзающего её непорочную внутренность, противно сопящего от возбуждения, травящего её непереносимым перегаром выпитого и съеденного. Он лежал рядом, содрогающийся в конвульсиях, издавая хлюпающие горловые звуки. Приходя в себя, она широко открытыми глазами всматривалась в пустоту. С улицы доносилась музыка, весёлые голоса и смех развлекающейся публики.

Надя осознала полноту катастрофы, случившейся с ней. Сельская уроженка она не единожды наблюдала весь процесс спаривания в мире животных. Эта отталкивающе грубая процедура была ей глубоко неприятна. Она понимала, что ей предстоит то же самое, но в её мировоззрении твёрдо укоренилось ожидание таинства совокупления с любимым ей человеком, ни чем не схожим с инстинктом размножения скотины. Но получилось так, что познание половой жизни ею оказалось ни чем не отличимым от какой-нибудь примитивной самки – кошки или собаки. И первым её обладателем стал противный вонючий кобель, который вместо чаянного блаженства причинил ей страдание и боль. Дикий ужас охватил её. Из груди рвался нечеловеческий вой, но у неё не было на это сил, она издавала только звуки, похожие на слабый кашель и делала попытки подняться. Но и это у неё не получалось. И тут она увидела, что над ней кто-то наклонился. Чьё-то лица приблизилось к ней. Но какое это было лицо. Безумные глаза, злобно перекошенный рот, сурово сдвинутые брови. С трудом она узнала в нём Павла. Сердце девушки оборвалось. «Паша!» хотела он воскликнуть, но язык ей не повиновался. Она беззвучно пошевелила губами и инстинктивными движениями сгребала остатки костюма и заталкивать их между распростёртыми голыми ногами, закрывая свой позор. Павел выпрямился, его силуэт колыхнулся в светлом проёме двери и исчез.

Неожиданное появление Павла придало Наде сил. Она напряглась и встала на ноги. Из одежды на ней сохранилась лишь кофточка без единой пуговицы. Она собрала с земли лоскуты бывшей юбочки, чтобы как-нибудь закрыть обнажённые бёдра и невольно кинула взгляд на лежащего надругателя. Увиденное потрясло её. Оказывается, она лежала рядом с трупом, голова которого была разрублена на две части. Из-под неё во все стороны расползалось, быстро увеличиваясь, тёмное пятно, в которое Надя наступила одной туфелькой. В беспамятстве, девушка бросилась бежать. Ничего не видя вокруг, и не соображая, он выскочила из ворот и кое-как удерживая на себе лохмотья, едва прикрывающие обнажённые ягодицы, промчалась сквозь ошарашенную толпу и устремилась в спасительную тень улицы. Она бежала, превозмогая мучительную боль в паху, не разбирая дороги, и только одна мысль мелькала в её сознании: «Всё кончено, всё кончено. Жизнь кончена». Она добежала до палисадника, где стояла скамейка, на которой всегда её встречал Павел. Ей показалось, что он ждёт её и сейчас. Но его там не было. В это время громыхание джаза, разносившегося по всей округе, вдруг резко оборвалось, и село погрузилось в тревожную тишину.

Между тем стрессовый ступор постепенно ослабил свою гипнотическую удавку, и в голове стало проясняться. Перед её мысленным взором шаг за шагом проходят все этапы трагедии. Вот Студент почему-то приглашает её выйти во двор для интересующего его разговора. Вот они идут по коридору – у окна стоит физрук. Тогда она не обратила на это внимания, но сейчас ясно вспомнила, что он многозначительно покашливает в кулак. Вот спортсмен вызывает собеседника в танцзал, тот уходит и преподаватель начинает домогательство. На её предупреждение, что сейчас вернётся Валерий, он уверенно заявляет: он точно не придёт. Споткнувшись об это пункт воспоминания, Надю как варом обварило умозаключение: это сговор двух негодяев, чтоб погубить её. Она вспомнила разрубленную, как тыква, голову физрука и пригрезившийся в полумраке облик Павла. А если это не мираж? Тогда значит топор, сверкнувший в её подсознании, был в руках Павла! Он видел, как её насиловали. Он, который любил её до безумия, который с нетерпением, но мужественно ждал счастья первой ночи, был свидетелем её осквернительного падения. Он не выдержал варварского крушения их сокровенных надежд, и стал убийцей.

– Боже мой! – схватилась она руками за голову. – Что же теперь будет, Паша, любимый мой, что же ты наделал? Теперь тебя расстреляют.

Она протяжно, тихо завыла, по-собачьи. Вцепившись до боли пальцами в волосы, всем телом раскачиваясь из стороны в сторону. Она уже не думала о себе, искалеченной, обесчещенной на глазах у всей деревне. Сердце разрывал страх за судьбу милого ей человека, не пожалевшего своей жизни ради сохранения их общего человеческого достоинства. Вдруг она словно застыла. С округлившимися от пришедшей в голову догадки глазами, она встала и, протянув руку вперёд, как лунатик сделала шаг к калитке.

– И всё из-за меня! Из-за меня его не будет на белом свете. Ну и мне не жить! – сверлила мозг мысль.

Надя не помнит, как прибежала домой. Кругом стояла холодная тишина. В окнах горел свет. Электрическая лампочка, привязанная проводом к ветке яблони над умывальником, освещала расположенную рядом цветочную клумбу и бетонированную дорожку до самого сарая, где хранились хозяйственный инвентарь. В углу стоял отцовский мотоцикл. Значит, он уже вернулся с работы; он уже умылся и сейчас они с матерью сидят за столом и пьют чай. Оказавшись за оградой, она заметалась по двору. «Только бы они не увидели меня в таком виде – растерзанную! А потом мне будет всё равно» – подумала она и метнулась в кладовку. Пошарив в темноте по стенке, она нащупала моток верёвки, висевшей на гвозде и, стараясь не стучать каблучками, быстро прошла в коровник. Включив фонарь, она на свету кое-как завязала узел для петли, и прощальным взглядом окинула помещение. Всё здесь было близким и родным: корова в стойле как всегда стоит и полусонно жуёт положенную на ночь охапку сочной травы, что привёз отец с поля в люльке мотоцикла. Она подняла голову и удивлённо поглядела на вошедшую. Тень от её взметнувшихся рогов перечеркнула весь сарай. В отдельном загоне кучились овцы. На Надю оттуда смотрело множество чёрных любопытных глаз, в которых отражался внезапно вспыхнувший свет. Благоухало молоком и теплом. «Прощайте, милые» – прошептала она и подошла к овчарне, где оградка была достаточной высоты, чтобы с неё дотянуться до перекладины. Овцы, как по команде, дружно и шумно шарахнулись к противоположной стенке. Катя поднялась на верхнюю жердь и привязала верёвку на нужную длину. За тем спустилась и выключила свет, чтобы не привлечь внимание родителей не вовремя включённой в сарае лампой. На ощупь опять влезла на загородку, найдя во тьме петлю, накинула её на шею. «Прощай мама! Прощай, папа! Простите меня, родные. Мамочка, я тебя очень люблю, но не могу больше жить» – сказала она и шагнула в пустоту.

ГЛАВА 6

Как в тумане, Павел вышел из дровяника и направился прямо к забору школьного участка. Во дворе никого не было; незамеченный, он скрылся в густых зарослях оврага. Луна, пробиваясь через густые кроны ветловника, создавала причудливые сочетания света и тени. В кустах соловьи во всю мочь наяривали свои серенады.

Павла уже не трогало чарующее ночное волшебство. Сердце, готовое выскочить из грудной клетки, оглушительно колотилось. В ушах звучал пронзительно скулящий шёпотный вопль Нади: «Па-аш-а, что ты наделал!» Очутившись на самом дне балки, он остановился. Неожиданная мысль обожгла мозг: «Вернусь, и убью её тоже! Она не должна жить такой!» Но понял: не смотря ни на что, рука не поднимется совершить это с Надей. И, продираясь сквозь кустарник, побрёл в село.

Он уже не раздумывал куда идти. Ноги сами принесли его к избе Василия. Павел был уверен, что опытный товарищ не оставит его в беде, подскажет, как вести себя в таком положении, в какой влип он сейчас, что предпринять в первую очередь.

Оказывается, неплохо иметь друга хоть с небольшой криминалинкой в биографии.

Нужный Павлу дом стоял, залитый сверху лунной полудой, но в саду вовсю хозяйствовала тёплая, липкая ночь. И только один тусклый квадратик света падал из дальнего, затенённого сиреневыми кустами, окна на зелень палисадника, погруженного в первозданную тишину. Павел знал, – это в спальне хозяина теплится огонёк ночника. Он осторожно открыл калитку, и, раздвинув духмяные ветви, прильнул к стеклу. Василий был не один. Ажурная вязь кружевных занавесей мешала разглядеть подробности, и Павел не узнал женщину, сидящую на разобранной кровати. Рядом стоял стол, уставленный тарелками и стаканами во главе с бутылкой. У самой стены, на тумбочке, мерцал изумрудный глазок проигрывателя; на улицу сквозь остекление наглухо закрытых створок рамы еле слышно пробивался бархатный голос Клавдии Шульженко:

Парус я твой найду над волной морскою,

ты мои перья нежно погладь рукою.

О, голубка моя, как я тебя люблю…

От смертной тоски у Павла защемило в груди,– это была его самая любимая песня. Он часто напевал её Наде в те счастливые часы, когда для них в мире ничего не существовало и в такт этой мелодии прилаживалось биение их влюблённых сердец. Слёзы подступили к горлу. Сдерживаясь, чтоб не разреветься, Павел скрипел зубами, тряс головой, стряхивая мрачные мысли. Он тихо постучал пальцем по стеклу.

Василий вскочил со стула, и, подойдя ближе, стал всматриваться во тьму. Из рамки остекления на него глядела, искажённая ужасом, маска. Василий отпрянул от окна, признав в ней Павла. Он коротко что-то произнёс в сторону кайфующей подруги и ту, как ветром сдуло; подхватилась, через мгновение она выскользнула из чуть скрипнувшей двери, и, прикрываясь платком, растворилась в лунных сумерках переулка.

– Что случилось? На тебе лица нет, – Василий тормошил Павла вопросами, введя его в комнату.

– Я убил Студента, – вымолвил Павел. Подошёл к столу. Сел. Бросил голову на руки, чтоб ничего не видеть и не слышать.

– Ты шутишь? – изумился Василий. – Скажи, что это неправда.

– Я его зарубил. Он изнасиловал Надю, – сквозь наворачивающийся плач промямлил Павел.

– Не может быть! – у Василия опустились руки. Он в изнеможении опустился на кровать. – Не могу этому поверить. Как это случилось? Она была одна? Где же был ты?

Он посмотрел на Павла. Тот сидел, спрятав лицо в ладонях, плечи его сотрясались от нервного напряжения. Потом поднял голову и, устремив невидящий взгляд в дверь, изрёк в пространство:

– Я пойду, и убью её. Не хочу, чтоб она жила.

– Никуда ты не пойдёшь, – решительно сказал Василий, – пойду я. Всё разузнаю. Возможно он ещё жив на твоё счастье. Вероятно, тебе всё это померещилось. Ты пьян?

– Я вовсе не пил. Я пойду с тобой и убью Надю.

– Сиди здесь и не высовывай носа до моего возвращения. Выключи свет, а я запру дверь на замок. Сиди тихо – теперь тебе спешить некуда, если найдут – или посадят, или положат, – третьего не дано.

Павел слышал, как Василий, чертыхаясь, гремел навесным замком, в темноте второпях не попадая в проушины запора. Хлопнула калитка и наступила тишина. А в голове били, как молоты, всё те же мысли, искры сыпались порой перед глазами, огненные круги возникали, и исчезали в темноте. Поднялся. Бросился на подушку и, вздрагивая всем телом, беззвучно зарыдал. Кричал про себя яростно, исступлённо, не переводя слова на голос. Мир кончился. Он был где-то высоко и позади. Прошлого не было, настоящего нет. Охватывает состояние, подобное летаргии. Время тянется невероятно тягуче. Секунда кажется годом. Надо пойти домой, маме сказать, чтоб знала всё. Она поймёт. Она знает, как он любит Надю. Подошёл к двери. Торкнулся – заперто. Упал опять на постель и, уткнув голову в подушку, предался своему горю.