Грани доверия

В создавшейся обстановке Павел с Умидом оказались в двойственном положении. По содеянным преступлениям и приговорам суда им должно бы находиться в компании этих отморозков. Но по своей трудовой лагерной жизни по блатному кодексу чести они относились к категории «мужиков», презираемых ворами. Павел, освоившийся в хитросплетениях воровской иерархии, сделал вывод, что они могут объявить их ещё и «суками», как сотрудничавших с администрацией, со всеми вытекающими из этого последствиями. «Суки» – это отверженная каста заключённых, с которыми у «блатарей» война на уничтожение с обеих сторон. В этом случае друзья могут рассчитывать только на роль цыплят, которых при необходимости пустят под нож в любое время.

Павел всё чаще ловил на себе плотоядные взгляды Кривоноса и потому решил – сейчас нужно быть всегда начеку. Он предупредил о надвигающейся угрозе Умида.

– Нам теперь помощи ждать не от кого, – сказал он ему. – Вся надежда только на свои силы.

А силы у них были. Не поддаваясь унынию и искушениям блатной жизни, они всё свободное время посвящали своему физическому развитию, проводя его на спортплощадке. В результате из неотёсанной деревенщины друзья превратились в атлетически сложенных парней, вполне способных постоять за себя. Чтобы быть увереннее, Павел из маленьких узких напильников изготовил в мастерской две заточки, которые Умид взялся доставить в камеру. Как он их пронёс через два пункта досмотра (в КПП при входе в зону, и в своём корпусе у дневального поста, где всех с пристрастием «шмонают» дежурные «вертухаи»), – это его секрет, но надёжное оружие уже находилось у них всегда под рукой. Павел сделал их очень тонкими и намагнитил, так, что прикреплённые с нижней стороны уголка металлической конструкции нар, они были не доступны для быстрого обнаружения при часто проводимых повальных обысках. В то же время они всегда на месте – только протяни руку. Кроме того, Умид где-то раздобыл «супинатор» – ( тонкая эластичная и острая, как бритва, стальная пластинка, которую носят в ботиночной стельке), с которой Умид, как и Павел, никогда не расставался.

Предвиденной неприятности долго ждать не пришлось. Всё началось с дежурства по камере. В связи с изменением списочного состава сокамерников, на стене в камере вывесили новый график дежурств, по которому Павел и Умид опять оказались в паре – просто при составлении расписания оставили прежнюю очерёдность по нарам, заменив фамилии выбывших на вновь поселившихся.

Наступила зима. Пятая зима неволи Павла и шестая для Умида.

Здешние зимы, долгие и суровые, на первых порах показались ему невыносимыми. Партию арестантов, в которую он был включён, привезли сюда осенью, снега ещё не было, но холод уже давал о себе знать. Предвидя это, родные положили ему в чемодан тёплые вещи: шерстяные носки, рукавицы, связанную мамой пуховую фуфайку. Но, попав в непривычную для него сутолочную обстановку, он стушевался. Голова его пошла кругом – он потерял контроль над подозрительным окружением. В приёмном отделении, при помывке в бане и получении арестантской робы, в толкотне и неразберихе он не заметил как у него «свистнули» носки и рукавицы. Он уже рад был, что не тронули новые добротные кирзовые сапоги; на ногах у него надеты чулки старые, но ещё достаточно крепкие, да ещё имея тёплый свитер, он смело смотрел в будущее. Он и не предполагал, что впереди его ждёт новое огорчение.

В тюремной досмотровой зоне, где начальник санитарного отдела при внешнем осмотре обнажённого арестанта определял категорию его трудоспособности, надзиратель в это время скрупулёзно перетряхивал поклажу вновь прибывших. Когда подошёл черёд Павла, контролёру приглянулась его великолепная одёжина. Недолго думая, со словами это тебе не понадобится, он уверенно отложил радующую душу Павла вещь в сторону, и приказал ему удалиться. Мальчишка, не посмевший даже открыть рта, чтоб опротестовать откровенный грабёж тюремщика, встречал зиму полураздетым.

С каждым днём становилось всё холоднее, казённая ватная телогрейка, надетая поверх нательной рубахи, плохо сопротивлялась пронизывающему сибирскому ветру. Павлу совершенно нечем было утеплиться, Он постоянно мёрз. Просить помощи у родных он не мог, так как право на переписку и возможность получать посылки он будет иметь только при прошествии половины срока по приговору. Со временем, осмотревшись и, как говорил Толян, обтерпевшись, Павел выменял на часы «Победа», подаренные ему школьными друзьями на день рождения, у зэка, работавшего в амбулатории санитаром, поношенный, но ещё вполне годный к употреблению шерстяной шарф, который был достаточной длины, чтоб обмотать им шею и согреть грудь. Благо Толян добился определить его на работу в лесопилку – там всё же немного теплее, чем на открытом месте.

Ко всему прочему Павел страдал от котловой пищи, Потом, конечно, он привыкнет и будет есть всё, что дают; поначалу же еда не шла ему в горло – он не знал, чем его кормят.

– Что за бурда? Брезгливо морщился он.

– Здесь тебе не «Голубой Дунай!» – смеялись сокамерники. – «Хавай» «рыгаловку», что бросают.

А потом пришла другая напасть – «шамовки» стало не хватать. Растущий организм требовал плотного питания, а его была – строго норма. Павел видел, как некоторые новички «бомбили»» черпаков», то есть выпрашивали у раздатчиков "жрачки", таких же невольников, добавки, зачастую за лишний половник баланды, попадая в рабскую зависимость к «деловому». Но он, раз и навсегда решил твёрдо следовать наставлениям Василия. А тот вдалбливал ему, что в тюрьме можно выжить и остаться человеком при следующих условиях: первое – не думать о сроке, жить и работать, будто ты находишься в длительной командировке; второе – не облизывать миску, вполне довольствоваться той порцией, какую тебе дают; и третье – не бегать к «куму» стучать на кого-либо. Следуя этим правилам, Павел сумел освоиться в экстремальных условиях заключения. Ему удалось смирить бунтующее свободолюбие и принять угнетение, как неизбежную реальность. Это было оценено лагерным начальством, и он получил некоторые послабления в тяготах узника.

Но с трудом налаженное и ровное существование его неожиданно омрачилось сменой власти в камере.

Сегодня день выдался особенно холодный. Не было спасения и в мастерской – здесь гуляли пронизывающие до костей сквозняки. Время, казалось, остановилось. Невыносимо хотелось в тепло, отогреть окоченевшие руки и ноги. Но нужно было ещё выстоять непременную вечернюю перекличку.

На улице морозно и ветрено. По заснеженной земле, как в кавалерийской атаке, мчались вперегонки бесконечные позёмки. Сквозь прорехи в пологе туч, затянувших небо, иногда выглядывало промороженное, колючее, заходящее на покой солнце, от света которого становилось ещё холодней. Пар от дыхания густым тяжёлым инеем оседал на бровях, на шапках с завязанными под подбородком клапанами, от чего лица заключённых казались как бы обрамлённые белыми рамками.

Зэки, как никогда медленно (может, это только чудилось теряющим терпение друзьям), собирались и становились в строй. Когда установился порядок, и наступила тишина – начальник конвоя, также не спеша, возился со списками. И тут из рядов строя раздался тихий возглас:

– Секи, братва, «балдох» – «зверёк!»

Павел посмотрел на конвоиров – один солдат был азиат.

– У тебя, кажется, здесь появился земляк, – прошептал он, толкнув Умида локтем в бок. Тот в ответ промолчал.

Едва выстояв обязаловку, они поспешили в камеру, и, не дожидаясь кормильца – «баландёра», завалились на свои нары. Укутались всем, что можно на себя накинуть, стараясь согреться. Тепло блаженством растекалось по иззябшему телу Павла, и навевало дрёму.

– Мало радости в этом земляке, – будто продолжая разговор, начатый в строю, сказал Умид. – «Вертухай» не будет другом никогда.

– Всё равно приятно поговорить с человека из родного края, – ответил Павел, выкарабкиваясь из полузабытья.

– Как ты думаешь, ПашА, Хафиза меня ждёт, или уже вышла замуж за другого йигита? – не унимался неразговорчивый по сей день узбек. У него также не пришёл ещё срок на право переписки и он не получал вестей из дома. – Она такая красивая и умница; ей не дадут жить одной. Она не виновата, но я, когда вернусь, зарежу её мужа.

Видимо, присутствие земляка на зоне пробудило в нём упорно заглушаемые воспоминания о счастливом прошлом, подумал Павел. И теперь ему необходимо высказаться, излить всё, что накипело в душе. А Умид без умолку соловьём разливался о своей любви, не догадываясь, что жестоко ранит и без того больное сердце приятеля.

Павел закрыл глаза и заткнул уши, чтоб ничего не слышать, чтоб не вспоминать своего минувшего. Но оно ворвалось, как вспышка и совсем не кстати. Его совсем не хотелось вспоминать. А оно лезло, оно кровью пульсировало в его висках. И перед глазами всплыло последнее свидание с Василием, когда тот пришёл на пересыльный пункт проститься. Он то и сообщил тогда Павлу о несчастной судьбе Нади. Сердце его разрывалось от ревности: он утратил Надю, она принадлежит тому, кого он всегда считал своим соперником. Он утратил Надю навечно, безвозвратно. Он горько плакал:

– Я никого теперь не полюблю. Я, наверно, не смогу больше любить!

– Глупости! Не городи ерунду, – утешал его Василий. – Этого не может быть. Когда вернёшься, ты будешь ещё молод и силён. Ты должен верить, что у тебя всё впереди. Будет ещё весна. Будет ещё небо чистое и синее. Надо хотеть жить и любить!

Тоска по Наде с каждым днём всё больше терзала его мучительной ревностью. Она донимала его, не давала ему покоя. Вспоминая её, ему становится невыносимо думать, что кто-то уже много раз обладал ею и продолжает обладать.

Горькая печаль охватывала Павла. Он гнал от себя эти ревнивые мысли, но воображение услужливо рисовало ему картину, увиденную им в тот роковой вечер, жестоко муча его. Он начинал ненавидеть девчонку, причинившую ему столько страданий. Он готов был проклясть тот час, когда встретился с ней.

Но он понимал, что редчайшее счастье выпало ему – встретить её на земле, и она ответила ему надеждой и доверием. Они оба не виноваты, что вмешалось что-то ужасное, повергнувшее их волшебный мир в скорбь и отчаяние.

Никто не властен над прошлым.

– Эй, «урюк», подъём! – неожиданно раздался чей-то скрипучий голос.

Павел поднял голову – около Умидовых нар стояла «хевра» во главе с плюгавым мужичонкой. В добротной шапке набекрень и с гордо выпяченной из распахнутой кожанки, упакованной в тёплую кофту, куриной грудью, он являл собою уверенность и властность. Это был один из вновь прибывших. Среди его свиты Павел заметил и Кривоноса.

Умид испуганно вскочил, и сел, спустив ноги.

– Что надо? – удивился он.

–«Секи» сюда, «бабай», – плюгавый возвысил тон. – Завтра Сева дежурный. Он хочет, чтобы ты вынес и вычистил парашу.

– Я уже отдежурил свою очередь. Мне нужно рано быть на работе, – отвечал Умид.

– «Базара» не будет. Сева сказал – закон.

– Кто такой Сева, чтоб заставлять на себя работать? – вступился Павел.

– Это ещё что за «чмо»? – воззрился на него Плюгавый.

– Они «кенты» и завсегда вместе, – подсуетился Кривонос.

– В «теме» что ли они?

– Здесь таких нет, – последовал ответ.

– Нет так теперь будут, – осклабился Плюгавый и, обращаясь к Павлу, изрёк. – Завяжи «метлу», «козёл», и не открывай «поддувало», когда «дышат» «люди».

– Умид мой напарник. Мы отработали свою очередь и ни за кого дежурить он не будет. Мы хорошо «молились на икону».

– Сева – «в законе». Он «князь» – он решил: парашу будет выносить «зверь» и утром это надо «сварганить».

– Передай Севе – это дело «не прохазает»! Пусть он «опомойников» ищет в другом месте, – твёрдо сказал Павел.

– «Воду» лить не будем, а «пельмени» у него в порядке, – сказал Плюгавый. Делегация торжественно прошествовала к походу.

До Павла донеслись обрывки их разговора.

– Какая у «фраера «ходка» и с каким «багажом» он пришёл?– спросил «урка».

– «Мужик», «серый», пришёл с «мокрухой», – залебезил Кривонос.

– Он что, «по пояс деревянный» или «вне закона»? А «феню» «петрит».

– «Верхушек нахватался». На «хозяина» пашет.

В пять часов прозвучала побудка. Зэки, подбадриваемые Механиком, зашевелились, закряхтели, кое-где послышался привычный мат. Но чувствовалось, что в камере вибрирует атмосфера настороженности. Вчерашнее столкновение произошло на глазах всего общества и, естественно, все с интересом ждали дальнейшего развития недоразумения. Как всегда у параши толпились страждущие облегчиться. Кое-кто с любопытством поглядывали в сторону нар Умида – любопытно же, как он поведёт себя после ультиматума блатных.

Павел с Умидом были уже на ногах. До развода – целых полтора часа. За это время как раз и производится уборка "Прасковьи Фёдоровны". Кроме того, нужно ещё успеть на завтрак.

– Может, ну их к чёрту, пойду и вынесу я эту бадью от греха подальше, – сказал Умид.

– Что, «забздел»? – повернулся к нему Павел. – Во-первых, одному тебе её не поднять, тебе в компанию дадут какого-нибудь подонка и неизвестно чем это всё кончится. Во-вторых, если сейчас уступим, то нас превратят в «негров». Нужно стоять до конца, что бы там не было.

– Эх, чую – плохо это кончится, – вздохнул Умид.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях – помнишь это выражение? – сказал Павел и решительно подошёл к Механику.

– Что тебе? – хмуро спроси тот.

– Ты в курсе, что Сева «опомойничает» Каюмова?

– И что ты предлагаешь?

– Каюмов работает на самосвале, отвозит отходы из лесопилки. Пилорамы работают в три смены и сейчас там горы мусора и если он вовремя не вывезет отходы, производство встанет. Будет большой «базар». Ты должен остановить Севу.

– Ты, «гнида», будешь ещё указывать мне, что делать? – вскинулся «уркаган». – Я отвечаю за порядок и дисциплину в «хате», и меня не касается, если «ишак» сорвёт работу. Мне нужно, чтобы в «хате» было тихо.

– Ну тогда надо действовать по-другому, не сдавался Павел.

– Пойдёшь в «Абвер» что ли? К «куму»?

– Если потребуется, не побоюсь пойти и к «куму».

Но никуда идти не пришлось. Загремел замок в двери и, сопровождаемый охранником, в камеру вошёл сам начальник оперчасти. «Наверно в «хате» сидит «тихарь» и успел уже сообщить о вчерашнем происшествии», – мелькнула у Павла мысль. О том же подумал и Механик. Майор обошёл камеру, посмотрел, как зэки заправляют постель, и остановился около Механика и Павла.

– Давненько я у тебя не был, Тихомиров, – сказал он смотрящему. – Давай, рассказывай, как у тебя идут дела?

– Всё в «ажуре», гражданин начальник. «Ништяк», – доложил громила.

– О чём вы тут с утра по раньше «зюкаете»?

– Да вот, «фраер» «баланду травит», на меня «баллон катит». Хочет в «хате бузу затереть».

– Тааак! Это уже серьёзно, – офицер обратился к Павлу. – В чём дело, Громов? Ты у нас на хорошем счету и вдруг такой фортель!

Павел обстоятельно изложил особисту свою точку зрения на сложившуюся сейчас в камере обстановку. Тот посмотрел на потупившегося смотрящего и строго сказал ему:

– Ты, Тихомиров, не понимаешь важности создавшегося положения. Мы ни на час не можем останавливать лесопилку. На путях стоят платформы под погрузку тёса, срочно отправляемого в Узбекистан, где сейчас идёт грандиозная стройка. Если по вашей говённой причине сорвётся план погрузки тёса, ты сам будешь выносить парашу. Понял! Или для обеспечения безопасности шофёра прислать сюда команду «вертухаев»?

– Понял, гражданин начальник, сам всё улажу. Только «псов» не напускай, – Механик даже вспотел: присутствие солдат в камере всегда сопряжено с жестокой расправой над блатарями.

– Ну вот и ладненько. Иванов! – майор во всеуслышание окликнул охранника. – Не отходи от амбразуры не на шаг. При малейшем шуме здесь – поднимай тревогу. Вот тогда посмотрим, кто тут кому диктует условия.

Впоследствии на территории зоны, когда Павел направлялся в канцелярию, чтоб выписать, для замены неисправной, прокладку крышки головки блока цилиндров, его остановил начальник оперчасти. Майор отвёл его в сторону и, глядя ему в глаза, сказал:

– Надеюсь, Громов, ты в здравом уме и отдаёшь себе отчёт, во что ты ввязываешься. Ты уже не тот мальчик, который пришёл к нам четыре года назад – уже не мало повидал и, наверно кое-что понял? Мне не надо напоминать, с какой публикой тебе придётся иметь дело? – Потом, помолчав, спросил. – И чем тебе дорог этот инородец? Тем, что вы сидите по сходной статье?

– И за это тоже, – ответил Павел. – Но главное, гражданин начальник, поверьте, мне жалко его, – он очень любит свою узбечку. Если я отдам его блатарям – они наверняка его «опустят». Он превратится в ничтожество и, если возвратясь домой он найдёт дождавшейся его невесту – представляете, каково ему будет? Нет! Не быть этому!

– А себя, значит, для своей любимой ты не бережёшь?

– Мою – выдали замуж и теперь мне жизнь не дорога.

– Мальчишеские сопли, – улыбнулся майор и добавил. – Я посчитал своим долгом предупредить тебя: будь предельно осторожен – урки трусливы, но коварны и злопамятны. Мы не всегда можем вовремя прийти на помощь. Ни на минуту не забывай об этом. – Майор похлопал Павла по плечу и они разошлись в разные стороны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Альма-матер (лат. alma mater) – учебное заведение, в котором учился.

2

Фря (сленг, возм. от нем. Frau) – спесивая, важная или жеманная женщина.

3

Смотрящий (блат.) – старший в камере, следящий за порядком.

4

Пальма (блат.) – место в камере (обычно верхние нары), где располагается авторитетный заключенный.

5

Хата (блат.) – камера в тюрьме.

6

Параша (блат.) – ёмкость для нечистот, отхожее место в камере.

7

Дубок (блат.) – стол для приёма пищи в камере.

8

Чувак (сленг) – парень.

9

Гирла (сленг, от англ. girl) – девушка.

10

Корячится (сленг) – что-то намечается, предстоит, ожидается.

11

Ака (узб.) – старший брат (также уважительное обращение).

12

Джура (узб.) – друг, приятель.

13

Йок (узб. йўқ) – нет.

14

Ёр-ёр (узб.) – обрядовая свадебная песня.

15

узб. – национальный духовой музыкальный инструмент

16

узб. – национальный духовой музыкальный инструмент

17

узб. – национальный струнный музыкальный инструмент

18

узб. – начальник

19

узб. – баран

20

узб. – красивая девушка

21

узб. – стой!

22

узб. – братишка (обращение к младшему)

23

узб. – разговор

24

узб. – руководитель, глава

25

узб. – хозяин, принимающий гостей

26

узб. – нежданный гость – посланец бога

27

узб. – ватная подстилка для сидения на полу

28

узб. – большой человек (по должности)

29

узб. – ласточка

30

узб. – Дед Мороз

31

узб. – райская дева, восточная красавица

32

узб. – скатерть, застолье, угощение

33

узб. – слуга, телохранитель

34

узб. – тюрьма, темница

35

узб. – слуги, прислужники