Грани доверия

Обычно выходцы из деревни на фронте определялись в пехоту – царицу полей. Неисповедима судьба солдата на войне. Много дорог протопал Фёдор. Пришлось ему, и отступать, и с боем прорываться из окружения. Потом гнать фашистов от Сталинграда. Друзей потерял бессчётно и сам был ранен при форсировании Днепра. После госпиталя его направили на 2-ой Белорусский фронт, готовящийся к рывку для освобождения Белоруссии. Там, в полку, Фёдор встретил многих земляков из своей области и даже из сёл родного района. В роте он быстро отличился, как меткий стрелок. На дружеских состязаниях, видя, как он, словно гвозди, вколачивает пули точно в яблочко, даже штатные снайперы одобрительно крякали.

Однажды к нему подошёл старый знакомый по довоенной поре Захар Пронин. Он был тоже трактористом, но из другого, соседнего колхоза. На зиму их хозяйства ставили трактора на ремонт в одну МТС, так что все механизаторы хорошо знали друг друга. Захар служил в полковой разведке, бывал подолгу в отлучке, и потому встретились они, искренне радуясь друг другу. После обмена приветствиями и новостями из дома Захар, пристально глядя Фёдору в глаза, сказал:

– Послушай, земеля, не хотел бы ты перейти к нам, в разведроту. У нас Степан Большаков выбыл, – пока не прислали кого чужого, мы бы взяли тебя к себе. Нам снайпер нужен. И мы тебя знаем. Ты нам подходишь.

Фёдор опешил. Шутка ли, разведка. Он и в мыслях не допускал, что он способен на такое дело. «Далеко и надолго видимо выбыл Степан, коли ищут ему замену» – подумал Фёдор, и сказал:

– Справлюсь ли я, Захар? Я ведь лапоть лаптём, а у вас там ребята нужны особенные.

– Какой же ты лапоть. Ты – охотник. А разведка – та же охота. Или ты обхитришь зверя, или зверь тебя. Между прочим, погибнуть в пехоте шансов больше, чем в разведке. Здесь тебя шальная пуля пристукнет, или снарядом в клочья разнесёт. А там всё зависит от тебя самого. Да и командиров меньше, свободы больше. Подумай.

– Но и не только от меня это зависит. Отпустит ли ротный?

– Главное, чтоб ты решился, а остальное мы берём на себя.

Через некоторое время его вызвал к себе командир роты. Складывая в папку какие-то бумаги, и подавая её Фёдору, сказал:

– Не знаю, Пилюгин, радоваться за тебя, или печалиться. Из штаба пришёл приказ о твоём переводе в хозяйство Слепышева. Удачи тебе, боец.

Так Фёдор стал полковым разведчиком. Захар взял его в свою группу. Представляя новичка «старикам», он выразился так:

– Товарищ проверенный, надёжный. Мы с ним не одно ведро самогонки выпили.

Характеристика исчерпывающая. Самогон перевесил традиционный пуд соли. Парни приняли его тепло. Теперь вместе с ними он ползал на брюхе по фашистским тылам Могилёвской области, в нужный момент, безотказным выстрелом издалека снимал указанную командиром цель.

Летом 44-го готовилось решающее наступление по всему фронту. Полку, в котором служил Фёдор, досаждала немецкая авиация. По нескольку раз в день откуда-то прилетали самолёты, сбрасывали бомбы на передовую позицию, наносили чувствительный ущерб пехоте и технике, и исчезали неизвестно где. Прилетали они только тогда, когда в небе не было нашей авиации. Не уничтожив гнезда этих стервятников, полк не сможет полноценно подготовиться к планируемому наступлению. По частоте налётов авиации, можно было судить, что аэродром их располагался где-то рядом. Фашисты профессионально его замаскировали: наши самолёты разведчики, тщательно барражируя предлежащий плацдарм, его не обнаруживали. Найти врага получила приказ группа Пронина. Поручение в штабе считали настолько важным, что разведчикам не разрешили даже взять радиостанцию.

– Найти объект, нанести на карту, и, не демаскируя себя, тихо, чтобы немцы не поняли, что они рассекречены, вернуться. – напутствовал их майор Слепышев. – Срок не устанавливаем, но, чем ни быстрее, тем лучше для нас Если не управитесь в две недели, присылай гонца. Если не будет посыльного – высылаем другую группу. – Предупредил он Захара.

Выполнение задания заняло десять дней. Головоломка, загаданная фашистами, была решена. Аэродрома, как такового, не было. В восьмидесяти километрах прямо по курсу, за лесом, было ровное поле, которое немцы приспособили под лётное. Эскадрилья же базировалась в стороне, ещё километрах в полсотни в лесном логу, специально оборудованном для стоянки самолётов, которые садились туда, и взлетали с специфического общего ангара поочерёдно. Взлётная и посадочная полоса, проложенная по дну ущелья, скрывалась высокими деревьями, густо росшими по его склонам, накрытыми маскировочными сетями была не различимы сверху. Бомбы и горючее доставлялось туда только по ночам. Это удобный объект для бомбёжки, когда эскадрилья между вылетами находится в полном составе. На промежуточном полигоне они группировались и уже организованно летели на бомбометание.

Поиск завершён. В конце мая день стоял солнечный. В лесу было жарко и душно. Бойцы осторожно поспешали домой. Но, на полпути до фронта, группа наткнулась на вражеских разведчиков, возвращавшихся с нашей стороны. Их почувствовал Фёдор. Он шёл первым, и вдруг замер на месте, предостерегающе подняв руку, и пальцем указал направление опасности. Все беззвучно залегли. Захар и Фёдор ужами скользнули в папоротниковые заросли. В ложбинке сидели трое немцев в маскхалатах, что выдавало их предназначение и, зажав между колен консервные банки, безмятежно полдничали. «Что будем делать?» – знаками спросил Фёдор. Захар большим пальцем черкнул по горлу.

Когда они вернулись к своим, он одними губами объяснил:

– Их трое, нас пятеро – грех нам будет, если мы их пропустим, и не узнаем, что они у нас сп….ли.

Двоих бойцов (один из них Фёдор), он разместил по обе стороны ложбины, чтобы, в случае чего, никто из немцев не смог уйти. А втроём, опытными в рукопашном бою, во главе с Захаром, зажав в зубах финки, беззвучно исчезли в траве. «Коллеги» не успели удивиться – стремительные тёмные тени накрыли их. В лесу стояла ненарушимая тишина.

Трупы обыскали. На поясе у самого крупного немца, которого обшаривал сразивший его боец, оказался планшет с картами и блокнотами.

– Это то, что нам и нужно, – обрадовался Захар. – Ну-ка, давай его сюда. – Он наклонился, протянул руку за трофеем.

И тут, сухо, негромко, щёлкнул выстрел. От неожиданности все остолбенели. Зло бросились на очнувшегося немца, но тот был уже окончательно мёртв. Из безжизненно разжавшейся ладони выпал маленький дамский пистолет, не обнаруженный при обыске. В волнении не сразу обратили внимания, что Захар, с простреленной грудью, замертво лежит на земле.

Случившееся омрачило успехом приподнятое настроение бойцов. Нелепое по совершению, но тяжёлое ранение командира повергло разведчиков в тягостное уныние. Не смотря на умелую первую помощь, Захар чувствовал себя очень плохо. Он потерял много крови. Ему необходима операция. Для этого он должен быть в медсанбате. Попеременно, разведчики почти бегом несли его к фронту. Но он слабел на глазах. В одном месте им попалась заброшенная лесная дрога. Она шла в нужном им направлении. Идти стало легче, но до линии фронта было очень далеко.

– Придётся ночевать в лесу. Не успеем донести Захара до своих, – рассуждали они.

Выбиваясь из сил, одолели ещё с километр и, опустив самодельные носилки с раненым, упали в траву. Захар пришёл в себя.

– Ребята, – превозмогая боль, сказал он. – Я знаю, вы меня не бросите. А до дома ещё километров пятьдесят, ещё топать и топать. Егор, ты у нас самый молодой и шустрый, отдохни немного, бери бумаги и дуй, что есть мочи. Их, кровь из носа, нужно срочно доставить Слепышеву.

Один из бойцов нырнул в кусты по своим делам. Вдруг оттуда донёсся приглушённый возглас. Боец выскочил на дорогу.

– Братцы, там «Опель», – шёпотом закричал он.

– Где, где? – бойцы бросились вслед за ним.

В густой поросли стояла немецкая легковушка. Сразу видно – она подвергалась обстрелу. Кузов по всей длине был прошит автоматной очередью. На сиденьях и на полу салона поблёкшие следы запёкшейся крови. Неподалёку, в лощинке, разведчики обнаружили наспех забросанные, засохшими уже ветками, разлагающиеся трупы немецкого офицера и рядового – по-видимому шофёра.

– Наверно партизаны поработали, – предположил кто-то. – Кого укокошили, кого в плен взяли, а тачку бросили.

Фёдор обследовал авто; мотор в исправности, в баке имелся бензин. Аккумулятор – на месте, обесточен, конечно – сколько он бездействует, неделю, две? Под сидением предусмотрительного водителя находились весь инструмент для ремонта и запас моторного масла.

Вот тут и пригодился Фёдору его талант механика и моториста.

Автомобиль выкатили на дорогу, и он принялся за дело. Медлить было нельзя, Захар терял последние силы. Он вывернул и прокалил свечи зажигания, предварительно накапав в гнезда масла, для смазки поршней, прочистил все контакты электропроводки. Подтянул ослабленные ремни приводных шкивов. Затем, вывернув одну свечу для исключения компрессии, заставил рукояткой проворачивать коленвал, смазывая поршни, и, заодно, хоть чуть-чуть подзарядить аккумулятор. Парни по очереди, беспрерывно с бешеной скоростью, крутили заводную рукоятку, пока Фёдор не сказал: «Баста». Он сел за руль; когда разведчики, сзади толкая недвижимую машину, достаточно разогнали её, включил скорость. Мотор «чихнул», из выхлопной трубы выстрелом вылетел сгусток чёрного дыма. «Живём, мужики!» – он отрегулировал контакты прерывателя, и толкачи впряглись снова. На этот раз движок ожил, но несколько раз стрельнув, заглох. Фёдор опять полез под капот и ещё несколько минут «колдовал» там, требуя от ретивых помощников то ключ, то отвёртку. С третьей попытки двигатель заработал ровно и устойчиво. Все бросились обнимать и целовать Фёдора. Вполголоса прокричав троекратное ура, осторожно усадив раненого командира, вповалку загрузились в «Опель» и на рассвете, загнав машину в чащу, по заранее подготовленному «окну», благополучно миновали вражеский оборонительный рубеж. Так спасли Захара.

За выполнение важного задания все разведчики пронинской группы получили заслуженные награды. Фёдору в штабе полка в торжественной обстановке вручили Орден боевого Красного Знамени. Захар, уже из Польши, будучи в отпуске после очередного госпиталя, привёз ему в подарок двустволку с вертикально расположенными стволами, отделанную серебром. К тому времени самого Фёдора, который в конце июля сорок четвёртого был тяжело ранен под гордом Лида, (он часто шутил, что в Белоруссии его полюбила девочка Лида и поцеловала так, что он по гроб жизни её не забудет) комиссовали в чистую. Как из-за хромоты непригодного к службе в действующей армии. Теперь он «тянул» нелёгкую гражданскую «лямку». Хорошая осталась память о боевом друге, – тот погиб при освобождении Праги, в день капитуляции фашистов. Теперь эта двустволка висит над кроватью Фёдора Никитича, как доброе напоминание об верной дружбе в нелёгких боевых испытаниях.

Нынешний день выдался как никогда тяжёлым. Два трактора встали среди поля. Запчастей на складе не оказалось – недоглядел механик. Пришлось ехать в соседний колхоз, выпрашивать в долг, унижаться. Пока ездил, искал, – день перевалил за полдень. Привёз детали, тут трактористы, не дождавшись его, разошлись по домам. Пришлось всё делать самому, – бросить и уйти, совесть не позволяет. И всё это на нервах и без того расшатанных донельзя ещё с войны. Ко всему прочему один трактор ему так и не удалось запустить, что грызло обязательную душу бригадира. Беспокойство, овладевшее им, незаметно перешло в непонятную тревогу, не отпускавшую его до самого дома. Он катил на своём "Ижевце" селом под разухабистую музыку молодёжных танцев. «Вот кому всё нипочём» – досадовал бригадир.

Домой приехал затемно. Обнажённый по пояс, он смывал с себя дорожную пыль и тракторный мазут в саду под светом электрической лампочки. Дарья поливала его водой, вслушивалась в доносившийся улицы шум гульбища.

– Хоть бы одним глазком посмотреть, как там наша красавица веселится.

– А почему же ты не пошла в школу. Там, наверное, все родители. Такая толпа на улице.

– Я тебя ждала. А ты мимо ехал и не поинтересовался.

– Что-то, мать, на душе муторно. Не до этого мне. Да и в мазуте весь.

– Ты, Федя, больно близко к сердцу работу принимаешь. Разве можно так к себе относиться.

Жена подала ужин, и они сели за стол. Неожиданно в деревне стало тихо.

– Неужели кончились танцы? – удивилась Дарья Степановна. – В прошлом году до рассвета хороводились.

– Год на год не приходится, – прожёвывая котлету, пробубнил Фёдор Никитич. – Может магнитофон сломался, или электричество пропало – мало ли что.

Дверь распахнулась без звука. Школьники регулярно смазывали ржавые петли, чтоб скрипом не выдать себя, скрывающихся в укромном уединении от невыполненных уроков или тайком покурить. Павел ворвался в сарай, и первое, что увидел там, повергло его в шок.

В квадрате лунного освещения через единственное окно, пробитое в низкой стене сарая, у самой поленницы, на полу, копошились два распростёртых друг на друге тела. В лучах света чётко вырисовывались судорожно дёргающиеся на засыпанном щепками полу, обнажённые ноги в модельных туфельках, которые Надя показывала ему вчера, а между ними равномерно колышущийся голый зад, объёмно выступающий из приспущенных брюк. Его движения и хриплое дыхание самца не оставляли никаких сомнений в том, что здесь происходит. Лежащий сверху, одной рукой зажимал рот глухо мычащей, девушки, а другой, подсунув её под голые же бёдра, придавая ей удобное для себя положение, мял и ломал хрупкое, юное тело. Рядом валялись клочки разодранного платья.

Павел обмер. Ему не хотелось верить, что лежащая внизу – Надя. Его Надя, которую он любил больше жизни и которую берёг нетронутой для обоюдного наслаждения телесным единением. Что по совместному решению должно произойти сегодня. Они лелеяли мечту о чистом и безгрешном обоюдном счастье соития. Терпеливо сдерживали порывы своих естественных желаний, чтоб удовлетворить их по правилам целомудрия и порядочности.

В голове закрутился вихрь, выхватывающий из недр памяти кадры минувшего.

Вот они в саду, слившись в сладостном поцелуе, тают в жару возбуждения. Но дальше – табу. А вот они изучают анатомию друг друга, сотрясаясь в экстазе желания. Но – «Паша, надо терпеть! Осталось совсем немного».

Послышался Васин голос: «Девка соком истекает, сама под кого-нибудь залезет. Лопух!»

«Неет! Не может этого быть! Это не она! Это другая девчонка!» – рвался из него наружу душераздирающий безмолвный вопль. У него перехватило дыхание. Он онемел.

Всё это вспыхнуло в его мозгу импульсным лучом, мгновенно высветив всю картину минувшего, и погасло в темени яростного умопомрачения.

Павел часто бывал в дровянике. Не раз приходилось ему прятаться в нём от непопулярного у парней урока физкультуры. Или, ради разминки, колоть дрова, помогая другу, чья мать в то время работала здесь техничкой. В её обязанность также входила и заготовка дров для отопления классов. Потому он хорошо знал внутреннее расположение оборудования сарая, где что стояло: козлы для распиловки брёвен на чурбаки, пила, топоры. Свет электрической лампочки, проникший вместе с Павлом в проём открытой двери, сверкнул на отполированном мозолистыми ладонями дровоколов, черенке колуна, торчавшего в дубовой колоде.

Ослеплённый безудержным, диким гневом, Павел действовал безотчётно, не руководя собой. Он ничего не видел, кроме механических движений обнажённых ягодиц, рельефно вырисовывающихся в лунных лучах. Бессознательно он почувствовал, что держит привычно и удобно расположившийся в руках топор и занёс его над совокупляющимися.

Он видел, как скот сделал заключительное толчковое движение и истомно замер на жертве.

Колун без ощутимого сопротивления по самый обух вошёл в ненавистную голову вероломного соперника. Череп хрустнул, как корка разрезаемого арбуза. Изверг с торчащим в голове топором завалился набок, освободив, наконец, ничего не соображающую девушку. Спущенные до колен брюки представляли к обозрению освещённую луной, бьющуюся в конвульсиях, голую часть его тела. В завершение, ещё несколько раз дёрнувшись, он перевернулся на спину, вытянулся и затих. Топор, накрепко застрявший в пробоине, зафиксировал положение головы – она так и осталась неестественно вывернутой по отношении к туловищу, укутанной ночной тьмой, сгрудившейся у стены сарая. Из-под неё показалось тёмное пятно, и пропитывая щепу и опилки, стало медленно расширяться, подступая к ногам Павла. Он перешагнул через него, и на ватных ногах вышел проч.

Бал продолжался, шёл своим чередом. И ликование его; музыка, смех, весёлые голоса: всё это казалось ему сейчас неуместным и ощутимо тяжёлым, – даже плечи сгибались под их давлением. Павел вдруг почувствовал себя таким одиноким, испытал тоскливую боль в сердце: все восстали против него, отобрали самое дорогое, что у него было и веселятся. Как теперь жить в чуждом ему мире? Он замер на месте, не смог сделать и шага, будто ноги приросли к земле. Нади больше нет, а без неё он своего существования не представлял. Её падение опустошило душу его, сделало жизнь бессмысленной и ненужной.

Что он скажет маме? Пронзила мозг мысль. Только вчера Надя была у них в гостях и мама приняла её со всей приветливостью, на которую способны деревенские женщины. Не знала, чем и угостить свою невестку.

– Вы очень прекрасная пара! – восхищалась она ими. – Мне будет завидовать вся деревня, какую красавицу-дочку мне сынок привёл.

Павел с Надей пришли к ней объявить о своём решении пожениться и расписаться сразу после получения аттестата зрелости.

– И правильно сделаете, – поддержала она их. – Нечего время тянуть, раз любите друг друга. Пока поживёте у тёти Груши, моей сестры – она сейчас живёт одна и изба у неё пятистенка, она только рада будет. А потом Дуся с Лёшей достроят свой дом, вы перейдёте ко мне.

Они мирно сидели за столом, самовар зеркально блестел медными боками. В открытое окно заглядывали душистые ветви сирени. Павел долго колебался, прежде чем решился посвятить маму в их с Надей планы налаживания семейной жизни и наконец собрался с духом:

– Мама, мы с Надей решили уехать из деревни. Поживём у тёти Груши, пока собираемся

– Что это такое вы надумали, дети? – ужаснулась мама.– Теперь и в деревне можно прожить неплохо, не как раньше. Павлик не пьёт – у нас в роду никогда пьяниц не было. И у тебя, Наденька, папа с мамой – поискать таких!

– Тётя Поля, мы думаем учиться дальше, – вступила в разговор Надя. – Мы поедем на стройку Братской гидроэлектростанции. Там молодым сразу дают квартиры и можно будет заочно учиться в институте.

– Ой, доченька, в саму-то Сибирь!.. Мечтать легко, а как начнётся дело… Да и отпустит ли тебя отец?..– она замолчала, пришла на ум недавняя встреча с Фёдором Никитичем, Надиным отцом.

В деревенской тиши далеко слышно тарахтение бригадирова мотоцикла, проезжающего мимо. А в этот вечер оно вдруг оборвалось перед её домом. Не успела она как следует привести себя в порядок, а Пилюгин уже вваливается в горницу.

– Добрый вечер, подруженька, – зарокотал он и, выслушав её ответ, продолжал. – Вот, в девках не захотела со мной породниться! Забраковала! Что, я хуже Сашки был, что ли? А теперь нам всё равно придётся породниться: Пашка-то с Надькой, видно, всерьёз закрутили…

– Дай-то Бог, Федя, – перекрестилась хозяйка. – Я буду счастлива иметь таких сватов, как вы с Дарьей. И наши дети, – душа радуется, глядя на них.

Они долго сидели, вспоминали прошлое, обсуждали судьбу намечающейся молодой семьи.

– Пашка парень неплохой, а я свою дочку без внимания не оставлю. Так что у них всё будет в порядке, – заключил сват, уходя.

Яркий свет и громкая музыка били в лицо, глушили и слепили Павла. Куда пойти!? Одно только сознание того, что он сейчас встретится с кем-нибудь приводило его в трепет. Ему казалась, что все уже знают об его любовном крахе и смеются ему в глаза. Он с трудом оторвал ногу от земли и сделал неуверенный шаг в сторону темнеющего оврага. Еле переставляя ноги, он шёл, будто по сыпучему песку.

ГЛАВА 5

Достигнув зенита, солнышко по-летнему неспешно поползло вниз по извечному своему пути к закатному горизонту, месту недолгой ночёвки. Тени от яблонь легли уже в противоположную от утренней сторону, и в воздухе явственнее ощущался лёгкий аромат сирени, всеми оттенками палитры, кипящей в присаднике почти каждой избы. Ласковые предзакатные лучи проникли в окно Надиной каморки во второй половине дня, и застали её у зеркала, ловко поправляющую уложенные в парикмахерской волосы. Она внимательно вглядывалась в своё отображение, и было заметно, что нравится сама себе.

– Надюша, не пора ли тебе одеваться, девонька, – вошла мама с выглаженным и повешенным на плечики бальным нарядом. – Не успеешь оглянуться как уже вечер.

– Ладно, мамочка. Только ты помоги мне, пожалуйста.

Одеваясь, Надя крутилась во все стороны, предъявляла всю себя маминому критическому обозрению. Она не спускала глаз с её лица, улавливая по оттенкам его выражения оценку своей внешности. Мама всё предусмотрела: для своей младшенькой она вечерний наряд выпускницы не доверила стандартному покрою. Все узоры на отделке платья она придумала сама, любовно расшила его хранимыми ещё с девической поры, когда было модно женское рукоделие, цветным мулине. Её труды не пропали даром – вещь получилась на загляденье.

– Не вертись ты, егоза, – прикрикнула мать на дочку, – дай хорошенько разглядеть тебя… – И, пригладив на ней отутюженные складки, с восхищением глядя на Надю, пропела, – какая ты у меня красавица! Сегодня все парни твои будут.

– У меня Пашка есть и больше мне никого не надо. Ведь и ты рассказывала, кроме папы, ни с кем не встречалась. Сама говорила: будешь женихов перебирать, – выберешь худшего. Сыграем осенью свадьбу, вот и поставим на этом точку.

– Мы с отцом не против вашей женитьбы, но ведь вам дальше учиться бы надо. Сейчас высшее образование необходимо.

– Мы уедем по комсомольской путёвке на строительство Братской ГЭС. Паша узнал, что там можно и работать, и в институте учиться. Для нас это очень удобно.

– Дай-то Бог, – вздохнула Дарья Степановна и заторопилась в кухню на заливистый свист чайника, – а пока попей чайку. Пирожки нынче у меня удались. Когда теперь придётся поесть?

– Некогда, мамочка. Я очень спешу.

Надя готовилась к выходу в «свет». Она чувствовала себя Наташей Ростовой перед первым балом. Голова кружилась от ожидаемых впечатлений. Весь мир светился в её глазах особенным, никогда не замечаемым ранее, волнующим светом. Благоухала сирень. Душа девушки пела. Светлые надежды, радужные видения будущего переполняли её, она наслаждалась чистым небом и вечной весной. Она не понимала еще, что такое счастье, но оно у неё уже было.

Глянув в окно, Надя увидела: к их калитке подходит её верная подруга Лида.

– Мама, я пошла! – крикнула она, и ещё раз оглядев себя в зеркале с ног до головы, хлопнула дверью. Дарья Степановна не утерпела, вышла следом, облокотилась на перильце крылечка, и долго любовно смотрела ей вослед; наблюдала, какое впечатление произведёт на Лиду новый Надин костюм.

Надя с Лидой неразлучны с первого класса. Они всегда сидели за одной партой. Только когда у Нади завязался роман с Павлом, Лида заревновала, и пересела к другой девочке. Дружба их всё же не прекращалась, хоть и носила уже другой, не детский характер. У Лиды не было парня, и она тайком завидовала подруге. Надя понимала причину отчуждённости товарки, и старалась всем своим видом показать ей верность прежним отношениям к ней. Вот и сегодня она специально попросила Павла не приходить, чтобы в такой памятный день Лида не чувствовала себя одинокой. Девушки тепло встретились, приветливо улыбаясь друг дружке. Завидев Надю в праздничном наряде, Лида застыла на месте.

– Надька, ты – чудо! – воскликнула она. – Ну, тётя Даша!.. – И, от восторга не находя слов, молча рассматривала подругу со всех сторон, щупала материал, разглаживала намечающиеся складочки, любовалась вышивкой.

– Лида, ты сама-то словно куколка сегодня, – на высокой и стройной девушке великолепно смотрелось строгое бальное платье, где-то подчёркивающее, где-то скрывающее развивающиеся формы молодой женщины.

Улыбаясь и весело разговаривая, шли они на бал; им казалось, что все смотрят только на них. Проходя мимо скамейки под кустом сирени в соседском палисаде, где её обычно поджидал Павел, Надя, будто бы невзначай кинув на неё взгляд, проверила, не ждёт ли он её и сегодня. Почему-то ей вдруг очень захотелось, чтобы он сейчас, как всегда, был на месте. Словно прочитав её мысли, Лида спросила:

– Что-то Павел сегодня тебя не ждёт. Вы не в ссоре?

– Мы с ним договорились встретиться в школе. Он придёт прямо туда.

– Скажи, Надя, – не унималась Лида, – вы и вправду решили пожениться? И ты выйдешь за Пашку замуж?