Грани доверия

– Ну, вот и пришли, – весь мокрый Василий (прокладывая путь, он принял на себя всю росу с кустарника) стоял около громадного, в два обхвата, столетнего сухостойного дуба, с обломанной вершиной, лежащей здесь же рядом, являя собой гору выветренных, обожжённых солнцем, сучьев, заваливших подножие родного дерева.

Василий откинул в сторону несколько полусгнивших ветвей и, покопавшись в траве и в куче слежавшихся прошлогодних листьев, приподнял хорошо замаскированный щит. Под ним в корнях дерева, обнаружилось скрытое отверстие лаза. Это был вход в тайник. Павел увидел уходящие глубоко вниз ступени лестницы. Василий привычно соскользнул в темноту убежища и подал рукой знак Павлу следовать за ним. Оказавшись на дне ямы, Павел огляделся, высматривая, куда бы положить узелок с едой. В лучах света, проникающих сверху через люк, пред ним предстало довольно просторное, высотой в его рост, помещение прямоугольной формы с накатным потолком и забранными, хорошо подогнанными досками из горбыля, стенами. У торцовой стены, напротив лестницы, стоял самодельный стол на козлах. Он одной стороной упирался в стену, создавая свободное место для установки лежанки, наспех, но добротно сработанной из грубых досок. На ней, застланной старыми стёганками, при надобности можно сидеть за столом. На столе стояли оцинкованное ведро, кружка и консервная банка с вставленной в неё стеариновой свечой. Под лестницей темнелось ещё одно ведро. Пол – земляной, устланный еловой вяленой хвоей, и потому мягкий, как будто под ногами безворсовый ковёр. В бункере пахло давно непроветриваемой затхлостью, но было сухо и тепло.

Позже Павел узнает, что это был партизанский схрон, заранее подготовленный на случай, если фашисты, в то время осаждающие Сталинград, прорвутся, форсируют Волгу и придут сюда. Василию поведал об этом его покойный дядюшка, брат отца, погибшего на войне. Дядя входил в особую команду партактивистов, которая по поручению обкома партии занималась устройством тайников для предполагаемого ведения партизанской войны в случае оккупации немцами области. Загашников в этом лесу было несколько: с продовольствием, оружием, одеждой. К счастью ничего не понадобилось, и после победы всё было вывезено и разрушено. Кроме этой землянки, оборудованной лично для секретаря обкома, намеревавшегося отсюда руководить патриотическим движением земляков. Для пущей засекреченности, о существовании этой норы знал только один человек, устроивший её – дядя Василия. Она не потребовалась по назначению; дядя сохранил её и перед смертью он передал племяннику «по наследству». Так Василий стал владельцем никому неизвестного укромного места.

– Вот здесь будешь сидеть до тех пор, пока я не приду за тобой, – наказывал Василий. – Выходить только после полуночи. Через день я тебе буду оставлять еду на сучке гнилой осины, у дороги, знаешь, где она! Справлять нужду старайся подальше отсюда. Сам я ходил в овраг, за ручьём. Там и воды наберёшь. И не кури. Запах табака в лесу стоит долго.

Василий показал Павлу, как открывать и закрывать люк изнутри и снаружи, как его при надобности маскировать.

– Главное, – не падай духом и не делай глупостей. Сиди и жди, – бросил на стол коробок спичек: «на всякий случай!» – крепко пожал Павлу руку и умчался.

Рокот мотора замер вдали…

Павел остался один на один со своей горькой участью.

Взорвавшейся бомбой громыхнуло в селе известие о случившемся. С тех пор пошла уже вторая неделя, а народ всё ещё с жаром обсуждал все детали столь невероятного события. На поверхность стали всплывать тщательно утаиваемые факты не единичные соблазнения девочек физруком. И первой открыто заявила об этом Гаранина Наташа, которая, сначала, испугавшись позора, скрыла свою принудительную связь с преподавателем. Забеременев, она неудачно попыталась отравиться, наглотавшись таблеток снотворного. У ней случился выкидыш, а сама она долго пролежала на излечении. После выхода из больницы, по настоянию матери, перед самым школьным балом, она подала заявление в милицию о принуждении её физруком к половому сношению, где оно ждало своей очереди на расследование. Вслед за ней, после злополучного бала, и после смерти обидчика, об этом заявили туда ещё две выпускницы школы, видимо ради своего оправдания. Некоторые признавались следователям в безрезультатных его приставаниях к ним с подобными предложениями. Объявились свидетели, видевшие, как учитель лез к Пилюгиной, но получил решительный отпор. В общем, складывался неприглядный портрет морально разложившегося типа. Все жалели Павла и радовались, что до сих пор его не поймали. А искали его опера и родственники убитого. И не известно, кто рьяней. По линии следствия был объявлен всесоюзный розыск. Родня зарубленного утверждала, что убийца не мог уйти далеко и прячется где-то здесь. Но где? Самозваные ищейки несколько раз прочесали окрестности вдоль и поперёк. Не доверяя словам хозяев, обыскали каждый дом в селе от чердака до погреба.

Павел как сквозь землю провалился.

А он и впрямь оказался под землёй. Оставшись один, он тщательно, «по инструкции»,закрыл крышку люка, и, нащупав в темноте лежанку, улёгся. Тишина стояла такая, что, казалось, биение его сердца грохочет в этом замкнутом пространстве. Он закрыл глаза, но, убедившись, что никаких изменений не происходит, открыл их снова, и лежал так, уставившись в бездну тьмы. Он почувствовал себя отрешённым от всего земного. Ему казалось, что всё происшедшее случилось не с ним и где-то далеко-далеко. Нечаянное уединение успокоило душу. Уверенность в безопасности расслабила напряжённые нервы, суточное тревожное бодрствование сморило его, и он задремал.

Сон пришёл безотрадный, мучительный. Неясные кошмарные видения будоражили всё его существо. Он дрожал и ворочался с боку на бок. Вдруг что-то загремело и разбудило его. Это открылся люк. Ослепительный солнечный свет залил подвал, в котором он обосновался. Он увидел маму, спустившуюся по лестнице, и подходящую к нему, лежащему на топчане. От неожиданности он привстал на постели.

– Мама, как ты здесь оказалась? – вскричал он, – ведь об этой землянке никто не знает.

– Я мимо шла, и решила зайти. Ты ко мне не пришёл, а я тебя так ждала, – она села с ним рядом и, как в детстве, положила ему руку на лоб. – Как ты себя чувствуешь?

– Прости, мама, но я не смог прийти. Ты же знаешь, что произошло…

– Молчи, молчи, сынок, я всё знаю. Ко мне Надя приходила, весёлая, нарядная. Она к тебе тоже придёт. Ты её люби, она хорошая.

– Мама, ты же в больнице лежишь, мне Вася говорил…

– Лежи, сыночек, лежи, – говорила она, закрывая ему глаза ладонью, – тебе надо хорошенько отдохнуть. А я пойду.

Павел слышал, как она уходила. Он полежал ещё некоторое время спокойно, потом открыл глаза и вздрогнул. Из тёмного угла, прямо на него с топором в руках надвигался физрук. Кровь струилась по его лицу. Выпученные мёртвые глаза фосфорически светились. Леденящий ужас сковал Павла. Он хотел закричать, но язык не повиновался ему; надо бы защищаться – но ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить. «Ты же мертвец, – безмолвно кричал Павел. – Я сам тебя зарубил!» Призрак, замахиваясь, поднял топор. Павел дико закричал, и проснулся. Его окружал жуткий мрак. Было ощущение себя в подвешенном состоянии, будто вокруг – пустота. И только касаясь руками стены и лежанки, он убедился в реальности своего положения. Весь в поту он бросился к лестнице. Ничего не соображая, вышиб щит лаза, выскочил наружу, и только тогда облегчённо вздохнул. Солнце вскарабкалось в зенит. От безветрия было душно – ни один листик не шелохнётся. Лес безмолвствовал. Но вот с соседнего дерева сорвалась какая-то крупная чёрная птица, шумно хлопая крыльями, грузно полетела и скрылась в густых зарослях. И вновь стало тихо. Павел распахнул ворот рубашки, и устало опустился на землю.

Выбрав подходящее время; под видом приобретения необходимой для его грузовика детали, имеющейся только в автохозяйстве соседнего района, Василий испросил у председателя колхоза разрешения для поездки туда. Истинная же причина заключалась в следующем: начальником отделения милиции этого района был старый друг Василия, к которому у него появился вопрос, требующий разъяснения авторитетного в этом человека.

Развод милицейских нарядов уже закончился, и участковые разъезжались на машинах по своим объектам, когда Василий подкатил к зданию милиции. Удостоверившись у дежурного, что начальник у себя, Василий потопал на второй этаж. Идя по коридору, он слышал, как в кабинете начальника гремел гром командирского разноса. Дождавшись, когда из распахнувшейся двери выскочит распаренный молоденький сержант, Василий шагнул за порог. Ещё не остывший от крупного разговора майор, не глядя на вошедшего, издал гневный рык, но, обернувшись, увидел друга и вытаращил глаза.

– Ба! Мать честная! Какие люди и без охраны! – шёл он навстречу, протягивая для приветствия руку.

– Вам, ментам, только бы кого конвоировать, – парировал Василий, – жить без этого не можете. Я своё оттрубил, мне охрана не нужна.

– Сам виноват, что трубил. Незачем было брать на себя вину бригадира.

– Ты же знаешь, у него двое детишек маленьких было, а я – молодой парень, холостой.

– Какими судьбами в наши края, – говорил майор, нажимая кнопку на столе, – не говори, что в гости ко мне приехал, не поверю.

– И да, и нет. Нет, потому что приехал за карданным валом к Григорьеву – во всей области только у него на складе он имеется, мой – бить стал ощутимо. А да – проезжал мимо, думаю: надо проведать старого товарища. Сколько уже не виделись?

– Принеси-ка нам чайничек, – сказал майор вошедшему дежурному, – ко мне старый друг приехал. Посидим немного, поговорим. Меня нет на месте, я на выезде. Понял?

– Ясно. Какой чайник нести: белый или красный?

– Белый, конечно. Давно не виделись, есть о чём поговорить, – дежурный вышел.

– Петро, я за рулём,

– Не вешай мне лапшу на уши, всем известно, как ты не пьёшь за рулём. Да мы просто символически…

Дежурный принёс чайник. Протягивая стакан Василию, майор продекламировал:

– Есть на свете три дыры…

– Термез, Кушка и Мары, – подхватил Василий, и завязалась беседа, и полились воспоминания.

Они вместе служили в армии. Завела деревенских пацанов железная дорога, которую они раньше и в глаза не видели, в глухую пустынную даль, в Туркмению. Их отряд находился в самом нижнем уголке карты Советского Союза, в посёлке Кушка. Застава же, где им пришлось нести службу, располагалась ещё южнее, недалеко от кишлака Тарагундай, на берегу бурной реки Мургаб, на границе с Афганистаном. Нелегко им пришлось первое время на чужбине. Палящий зной Каракумов казалось невыносим северянам. Земляки, они поддерживали друг друга в трудную минуту, не позволяли себе хандрить, чувствовать себя оторванным от родимого дома. И, ничего, освоились.

Василий быстро сориентировался и вскоре оказался незаменимым складским работником. Завёл дружбу со снабженцами в отряде, наладил связи с местными дельцами. Застава была им довольна: всегда на столе свежие продукты, обмундирование и оборудование в норме. И сам – «сыт и пьян, и нос в табаке» – смеялись пограничники. Приходилось ему и в наряд выходить. На границу он выезжал на неутомимом карабаире – лучше конь был только у начальника заставы, чистокровный ахалтекинец. Василий выменял его в Тахта-Базаре у одного ловкого бабая на донского жеребца. Норовистая в седле была скотинка, но в упряжке ходил исправно, что и нужно было аксакалу. Конечно, потребовалось кое-что добавить (о том история умалчивает), но командир на это махнул рукой – уж очень хорош скакун. А Василий, довольный, ухмылялся загадочно, и при случае угощал друга разными деликатесами – в свободное время уводил его куда-нибудь подальше в ущелье. А там и шашлык, и арак, и всё пр…

– Откуда ты всё это берёшь, Васяня, – спрашивал его Пётр. – Воруешь, верно?

– Э-э, ешь и помалкивай. Быть у воды и не намочиться… – многозначительно отвечал Василий. Они ели и пили.

А Петру по душе пришлась пограничная служба. Наряды на сторожевой тропе, обследование контрольной полосы, засады, преследование нарушителей: стало его увлечением. Он понял: здесь он нашёл своё призвание, что и определило его выбор работы в милиции на гражданке.

После ностальгических разговоров, Василий исподволь подвёл разговор к волнующей его теме. Напоминая Петру, как они впустую ухаживали за туркменскими кишлачными девушками, он вспоминал с грустью:

– Азия. Там нужно ухо держать востро, не то финяк в бок схлопочешь и не заметишь как, – и, помолчав, как бы между прочим, добавил, – слыхал, что у нас в деревне-то произошло?

– Как же! Вся милиция области на ушах стоит. Два расстрельных преступления зараз. Такое не всегда бывает. Жалко парня – не удержался. Того негодяя всё равно ждал конец – или по закону вышка, или же, если нашлось бы какое-либо смягчающее обстоятельство, в зоне зэки сперва опустили бы его, а потом задушили. Там с такими не церемонятся. А он ещё и в бега ударился. Где скрывается? Вторую неделю ищем, с ног сбились.

– Наверно боится, что его Трифоновы прибьют раньше, чем вы арестуете. Скажи, Петро, сколько времени он может прятаться, перед тем, как прийти с повинной?

– Васька, – вскинулся майор, и, устремив взгляд в гостя, подозрительным тоном сказал, – не ты ли к этому делу руку приложил, бродяга? Учти, если попадёшься, за укрывательство тебе несдобровать. Убийцу прячешь!? Я ничем помочь не смогу.

– Что ты, что ты, Петро! Разве я не понимаю? Так просто, к слову пришлось. Интересуюсь на всякий случай. Хочу во всём разобраться, ты же меня знаешь.

– Вот именно, что я тебя знаю, – и, побарабанив пальцами по столу, после продолжительного молчания, медленно заговорил. – Ну, хорошо, любознательных могу проинформировать. Сейчас следствием по делу изнасилования, открываются факты, говорящие за облегчение участи пацана. В данный момент арест был бы в его же интересах, и в смысле безопасности, и, чтоб он ещё какую усугубляющую глупость не совершил.

– Ну и как лучше поступить человеку в подобном положении? Просвети, пожалуйста.

– Любопытство твоё безгранично, конспиратор, – усмехнулся милиционер и, хитро глядя в глаза Василию, сказал. – Если до сих пор мы не можем его найти, значит спрятался он надёжно. Ладно, слушай. Раз в неделю мы собираемся в Управлении на совещание по этому делу. Я буду в курсе дела и, когда наступит нужный момент, я дам тебе знать.

Требовательно зазвонил телефон. Майор снял трубку и, послушав, резко поднялся.

– Извини, Василий, дела. Я всё понял. Жаль парнишку, и не только мне. Что обещал, я выполню. А сейчас, пока, – он проводил друга до двери.

Новость о происшедшем с Валерием казусе в семью Зарубиных принёс сам Николай Николаевич. На расширенном заседании в облисполкоме, куда он был приглашён как командир воинской части, рассматривался вопрос о случаях аморальности поведения в учреждениях с преобладающим молодёжным контингентом. К началу собрания он вынужденно задержался, и появился в зале когда председательствующий заканчивал свою нравоучительную речь. В заключение тот призвал руководителей вышеназванных организаций высказаться по замечаниям в их адрес и первым дал слово председателю Облоно.

На трибуну вышел низкорослый, полноватый, лысоватый, средних лет чиновник с лоснящимся то ли от пота, то ли от жира лицом. Он разложил перед собой бумаги, стал перекладывать их с места на место, видимо ему они придавали уверенность, завёл унылую тягомотину о том, как налажена воспитательная работа в учебных заведениях: о методах, о контроле, и т.д., и т.п. Из его доклада выходило, что возглавляемое им ведомство является образцово-показательным в педагогической деятельности среди учащейся молодёжи. Убаюканный монотонностью его речи, Николай Николаевич предался размышлениям о своих воинских проблемах. Вспоминались некоторые нарушения дисциплины в его части не солдатами, а офицерами. Вот вчера капитан Пономарёв опять «нажрался», дома дебош устроил – жена с жалобами прибежала. А лейтенант Гусев влюбился в новенькую буфетчицу. У неё, видишь ли, всё не как у других. А у самого ребёнок маленький, опять жена со слезами к нему. Что-то надо предпринимать. Тут тебе другая педагогика. Из этих раздумий вывели его громкие слова, прозвучавшие из президиума:

– Ближе к делу, товарищ. Ближе к вопросу, ради которого мы сегодня собрались.

Докладчик поперхнулся, помолчал, поворошил бумаги и продолжал:

– Но, несмотря на наши успехи в секторе воспитательной деятельности, в некоторых учреждениях, то есть в учебных заведениях, э-э, то есть в школах, иногда появляются, м-м-м, проявляются, случаи, когда некоторые учителя, то есть преподаватели, некрасиво ведут себя по отношению…

– Хватит мямлить, товарищ Васильев, – поднялся председательствующий и, обращаясь к аудитории, продолжал. – Товарищи, в нашей области произошёл беспрецедентный случай, который не замолчать. Нужно откровенно признаться в том, что наши кадровики несерьёзно, если ещё хуже, неквалифицированно относятся к подбору преподавательского состава в учебные заведения. На это надо обратить особое внимание. Туда посылаются люди по своим моральным качествам непригодные для работы с детьми. Недавно в одной из школ Зазимского района учитель физкультуры, выпускник нашего Пединститута Трифонов, – ректор института здесь? (из зала – здесь!) – во время выпускного бала зверски изнасиловал выпускницу. Напившись до безумия, при содействии соучастника агронома Колосова, кстати, тоже выпускника нашего института – сельскохозяйственного, заманили девочку в сад, и там мерзавец совершил своё паскудное дело…

В зале воцарилась гробовая тишина. При этом сообщении Николая Николаевича прошиб пот. Прозвучавшая фамилия Колосова, полковника как обухом по голове ударила. Он невольно закряхтел, завозился на месте, вызывая удивлённые взгляды окружающих.

– Что, знакомая, что ли девчонка? – наклонился к нему сосед.

– Вроде того, – хмуро буркнул он в ответ. Его уже не интересовали, как будто издалека доносившиеся, подробности, что кто-то кого-то убил, что пострадавшая совершила суицид, и т.д., и т.п. Он не мог дождаться завершения совещания и, как только председательствующий оповестил о желаемом и члены президиума, гремя стульями, стали подниматься из-за стола, он юркнул по свободному ещё проходу к выходу, и приказал водителю быстрее гнать домой.

Дома он долго возился у порога: снимая сапоги, сопел, пыхтел, бормотал что-то себе под нос. Наконец Лера Моисеевна, не дождавшись мужа, не выдержала и, выйдя в прихожую, удивлённо встала перед ним.

– Коля, случилось что-нибудь неприятное? – она хорошо знала характер мужа.

– Вот бабы дуры, – сквозь зубы произнёс он, снимая китель и проходя в свою комнату.

– В чём дело, Николай, – всё более удивляясь, воскликнула жена, входя следом. – Объяснись, пожалуйста.

– Дома наша невеста? – опустив глаза долу, спросил он.

– Не пришла ещё с работы. А при чём здесь она? Да говори же, Коля, не томи душу.

– Дуры бабы, вот – дуры, – повторил он, садясь за стол, и, отводя глаза от в упор смотревшей на него жены, передал ей всё, что узнал на совещании. – Вот такой вот наш зятёк. Теперь загремит под «панфары». Будет смотреть небо в клеточку. Я говорил ей, чтоб со Славиком дружила. Военный – настоящий мужчина. Вам, дурам, подавай прынца. Вот вам ваш прынц.

– Коля, а ты не ошибаешься, может, ты что-нибудь не понял. Может это о ком-то другом речь идёт? – изменившимся голосом взмолилась мать.

– Куда она ездила к нему в гости, помнишь? Вот то-то. Ни чего она там не позволила шалопаю, не знаешь?

– Это было бы сразу известно и тебе. Она девушка прямая, ей чуждо криводушие. Как сообщить ей об этом, ума не приложу. Она не перенесёт измены и позора.

В это время хлопнула входная дверь, и раздался певучий голос дочери:

– Мама, что, папа уже дома? Здоров ли он?

Родители сразу умолкли. Лера Моисеевна встала и пошла на зов дочери.

Вечером, как всегда после ужина, переделав все неотложные дела на кухне и, когда умолкал, наконец, телефон, которому требовались оба Колосовых, они усаживались поудобней на диване. В это время передавались «Телевизионные новости». После их просмотра Григорий Валентинович обычно уходил в свою комнату, где перед сном дочитывал, начатые днём статьи в газетах, или, достав из стола тетрадь, делал записи, необходимые для завтрашнего дня на лекциях в институте. Елена Ивановна одна досматривала всю программу до конца. Её было не оторвать от «окна в мир», так она теперь называла экран. Дело в том, что долгое время развлекал их телевизор марки КВН-49 с изображением размером чуть больше почтовой открытки. И вот недавно подошла их очередь на покупку телевизора нового поколения с большим экраном, который с непривычки и в самом деле казался окном, за которым распахивался простор вселенной.

Сегодня после новостей программой предусматривается трансляция концерта Людмилы Зыкиной – Григорий Валентинович никак не мог пропустить выступления всенародно любимой певицы. Ради неё он мужественно терпел намозолившее глаза мелькание лысой головы Хрущёва и его воинственные призывы догнать и перегнать Америку. При этом он улыбался, вспоминая гулявший по стране анекдот: "догнать догоним, а перегонять-то стыдно будет – без штанов останемся, с голым задом". Уже оглашались заключительные известия: прямо из изыскательской лаборатории в комнату, где сидели супруги, смотрела собачка, которая побывала в космосе; затаив дыхание, они слушали диктора, рассказывающего об этапах разработки полётов к планете Марс, как вдруг затрещал телефон. В продолжение интересной телепередачи звонок прозвучал неожиданно и показался громким настолько, что Елена Ивановна даже вздрогнула.

– О, Боже, – вырвалось у неё. – Что это с ним случилось?

Аппарат стоял на журнальном столике перед диваном, рядом с хозяином. Тот, покрутив ручку регулятора, убавил звук телепередачи, и поднял трубку.

– О! Тимофей, привет. Как это ты надумал? – восторженно закричал он, – в кои-то веки… Что, что? Повтори… – И замолчал. Прижав трубку к уху, он слушал и на глазах у жены сникал. Потом рука с трубкой бессильно опустилась. Из трубки неслись короткие гудки отбоя.

– Гриша, что с тобой? – забеспокоилась Елена Ивановна. Забрала у него трубку и положила на рычаг. – Что случилось, милый? Говори.

– Лена, мне нужно ехать в Зазимье. Срочно, – наконец промолвил он.

– Валера! Что с ним? В аварию попал? Жив? – вскрикнула Елена Ивановна и плюхнула на диван.

– Если бы, Лена! Обормот вляпался в такую грязь, что отмываться ему придётся в тюрьме и не один год, – он сообщил жене разговор с председателем колхоза, где Валерий работал агрономом. – сейчас он сидит в КПЗ, сильно пал духом, ему нужна моральная поддержка. Собери что-нибудь ему на передачу. Я сейчас же выезжаю.

– Куда ты, на ночь-то, глядя, – залилась слезами Елена, доставая из аптечки требуемые таблетки.– Не спавши, в дороге утомишься, к тому же там всё будет закрыто до утра. Только Валеру ещё больше разволнуешь.

До утра они всё равно не спали. Всесторонне обсуждали свалившееся на них горе и, зная характер сына, пришли к твёрдому убеждению, что он – жертва загадочных обстоятельств.

– Ни за что не поверю, что Валера соучастник, – размазывая слёзы по лицу, утверждала Елена Ивановна. – Не мог наш сын пойти на постыдный сговор. Во-первых, он любит Анюту и этого достаточно, чтоб он не смотрел на других девочек. Тут что-то не то. С этим надо серьёзно разобраться.

– Разбираться надо на месте, Лена, мы не знаем тех обстоятельств, в которых он в ту минуту оказался, но я уверен, что злого умысла с его стороны не было. Вот, я поеду, в колхозе всё увижу своими глазами. С Валеркой поговорю. В прокуратуру съезжу.

– Я тоже поеду, – твёрдо заявила жена. – Я тебя одного не пущу. Ты всё не так видишь и говоришь. А сын тем временем будет томиться в каталажке.

За окном чуть забрезжило, они сели в стоявшую во дворе дома «Победу» и отправились в путь. Проезжая по улице, на которой стоял дом Зарубиных, Елена Ивановна, глядя в окно, сказала:

– Только бы Аня раньше времени не узнала. А там может всё утрясётся.

Машина вырвалась из паутины городских улиц. На шоссе водитель прибавил газу, посылая, видавшую виды легковушку в стремительный бег навстречу неожиданностям и огорчениям.

И находясь в камере предварительного заключения, Валерий никак не мог уразуметь, почему его считают соучастником преступления. Как ни тяжело было ему втягивать в это дело Анфису, но всё же он откровенно рассказал следователю о причине, которая подвигла его на вызов Надежды во двор. Он просил о свидании с ней. Он утверждал, что при встрече она всё вспомнит, и её подозрения рассеются. Следователь внимательно слушал, и писал, писал что-то в своих бумагах. Но с очной ставкой не спешил.

– Всему своё время, дорогой, – говорил он, – девочке нужно прийти в себя. Она травмирована и морально и физически. Она в больнице. Сколько пролежит – неизвестно. А ты посиди, подумай. Если есть что ещё добавить к тому, что рассказал – выкладывай. Через пару-тройку дней истечёт срок предвариловки – тебя выпустят по подписке о невыезде. Не торопись, следствие только начинается.