Грани доверия

– Они же в школе в одном классе учились, – продолжала Надя. – Сестра готовилась поступать в педагогический институт, чтоб поближе к дому. Он тоже стремился подавать документы вместе с ней. Тогда сестра поехала в Москву, в медицинский, – туда у него ума не хватило.

Валерий жадно курил. Сильными затяжками, в три приёма, сжёг сигарету и достал другую.

Во дворе показались, взбодрённые горячительным, парни; отправили, сверкнувшую стеклом, тару в известном направлении; не затворив двери в сарай, весело переговариваясь, поспешили на пришкольную площадку.

На крыльцо вышел физрук и громко сказал:

– Колосов, там тебя ищут по всей школе.

– Кому я вдруг понадобился? – удивился Валерий.

– Наверно с магнитофоном что-нибудь – а танцы в самом разгаре. Иди скорее.

«Видимо игровая пауза закончилась, – подумал Валерий. – Молодёжь желает джаз – кроме меня, его включить никто не может. Только я знаю, что в какой бобине записано. Ничего не поделаешь, надо идти».

– Надя, подожди меня здесь. Я – ненадолго. Нам поговорить ещё надо. Я должен кое-что тебе сказать. – Он быстро взбежал по ступенькам и скрылся в коридоре.

В зале под руководством доморощенной затейницы, учительницы пения, проводились шумные игры. Большая придумщица, Верочка, как её любовно звали все, на подобных "развлекаловках" всегда изобретала увлекательные номера. В сегодняшней программе особый интерес у публики вызвала блицлотерея. Весёлый гомон не умолкал – лотерея эта была беспроигрышная, и игроки страстно выражали своё отношение к размеру удачи, выпавшей на его билет. Кому – что. Это или карандаш, или ластик, а то и кисточка для рисования, и ещё многое другое. А самым ценным призом, ради которого около кассирши не переводилась очередь желающих выиграть его, являлась, выставленная на всеобщее обозрение прекрасная, подарочного издания, книга Николая Островского «Как закалялась сталь». В её розыгрыше азартно участвовали в основном девочки выпускницы и школьники младших классов. А молодёжь посолидней, дымила куревом на свежем воздухе. Тут же толпились и родители выпускников, и просто посторонние, любители поглазеть на редкие в селе праздничные «представления».

В опустившихся уже сумерках вырисовывался круг света от фонаря, выхватывающий вход с парадным крыльцом. Сейчас сюда часто выбегают разомлевшие, уставшие от танцев девушки. Они роились в освещении, обмахивались платочками, шептались и хихикали. А рядом ребята увлечённо обсуждали возникавшие только что, или прошлые какие-то разногласия. Некоторые, дождавшись подружку, отходили в сторону. Пользуясь общим разбродом, парочки уединялись на границе света и тени – возможность быть поблизости, чувствовать себя в безопасности – и, не стесняясь, самозабвенно целовались.

Павел совсем собрался возвращаться в зал, но прислушался: от наружной калитки доносились громкие раздражённые ребячьи голоса. Спорили зло, со сквернословием. Там явно назревала ссора. В одном из них он узнал голос своего племяша. «Если Генка матерится, значит, что-то там случилось серьёзное» – Павел знал его, как никто другой. Это была близкая дружба, не смотря на то, что Гена был намного моложе Павла – он учился в третьем классе. Близкая не только потому, что он – сын старшей его сестры, – их спаяла накрепко роковая случайность, чуть ни стоившая жизни тогда совсем ещё пацанёнку Генке.

В безлюдных послевоенных деревнях безнадзорная, предоставленная самой себе, детвора проводила время по своему усмотрению. Павлик уже ходил в школу, с упоением зачитывался приключенческими книжками; и был в первых рядах путешественников по окружным просторам, открывающих для себя неизвестные земли, леса и овраги.

"Компаньонами" нынче намечалось посетить чудесный родник у Черкасской речки, мощной струёй выбивающийся из земли на самом верху крутого косогора. Он потоком низвергается в пропасть, по дну которой змеится и блестит эта самая речушка. Склоны этого ущелья поросли могучими дубами вперемешку с буйной порослью. Наверху, неподалёку от этого ключа, в былые времена благоденствовала помещичья усадьба, судя по сохранившемуся до сих пор объёмному котловану, с большим домом. С верхотуры распахивается живописная панорама. С буйствующем в головах пацанов воображением там можно такую игру развернуть!

Но, увы!.. Всё пройдёт без него.

Весна. Солнышко с самого утра приветливо сияет, не даёт сидеть дома. Взрослые чуть свет уже в поле, где в эту пору дел невпроворот. В такие-то вот дни заядлые «первопроходцы» и совершают "исследовательские экспедиции". Но сегодня Павлик не сможет участвовать в ещё вчера задуманном походе. И всё из-за срочной куда-то отлучки, старшей сестры. Она привела своего трёхлетнего сынишку под присмотр ему, в воскресенье болтающегося без дела. А мама, кстати, поручила не спускать глаз с подрастающего в их доме, козлёнка. Игрушечного вида, с белой, под цвет волос на голове Генки, подрастающей шёрсткой, Боря (производное от позывных: баря-баря-баря) пользовался всеобщей любовью. Своими циркаческими прыжками, показывая чуть ли ни сальто-мортале, он доставлял много весёлых минут домочадцам. Козлики растут быстро и, по мере взросления Боря становился всё более любознательным и без присмотра мог попасть в неприятное положение, которое огорчило бы всех.

Павлик взял Борю на поводок, прихватил на всякий случай, выпрошенную у библиотекарши тёти Насти вне очереди, зачитанную до дыр, книжку про Робинзона Крузо, и уныло сказал Генке:

– Пойдём в овраг. Там мы давно не были. Борька оттуда не убежит, а мы с тобой наиграемся вволю. Там песочек классный, – словом «классный» он подчёркивал высшую степень своей оценки чему–либо, поразившему его воображение. Гена, держа в руках любимую игрушку – трактор, папина машина, вприпрыжку весело побежал впереди. Боря туго натягивал верёвочку, игриво взбрыкиваясь, потянулся следом. Замыкаемая Павликом процессия, направилась к провалу.

Овраг глубокий, с отвесными склонами, настоящий каньон из книжек Жюль Верна, начинался сразу за огородами деревни. Он, то сужаясь, то расширяясь, извивами спускался до самой поймы, поросшей тальником и ольховником, среди которых благоухали кипенные кусты черёмух. Там, где овраг раздавался вширь, у подножия крутого откоса, с правой стороны, после половодья появился небольшой ровный участок, превратившийся со временем в полянку, поросшую сочной, никем нетронутой травой-муравой. Напротив высилась круча, нависая своей громадой над зелёным пятачком. Между этим обрывом и полянкой, по дну оврага, тянулась песчаная полоска серого цвета шириною не более трёх-четырёх метров. Она упиралась в отвес противоположной стены, и, врезавшись в неё, становилась ослепительно белой. При этом её слой увеличивался так, что в вертикали крутояра он занимал, чуть ли не метр от поверхности песчаного дна. Песок этот был очень мелкий и до того чист, что казалось, его промывали в нескольких водах специально для детей. Ребятня с удовольствием возилась в этом песочке, о чём можно судить по многочисленным подкопам в ярко выделяющемся срезе чёрного обрыва и кипенно-белые россыпи его возле, на грязно-сером крупном речном песке.

Отлого спускающаяся по откосу, тропа привела их прямо к этой полянке. Придя на место, они сразу увлеклись каждый своим делом по интересам. Малыш с разбега прыгнул в тёплый уже песок и, голосом озвучивая рокот мотора трактора, стал елозить на коленях, изображать, подражая отцу, пахоту с пелёнок близкого ему колхозного поля. Он здесь не впервой и потому занятие это ему привычно. Боря тоже не новичок. Он скачет с камня на камень, представляясь горным архаром; взлетает на крутизну, цепляется копытцами за выступы, не видимые глазу, и сверху гордо смотрит на друзей. Исполненный чувством превосходства над неуклюжими двуногими, он в два скока оказывается около потомственного тракториста и безуспешно старается принять участие в его ударном труде. Павлик растянулся на мягкой шелковистой травке, и, забыв обо всём на свете, вместе с Робинзоном углубился в открытие необитаемого острова.

«…Однажды около полудня, читал он, – я шёл берегом моря, направляясь к своей лодке, и вдруг увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшейся на песке…». Втягиваясь в развивающуюся интригу приключения, Павлик не заметил, как солнце своим всепроникающим оком заглянуло в овраг и ударило лучами ему в глаза. Не прерывая чтения, он перевернулся на живот, чтобы избавиться от ослепления. « … Я остановился, как громом поражённый или как если я увидел приведение. Я прислушивался,.. ». В это время за его спиной раздался глухой, мягкий, шелестящий шорох. Павлик принял его за дуновение ветра, мимоходом залетающего иногда в овраг, едва слышно прошуршавшего в пышной кроне возвышающейся рядом раскидистой ракиты. Воцарилась спокойная тишина, и мальчик продолжал чтение: «…озирался кругом, но не услышал и не увидел ничего подозрительного. Я взбежал вверх на откос, чтобы лучше осмотреть местность; опять опустился, ходил взад и вперёд по берегу – нигде ничего…» Переворачивая страницу, Павлик обратил внимание, что в овраге стало непривычно тихо. Не слышно «гудения» Генкиного "трактора», не видно циркового аттракциона Бори. В чём дело?

Невольно, привстав на локти, он оглянулся. Никого! Там, где его маленький племянник только что "развивал бурную трудовую деятельность", громоздилась груда чёрного рыхлого грунта. Он вскочил, и, ничего не понимая, огляделся по сторонам. Ни Гены, ни Бори! Его взгляд остановился на куче земли, не весть откуда взявшейся в овраге. Она расположилась на том самом месте, где только что красовалась геометрически разграфлённая стена обрыва.

Страшная догадка смертельным ужасом пронзила его сердце. Обвал! Генка похоронен заживо.

Осознание беды, посеяло в мальчишке панику. Голова пошла кругом. Первым его помыслом было желание убежать, и где-нибудь спрятаться и сделать вид, что ничего не случилось. Но ведь Генки-то всё равно нет, а вечером будет строгий допрос. Внезапно пришло понимание всей серьёзности происшедшего. По его вине оказался погребённым под завалом, ребёнок. Мысли о том, что он может быть физически раздавленным обрушившейся многотонной массой, у него совершенно не возникало. Без воздуха он задохнётся! Его необходимо спасать! В порыве безысходности Павлик бросился к осыпи. «Гена! Гена!» – плача, кричал он в надежде, что тот отзовётся и этим укажет место, где нужно копать. Гнетущая тишина ответствовала ему. Дрожащими и обессиленными от страха руками, он стал откидывать в сторону комья слежавшейся земли. Слёзы заливали его лицо. Он уже не плакал, а скулил: «Гена, Гена!»

Ломая ногти, и до крови царапая пальцы, он разгребал до конца не просохшую ещё землю. Наконец под рукой обнажилось что-то белое, похожее на цвет волос ребёнка. Сердце радостно затрепетало. Появилась надежда на благополучный исход. «Выкопаю Генку и никто ничего не узнает», – мелькнуло в уме. С ещё большим рвением он принялся за работу.

Увы! Это был Боря. Он сначала неуверенно встал на ноги, потом подпрыгнул и, блея, ускакал прочь, У мальчика опустились руки. Затряслись колени. Объём предстоящей раскопки ему не под силу.

Что делать? Сознание помутилось. Он не помнит, как выбежал наверх, как бежал, крича, в поле. Как сбежавшийся народ общими усилиями всей деревни извлекал из-под завала трупик ребёнка. И как местные знахари оживляли и врачевали его. Обо всём этом ему позже рассказали очевидцы. Он не помнит, сколько времени прошло с момента катастрофы до того, как он пришёл в себя. А это произошло, когда он услышал сквозь счастливые слёзы сестры весть о том, что её сыночек жив и увидел его на её руках посиневшего, но подававшего признаки жизни.

И вот, Павел слышит гневный голос Генки, который, судя по ребячьему гвалту, за калиткой отбивался от наседающих на него противников. Друга в беде не оставляют. Павел бросил недокуренную сигарету, и поторопился к месту стычки. Его глазам предстала следующая картина. Гена, прижатый к забору, с трудом противостоял троим мальцам.

– Что здесь происходит? – спросил Павел. – Гена, в чём дело? Почему они к тебе пристают?

– Он Мишку отлупил. А Мишка нам родной, – выпалил один из нападавших.

– Гена, я тебя спрашиваю. За что Мишку побил?

– Он украл у меня велик, а сам не умеет на нём ездить и порвал спицы на переднем колесе – теперь колесо восьмерит, – насупясь, отвечал Гена и заныл. – Мне папа новый велик купил. Что теперь я ему скажу. Рази он поверит, что это не я сделал.

– Не драться из-за этого, а договариваться надо.

– Да я его только один раз по харе съездил.

– Ага, один раз? А пендаля кто дал? – затребовал справедливости Мишка.

– Пендаль не считается.

– Да, не считается! А больно же, – хныкал Мишка.

– Ну, вот что, братва, – завершил спор Павел. – Миша, ты завтра принесёшь Генке новые спицы, я знаю – у твоего отца они есть. А я, Гена, отрегулирую тебе колесо, и не будет восьмёрки. Идёт?

– Угу, идёт, – пробурчал Мишка.

Павел вернулся к клубу в тот момент, когда в зале, наконец, закончились игры. На крыльцо вышел Студент. Обвёл взглядом площадь и скрылся за дверью. Из школы на улицу грянули аккорды зажигательного джаза. «Кукарач-ча…ку-ка-рач-ча!» –громогласно надрывался на всю округу латиноамериканец. Подкрепившаяся рюмкой и повеселевшая молодёжь дружной толпой повалила на танцы. Павел, избегая толкучки, отступил к двери во двор, и достал из кармана сигареты. Но закурить он не успел. Ему показалось вдруг,– в глубине двора послышался Надин вскрик:

– Не надо! Отпусти меня! – через некоторое время, надрывное. – Паша-а! – и резко оборвался.

На Павла повеяло могильным холодом. В голове помутилось. В глазах потемнело. Ничего не видя вокруг, он ринулся вглубь двора. «Жил да был чёрный кот за углом. И кота ненавидел весь дом » – вырывалось из открытых окон школы. Ему показалось, что Надин крик исходил из-за раскидистого куста сирени, пышно цветущей под самым крайним школьным окном, выходящим во двор. Тысячи обрывочных мыслей возникали и тут же сгорали в его пылающем мозгу. Ему представлялось, что сейчас он увидит, как Студент обнимает и целует его Надю. В нём клокотала \злоба к ненавистному самодовольному типу. С каким наслаждением он извергнет на него всю свою накопившуюся к нему ненависть. Рано или поздно это должно было случиться. И вот сбылось. Сейчас они сойдутся один на один и он докажет этому стиляге кого любит Надя. Готовый к схватке, запыхавшись, он подбежал к сиреневому кусту. Но там их не обнаружил.

Клокотавшая в нём ярость не находила выхода. Сердце билось со всей силой, и готово было выскочить из груди. Где Надя? Он бросился в дальний угол ограды школьного участка, где тоже кустились какие-то посадки. Но и там – никого. Тяжело дыша, он метался по школьному двору, не зная куда податься. Он понимал, что с момента, услышанного им Надиного вскрика, Студент никак не мог незамеченным увлечь сопротивляющуюся девушку в овраг. И поиски там – только потеря времени. Они где-то здесь. Но где? И тут его взгляд наткнулся на дровяник. Дверь в сарай была прикрыта. Павел ясно помнил, что весь вечер эта дверь была настежь. Парни то и дело, по очереди, бегали в сарай выпить портвейна, по глотку, для куража. Им до двери было недосуг.

Внезапная мысль потрясла его. Не раздумывая, он рванул дверь на себя…

Репродуктор изрыгал мощные децибелы джаза, будоражил всех, не давал стоять на месте. Танцевали и в зале, и на улице. Кругом звучали весёлые смех и крики. Школьный бал в самом разгаре.

В то время, когда возбуждённый Павел, в поисках ненавистного врага рыскал в дальнем углу территории школьного участка, на дворовое крылечко вышел Валерий. Он так и не выяснил, кто интересовался им, хотя и на улицу выходил, и спрашивал у ребят – всё напрасно. Он включил музыку, чем дал старт бушующим сейчас танцам, и теперь вернулся, чтобы продолжить разговор с Надей. Он знал, бабушка Ариша сообщила, что Дарья Степановна, мама Нади и Анфисы, в связи с недомоганием дочери ездила в Москву, и недавно вернулась. Он хотел узнать все подробности, касающиеся Анфисы. И попросить Надю, при случае, если она соберётся писать письмо сестре, вскользь упомянуть о его волнении из-за ставшего ей известным, посещения однокурсницей. Эта нечаянно сделанная подлость, вызванная малодушным нежеланием порвать с одной из родных ему девушек, угнетала. Он чувствовал себя виноватым то перед одной, то перед другой, и не знал, кому отдать предпочтение. Разговором с Надей, ему казалось, он снимет с себя давящий на душу груз совести, хотя бы перед Анфисой. Сознание вины перед ничего не подозревающей Аней, было пока ещё затаённым, и только в часы уединения занозой колола сердце.

Он поискал Надю глазами, но нигде её не увидел. «Видимо пришёл Павел, и увёл танцевать», – подумал он. Но и в зале он их не заметил и, решив, что влюблённая парочка отправилась домой, он принял приглашение на танец, и забыл о случившемся недоразумении, как о незначительном эпизоде этого суматошного вечера.

На этот раз в партнёры его заполучила певичка Верочка. Молоденькая женщина, на вид почти девушка-десятиклассница, симпатичная, фигуристая она давно, как говорится, тайно положила на него глаз. Она хорошо знала, что он нравится многим, что у него с Анфисой сложились серьёзные отношения, и, что в городе его ждёт невеста. Тётя Ариша время зря не теряет. Выкладывает надёжным подругам всю подноготную. А в деревне «все секреты – всему свету».

Верочка прекрасно понимала, что он может быть даже и не замечает её. Но желание хоть чуток побыть рядом с милым тебе человеком, почувствовать его тепло, как бы подкрепить угасающий свой жизненный тонус, исходящей от него энергией, перебороло все её колебания.

Общительная и никогда неунывающая, казалось она лишена каких-либо прозаических забот и треволнений. Но это далеко не так.

Как и большинство деревенских девчонок, она, боясь остаться в старых девах, рано "выскочила» замуж за, приглянувшегося ей ещё в школе, парня. Она гордилась своим выбором. Статный и обходительный, Ваня в её глазах выгодно выделялся среди прочих претендентов на её руку и сердце. А они были.

Первое время, попросту говоря, они жили душа в душу. Мечтали, строили планы светлого будущего. Ванюша бредил автомобилем: поступил на курсы шоферов, получил права. Колхоз доверил ему грузовичок, и он гонял на нём по дорогам района и области, доставляя по назначению всевозможные грузы. А в свободное время, в ведренный день, сажал Верочку в кабину и они, счастливые и весёлые, ехали куда-нибудь подальше, или на берегу светло-струйной речки купались и загорали на ласковом солнышке среди цветов, овеваемые лёгким ветерком. Верочка витала наверху блаженства.

Сама же она с детства видела себя на сцене. Ещё и в школу не ходила, а уже собирала у себя дома, беспрекословных в этих случаях, подружек. Составляла репертуар, разучивала роли, репетировала с ними организованный ею концерт. А когда, взрослые, случалось, собирались за праздничным застольем, дети представляли им свою, старательно подготовленную, программу. Восторгам подвыпивших родителей не было конца. Здесь она выступала и как конферансье, и как артистка. Конечно, большую часть представления занимали номера в её исполнении. Она и пела, и декламировала стихи. В общем на все руки от скуки, одобрительно смеялась мама.

В школе – Верочка главный заводила в художественной самодеятельности. Под руководством Елены Павловны, учительницы русского языка и литературы, ребята в кружке, возглавляемом ею, ставили простенькие пьесы, а порой разыгрывали интермедии на злободневные темы доморощенных авторов, школьных любителей словесности. Обычно преподавателей. Но основным пристрастием Верочки являлось пение. В этом ей не было равных в школе. Сельские ценители вокального искусства прочили ей широкую известность.

К сожалению, из-за раннего замужества она не смогла поступить в театральную студию в Москве. Единственно, на что согласился муж – на театральное училище в городе: недалеко, можно часто видеться, и обучение не очень продолжительное. Получив диплом с отличием, имея право выбора места работы, независимо от распределения, выпускница попросилась в родную школу. Обосновала она своё решение тем, что у матери она единственная, и в противном случае её больная мать остаётся одинокой и беспомощной. В школе её предупредили, что здесь она может рассчитывать самое большее только на место преподавателя в младших классах, что равнозначно роли воспитательницы. Видимо люди надеялись, что девушка откажется от своих притязаний. Она же легко согласилась, считая, что компенсацией моральной неудовлетворённости ей послужит спокойное, лишённое неудобств, проживание дома с мужем и мамой.

Но это не спасло их ещё не устоявшуюся семью. Возмужалый и заматерелый Иван, по заведённому у шоферов правилу, после рейса стал прикладываться к гранёному стаканчику и часто приходить домой, по выражению сердобольных соседок, «на бровях». Сначала стыдливо извинялся, говорил, что выпил только чтоб перед мужиками не выглядеть белой вороной. Клялся, что этого больше не повторится. Затем, конечно же, всё забывал, а на замечания и укоры стал грубить, и даже, по словам Ирины Даниловны, матери Верочки, стал «распускать руки». К тому же, досужие кумушки душевно шепнули ей на ушко, что видели её мужа в берёзовой роще с разбитной бабёнкой, продавщицей из соседнего села. Порхающая в лучах невинного искусства Верочка, при очередной дикой выходке пьяного благоверного, указала ему на дверь. Через некоторое время, трезвый, как стёклышко, супруг прибежал к ней, и на коленях умолял простить, надавал гору обещаний, но Верочка была непреклонна. Детей у них, к счастью, не случилось. Итак, она осталась одна.

Под маской весёлой безучастности никто не мог разглядеть её страстную влюблённость в Валерия. Она полюбила его сразу, как увидела, ничем не проявляя своих чувств и не подавая ему повода для привлечения его внимания к себе. И сейчас, кружась в танце, она тихо нежилась в его равнодушных объятиях, ни на что не надеясь и ничего не ожидая.

Валерий, погрязший в кошмарной раздвоенности своей любви, подспудно улавливал ритм мелодии, и вёл Верочку, по его собственному заключению, «на автопилоте». Его мысли были далеко отсюда, и вольно метались в разные стороны, не находя нигде успокоения. В душу вкралась какая-то неясная тревога, впилась, как клещ, и не отпускает. Машинально переставляя ноги, переживая эту досаду, он даже и не думал с кем танцует.

Разве мог он предположить, что тогдашняя случайная напарница в танцах совсем не случайна в перипетиях его непредсказуемой жизни.

Фёдор Никитич, Надин отец, руководил тракторной бригадой и в летнее время подолгу пропадал в поле. Работать от зари до зари – эта заповедь не для него. Он работал от темна до темна. Бесперебойная работа техники, основа успеха колхоза в страдную пору. Бригадир не мог спокойно спать, когда в его хозяйстве что-то, по его выражению, барахлило, и он не уходил из бригады, пока не убеждался, что неисправность устранена, и, что утром все «железные кони» в полном составе приступят к работе. Зачастую ему приходилось, засучив рукава, лично налаживать вышедший из строя двигатель или, опять же по его словам, сердце агрегата. Для этого нужен особый талант и большой опыт. А этого у него было достаточно.

Он – прирождённый механизатор. Он, как солдат свой автомат, разобрать и собрать мотор способен не глядя. Объезжая на мотоцикле поля, на которых выполняли свои нормы трактора его отряда, он на слух определял любые неполадки в работе машины. Бывало, остановит пахоту, и, стараясь перекричать рёв работающего на бешеных оборотах дизеля, внушает спустившемуся с верхотуры кабины на землю чумазому механизатору:

– Что же ты, раздолбай, не чуешь что ли, – один клапан стучит. Глуши мотор! – и доставал из люльки мотоцикла рабочий комбинезон, начинал переодеваться.

Именно чутьё главный советчик в диагностике всего, с чем он сталкивается. И не только в технике. Помимо всего прочего Фёдор Никитич заядлый охотник. Пойти с ним в паре на промысел стремится всякий добытчик. Все знают, что, придя на место, Никитич, так по-свойски его зовут односельчане, по одному ему известным приметам, сразу скажет, будет ли охота удачной, или, пока не поздно, нужно возвращаться восвояси. На любопытство сотоварищей он обычно отвечал шуткой: «Ж… чую». А если попадалась дичь, и появлялась возможность пострелять, тут уж он впереди всех. Он – непревзойдённый стрелок. Утку сбивал с любого положения. Какие бы курбеты не выделывал косой, всё равно Никитич укладывал его с первого выстрела.

Эти его способности как нельзя кстати пригодились ему на фронте.

Механизатор широкого профиля, он имел бронь, освобождающую его от мобилизации. Но, признавался он, хоть и работал, сутками не бывая дома, продлевая жизнь изношенной технике чуть ли не всего района, – чувствовал он себя «не в своей тарелке». Когда кому-нибудь приходила похоронка, а он,– молодой и здоровый, вышагивал по селу, ему казалось, что в спину его смотрят осуждающие, скорбные глаза вдовы, окружённой кучей голодных детей. В конце концов, узнав, что в соседнее село вернулся безногим опытный до войны тракторист, он обил все пороги военкомата и осенью сорок второго отправился на фронт.