Грани доверия

Дорога, бегущая по ровной, как стол, местности вонзалась в эту завесу и, приближаясь к ней, наблюдателям стало видно, что она не стоит на месте, а вся в стремительном движении. Пыль, комья земли, стебли и клочья растительности: всё это, кувыркаясь, и, перегоняя друг друга, мелькало в воздухе и катилось по земле. Машина врезалась в эту круговерть и поплыла как в тумане. Ветер ревел и свистел в проводах придорожной электролинии и старался перевернуть, ставший вдруг крохотным, джип. Летящая в воздухе пыль стучала и скреблась в брезентовую его обшивку, проникала в кабину и скрипела на зубах.

– Сгублю мотор, – стонал шофёр.

– Где-то здесь должен быть бригадный дом, – стараясь перекричать ураган, ответил агроном.

И впрямь вскоре из полумрака, возле самой дороги, выступили каменные стены одноэтажного строения, вход в который, к счастью, пришёлся с подветренной стороны. К нему и подрулил шофер.

В конторке бригадира было тесно и дымно, накурено – не продохнуть. Однако в помещении царила гнетущая тишина. Печать уныния и боли за гибнущие посевы лежала на лицах, укрывшихся здесь от непогоды людей.

– Ветер начался в полночь, – рассказывал бригадир. – Я думал он принесёт тучи и сбрызнет наши всходы, а оно вон как всё обернулось.

– Прах несёт из пятого совхоза, – сказал кто-то, – там они запоздали с посевом – так ветер прямо с семенами сметает почву. А наши яровые уже взошли – держатся.

– Зато наше поле засыпает горячей пылью, – уныло констатировал бригадир. – Хрен редьки не слаще.

– И сколько будет продолжаться это смертоубийство? – спросили из угла.

– Надеемся, – к вечеру утихнет, –отозвался Валерий, и в помещении снова повисла душное безмолвие.

Валерий сидел на скамье, откинувшись на стену, и, прикрыв глаза, пытался задремать. Но, под аккомпанемент неистовствующей стихии, непрошенные думы сами лезли ему в голову. Неожиданно, независимо от его желания, в его воображении предстал пройденный им отрезок судьбы и внутренний голос приказал: он должен увидеть себя на этом пути и оценить.

«Почему так у меня получается, – думал он. – Я никому ничего дурного не делаю. Меня ценят как специалиста, уважают в коллективе. Но в личном, сокровенном – я ничто. Я люблю, и любим, но тех, кто меня любит, мне не суждено любить, и приходится делить постель с той, у кого я вызываю страх и отвращение».

Постепенно мысль его потекла по тщательно забиваемому сознанием руслу непоправимой действительности. Перед его взором предстала совместная жизнь с Надей. Семейная жизнь. Семейная ли? Скорее – общежитие!

При воспоминании некоторых эпизодов их брака Валерия невольно покоробило.

Прибыв на место назначения, и обустроив быт, Валерий в глубине души надеялся, что, осознав себя хозяйкой большого прекрасного жилья, Надя непроизвольно изменится. Разительный контраст между родиной и новым местом жительства, с его чисто азиатским пейзажем, разноплеменным населением и сама окружающая обстановка, способствующая созданию семейного уклада, отвлекут её от мрачных мыслей.

В сущности говоря, так оно и было.

Войдя в новое, пахнущее краской, и отзывающееся эхом помещение дома, Надя была восхищена. Она с воодушевлением принялась наводить свой порядок в квартире. Выбрала себе самую, как ей казалось, уютную и удобную комнату, определив Валерию, так как спали они врозь, большую, где можно было установить диван и письменный стол. Она до того привыкла к сложившемуся течению своего замужнего бытования, что и в мыслях не допускала о существовании другой формы супружеских взаимоотношений. Нанесённые ей физическая и моральная травмы оставили в её сознании такой след, что при одной только мысли о соитии её бросало в дрожь. Она отвергала все его поползновения, мотивируя тем, что ей необходимо время, чтоб прийти в себя. Конечно, она понимала, что бесконечно это продолжаться не может. Она видела, какие взгляды порой бросал на неё Валерий и интуитивно, по-женски чувствовала, что они означают. Он нормальный, здоровый мужчина, и, в конце концов, она его жена. Всё равно когда-то он на полном основании предъявит свои супружеские права. Она всё понимала, но не знала, как вынесет это. Не знала, что будет с нею, когда делить с ним постель станет её обязанностью. Чтоб не усугублять её страхи, он пошёл ей навстречу, и стал время от времени решать возникающие свои проблемы на стороне. Благо, что жена была юна, неопытна, да к тому же и безразлична к нему.

Пошёл второй год, как они обосновались в Казахстане, а в Наде так и не возникало чувств к нему – сходясь вечером после работы дома, они общались как брат с сестрой. Иногда Валерий задерживался допоздна «на совещаниях или планёрках», она, не обращая внимания на то, что от него пахнет вином и духами, разогревала ему ужин, кормила его, и уходила в свою спальню.

Как-то в одну уборочную пору из разных городов страны понаехали студенты. Валерий окунулся в родную стихию. Молодой, хипповый агроном оказался в центре внимания будущих коллег и был, как говорится, нарасхват. Вечеринки следовали одна за другой, где он всегда был желанным гостем. Вырвавшаяся на свободу молодёжь не обременяла себя отживающими условностями и, предоставленный самому себе неудовлетворённый супруг оттягивался в беспечальных компаниях. В памятный вечер забурился он в одной из студенческих бригад и, изрядно поддав, кайфуя под разрывные аккорды обязательной гитары, приметил он герлицу-сексопилку, Вику из Ростова. Повинуясь его призывному взгляду, она моментально очутилась у него на коленях. Щебеча и прихлёбывая из гранёного стакана ритуальной бормотухи, она хмельно целовала его и допытывалась об их планах на ночь. Валерий, глубоко затягиваясь, курил, гадал, почему из группы таких же симпатичных девушек ему приглянулась именно эта Вика? Вдруг его осенило: она очень похожа на Анфису! но только в развязном виде. «Кому только она не служила подстилкой, начиная с препода, – подумал он. – А дома у меня копия Анфисы, и ещё почти нетронутая, для него – целка. Зачем же я миндальничаю с ней, и собираю всякую грязь…». И, решительно стряхнув с колен недоумевающую «бабочку», направился к выходу.

В комнату он вошёл под кукование поселившейся в ходиках кукушки. Стрелки показывали одиннадцать часов. В окно заглядывала ночь. В открытую форточку на свет влетел мотылёк и теперь, забившись под купол красивого, подаренного на новоселье, абажура, безостановочно кружился вокруг горящей лампочки. Надя сидела с ногами на диване и смотрела телевизор – шла трансляция эстрадного концерта. Валерий, не раздеваясь, сел рядом и невидящими глазами уставился на дисплей.

– Ты голоден? – мельком глянув на него, спросила Надя. – В кухне на столе наверно ещё тёплый омлет. Я его совсем недавно приготовила.

– Я сыт. Меня друзья накормили, – ответил Валерий и так посмотрел на Надю, что ей стало не по себе. И говорил он так, как никогда с ней не разговаривал.

– Ты сегодня пьян, что ли?

– А ты только сегодня заметила, что я бываю пьян?

Надя почувствовала, что должно произойти что-то неприятное для неё и на душе заскребли кошки.

На экране возник, входящий в моду, Муслим Магомаев. Его неподражаемый голос легко и непринуждённо густо заполнил всю комнату:

Загадай желанье в радости и в горести.

И никому его не назови.

Загадай желанье. Пусть оно исполнится.

Будет тепло всегда, светло в нашей любви.

Надя резко поднялась и ушла в свою комнату. Валерий скрипнул зубами, продолжал сидеть, не меняя позы, тупо смотря перед собой. Из головы уходил хмель, но крепло желание. Он принял решение и уже не отступит. Или она сегодня будет его, или всё кончится навсегда. Струна ожидания натянулась до предела – ещё чуть-чуть и она лопнет. Она должна лопнуть. Только не знает он – когда? То ли если он оставит всё, как есть; то ли, когда он овладеет ею. Он выключил телевизор и свет. Комната погрузилась во тьму. Он стал раздеваться. Оставшись в одних трусах, он рывком распахнул дверь в Надину спальню.

В комнате горел ночник – тусклое хрустальное бра над ложем жены создавало волнующий полумрак. В воздухе витал нежный аромат духов. Надя одетая стояла посреди комнаты, всем видом показывая, что действия его предвидены. Валерий остановился перед ней, и они посмотрели друг на друга в упор, стараясь разгадать мысли каждого. Это была борьба двух существ, которые, живя бок о бок, остаются чужими, когда глубина души одного из них оказывается недоступной для другого. Валерий сделал шаг к ней, она попятилась от него. Валерий приближался – она отступала и, когда она оказалась загнанной в угол, сердце её отчаянно забилось. В её взгляде страх мешался с ненавистью.

– Не подходи ко мне! – зло вскрикнула она.

– А почему же нельзя. Ведь мы – муж и жена. И давно уже. Просто я давал тебе время повзрослеть, стать женщиной. Теперь настало время, когда ты должна отдаться мне, как мужу отдаётся жена.

– Не смей называть меня так. Мы обвенчаны ружьём моего отца.

Он бросился к ней, пытаясь схватить, но она увернулась, и его пальцы поймали только полу её лёгкого халатика. Надя рванулась, пуговицы халата посыпались на пол, обнажив её грудь, слегка прикрытую розовым кружевом лифчика. Надя изворачивалась и отбивалась, пыталась закричать, но он зажал ей рот грубым поцелуем.

– Ложись на своё место, я не привыкла, чтобы ты был рядом. – хрипела Надя.

– Нет! Я теперь предпочитаю спать вместе с женой на одной кровати, – громко прошептал ей в ухо Валерий, и не успела она опомниться, как он схватил её на руки. Её глаза распахнулись от ужаса, но, поняв, что происходит, она принялась колотить его в обнажённую грудь.

– Пусти, пусти, что ты делаешь? – злобно шипела она, сгорая от стыда и от отвращения при соприкосновении своего тела с его открытым торсом. На нём были только трусы, и её полуобнажённая грудь оказалась прижатой к его тёплой и гладкой коже. Она оцепенела, у неё перехватило дыхание, рыдания вот-вот готовы были вырваться из груди. Она возмутилась и возобновила сопротивление, но оно ни к чему не привело.

Он бросил её на цветное покрывало постели, и не успела она пошевелиться, как он прижал её своим телом к кровати.

– Это насилие, – со слезами в голосе простонала она. Её глаза лихорадочно сверкали из-под разметавшихся волос, дыхание участилось, высоко вздымая её тугую грудь.

– Тебе не привыкать, – резанул ей душу его ответ.

Поскольку она продолжала отбиваться, он схватил её одной рукой за обе кисти и при этом расположился между её ног – Надя почувствовала его напряжение. Наклонив голову, он сжал её губы своими. Она крепко стиснула зубы, стараясь побороть попытки его языка вызвать в ней возбуждение. Срывая крючки, он расстегнул бюстгальтер и раскрыл сначала одну упругую, манящую грудь, затем другую. Надя неистово извивалась и стонала от бессилия сопротивляться принудительно возбуждаемому чувству. Он впился в её тёмно-розовые соски, её собственное тело предало её, открывшись ему. Надя предприняла последнюю попытку его остановить.

– Оставь меня! – это была мольба, сдавленный вопль отчаяния.

– Не могу, не могу, – сипел он, срывая с неё трусики.

Он обхватил губами её упругий сосок и слепое желание, стремительно разрастаясь в ней, подчинило её. Он замер над её безвольным телом, его лицо горело яростным огнём страсти. Он схватил обеими руками её голову и держал до тех пор, пока Надя не перестала вырываться, и ей ни чего не оставалось, как встретиться с ним взглядом. Его глаза победно блистали: он явно наслаждался мукой, которую его мужская властность причиняла её нежной женственности.

– Я твой муж и ты будешь принадлежать мне, когда я хочу и сколько хочу.

И он взял её неистово и яростно, словно не мог ею насытиться, снова и снова принуждая её делить с ним безумные и постыдные восторги.

Когда он опустошённый откинулся на бок, Надя, глядя на него потемневшими от отвращения глазами, прошипела:

–Ты мне противен, – повернулась к нему спиной, и её тело затряслось от беззвучных рыданий.

Вспоминая сейчас минуты своего торжества над непокорной нежной твердыней, он, как и тогда, не ощущал в груди сладостного тепла. Тот вечер ознаменовался началом его серой, безрадостной обыденности. Обычно он с работы возвращался позже неё, когда она уже была в постели. Он мылся под душем, ел, что находил на кухне и ложился к ней в кровать. Она теперь не сопротивлялась его желаниям. Покорно позволяла повернуть и уложить себя в удобное ему положение, терпеливо переносила механические, только его удовлетворяющие, действия. И когда чувствовала замирание его агонизирующих содроганий, молча отворачивалась к стенке, закутываясь в одеяло.

Такая близость с ней не приносила ему наслаждения. Её равнодушие к мужской страсти обладания женщиной охлаждали его пыл. Ему казалось, что у него сам процесс совокупления превращался в обычное отправление естественной надобности. И это обижало его и возмущало. Он прилагал все приёмы и усилия, чтоб возбудить её, почувствовать под собой её благодарное единодушие, но всё было напрасно. Он уже не сходился с другими женщинами, он мечтал только о ней, не мог дождаться ночи, чтоб соединится с ней в постели. Пока не случилось нечто…

Ветер за окном завывал, хлестал в стёкла пригоршнями песка, но Валерий почти не замечал происходящего снаружи. Он вновь и вновь переживал ту сердечную боль, которую испытал когда, вернувшись один раз особенно поздно из дальних плантаций, полный чувственного нетерпения, застал Надю уже спящей. Бесшумно приведя себя в порядок, стараясь не беспокоить жену, он при свете ночника залюбовался ею. Она лежала, разметавшись во сне прекрасная, как богиня, с высоко вздымающейся, с торчащими через сорочку сосками, грудью. Призывно полураскрытые навстречу свежие губы будто ждали поцелуя. Валерий восхищённый, еле сдерживая вспыхнувший жар желания, наклонился над ней и обнял её. Она потянулась к нему, жарко обвила его шею руками и, не поднимая век, зашептала:

– Наконец-то, Паша, …

Даже по прошествии нескольких лет, при воспоминании об этом, Валерия прошибал холодный пот. Он снова, как в явь, переживал резкий переход из состояния бушующей страсти в остервенелую злобу. Он со звериным рёвом рывком сорвал со спящей одеяло. Это сразу пробудило её. Она, вскочив, со страха широко открытыми глазами смотрела на него, не понимая, что происходит. Он потерял дар речи, мычал что-то нечленораздельное и бил её со всех сил, изливая всю накопившуюся в нём, долго сдерживаемую силой воли неутешную обиду. «За что, за что?!» – сначала кричала она и увёртывалась от ударов, а затем безвольно сникла и только плакала плачем, подобным вою побитой собаки, от которого позже у Валерия тоскливо сжималось сердце.

– Вот тебе Паша! Вот к тебе пришёл Паша! – наконец, обессилев, выдавил зло Валерий, и, хлопнув дверью, вышел в другую комнату.

После случившегося тогда жестокого недоразумения наступило между ними бесповоротное взаимное отчуждение. Живя вместе, они как бы не замечали присутствия сожителя в квартире. Каждому после работы не хотелось идти домой, и только необходимость поддерживания общественного мнения о существовании их семейственности, заставляла их возвращаться в ставший им постылым дом. Валерия уже не интересовали женщины – он полностью углубился в свою работу, используя любой случай уехать куда-нибудь в командировку. И что не дальше и дольше, тем и лучше. Когда его не бывало дома, Надя чувствовала себя свободной и счастливой.

Они оба понимали, что такое сосуществование долго продолжаться не может: гадали и ждали про себя, чем и когда закончится их сокрушительный семейный кризис.

Пройдя в своё время школьную профподготовку медицинского профиля, Надя получила возможность окончить в Кустанае ускоренные курсы медсестёр и теперь, выполняя указания и назначения врачей, обслуживала больных работников совхоза на дому, посещая их во всех его отделениях, разбросанных на значительных расстояниях друг от друга.

Шло время – она набиралась опыта в работе и уважения у населения. Вместе с тем повзрослела и расцвела. Сложена она была идеально, на неё засматривались, ей это льстило, но иногда бывало даже обидно, что в ней, прежде всего, видели молодуху с красивым бюстом и искусной формы развитыми бёдрами, а не прекрасную медичку, быструю на мысль и лёгкую на подъём.

Совхоз, в который её забросила судьба, располагал обширнейшей территорией в немереных казахстанских просторах, и, чтоб добраться до какого-нибудь дальнего стойбища или бригады, ей приходилось в срочных случаях, когда служебный транспорт был в разъездах, воспользоваться подвернувшейся оказией. Её часто можно было видеть с медицинской сумкой в руках на остановке, ждущей автобуса в райцентр, или на обочине пыльной грунтовой дороги, ведущей к затерявшемуся в бескрайней степи хутору, где ждала её для обследования беременная доярка, или жена пастуха. Привлекательную медсестру все знали и любили за её отзывчивость. Она была приветлива и сострадательна, больные в ней души не чаяли. А лихие шоферюги с удовольствием подвозили её куда ей было надо, даже если им было и не по пути. Только фартовые вздыхали:

– И как Валерий Григорьевич отпускает такую красавицу одну в степь? Дождётся мужик, умыкнёт жену кто-нибудь.

Надя смеялась в ответ, и никто не замечал, что на самом деле творится в её душе.

После дикой выходки с избиением для неё Валерий перестал существовать. И не только как муж, но и как мужчина вообще. Разве мог настоящий мужчина поднять руку на женщину! А Валерий избивал её зверски, до обширных багровых синяков, разлившихся по бокам и бёдрам. Благо у него хватило ума не бить её по лицу – предательские гематомы вынудили бы её обратиться к врачу, а там, – чем бы всё закончилось для него?.. Она терпеливо сохранила всё в тайне, трезво рассудив, что в происшедшем истязании виновата сама. Ей было жаль Валерия, но по-другому вести себя она не могла. Он внушал ей ужас своим видом, даже голосом; хотя он старался выглядеть интеллигентным, порядочным, ей казалось, что и речь его, и резкие нервозные движения выдают в нём негодяя, человека с нечистой совестью. Он подспудно понимал её и мысленно согласился с ней, подчинившись её леденящим биотокам. С этого времени воцарившийся в доме холод не переносили оба и ловили любую возможность не пребывать в нём. Только когда Валерий находился в длительных командировках, в квартире оживали уют и покой.

Тянулись дни, катились недели, летели месяцы. Миновала четвёртая зима целинной жизни четы Колосовых. Степь покрылась зеленью всходов озимых и кумачом яростно раскрывшихся навстречу солнцу маков и тюльпанов по не вспаханным пригоркам и балкам, спешащих урвать свою долю его благодатного тепла, пока не стало оно огнедышащим. Валерия вызвали на десятидневный семинар агрономов, проводимый в Областной опытной сельскохозяйственной станции. Надя услышала об этом краем уха от кого-то, когда его уже два дня не было дома. Она запланировала за это время освежить квартиру после зимней герметизации окон и дверей и решила, не медля, отпроситься на день у Анны Дмитриевны, заведующей клиникой.

Следует оговориться, что как не скрывала Надя своё жалкое прозябание, как не делала вид, что у неё нет проблем – все давно заметили: душу её что-то тяготит. То она беззаботно щебечет, о чём попало, то замкнётся, не обращая ни на что внимания, не сразу отзовётся, когда к ней обращаются. Анну Дмитриевну, женщину лет пятидесяти, властную по должности, такая её отрешённость не устраивала. Она приметила, что у Колосовой с мужем не лады, и несколько раз порывалась побеседовать с ней по душам, да то, как говорится, руки не доходили, то не по характеру в чужую жизнь непрошеной влезать. А сегодня представлялся подходящий случай выяснить суть её кручины между прочим, в деловом разговоре. Нужно было послать медсестру к пастуху-казаху, кочующему со стадом верблюдов в целинной степи. Его юрта стоит неподалёку от их совхоза. У него захворала старуха, требуется помощь. «На ловца и зверь бежит» – усмехнулась она, когда Надя зашла к ней в кабинет.

– Лёгка ты на помине, Колосова, – приветливо сказала она, указывая ей на стул. – Я только о тебе подумала, а ты тут как тут. Сперва скажи, с чем пожаловала, я же не успела тебя вызвать.

– Анна Дмитриевна, разрешите мне сегодня отлучиться с работы, мне надо в квартире прибраться. За зиму всё запущено в ней, – сказала Надя и подумала: «Не вовремя пришла, не отпустит. Видимо, задание есть».

Заведующая выпрямилась на стуле, положила подбородок на руки, поставленные локтями на стол и внимательно посмотрела в лицо визави.

– Смотрю я на тебя и восхищаюсь: какая ты красивая! И муж у тебя под стать тебе. Поначалу мне казалось, что счастливей вас нет на свете, а пригляделась – оба ходите как в воду опущенные, света Божьего не видите. Ты вроде храбришься, а у самой нос тоскливо висит. Жалко мне тебя, девонька. Что с тобой? Изменяет кобелина, что ли?

Благожелательный голос её горячей волной захлестнул затвердевшую и остылую грудь Нади. Она ни с кем ещё так близко не сошлась, чтобы кому-то излить свою печаль. Мать далеко, да и не дело волновать старенькую маму своими неудачами. Сестра как улетела в Африку, так даже ни письма. И вдруг строгая начальница говорит по-доброму, сочувственно. Нервы несчастной расслабились, из глаз её брызнули слёзы и потекли по щекам. Она достала платочек и, уткнувшись в него, заплакала. Начальница вскочила, и присев рядом с ней, обняла её.

– Ну, будет, будет, милая. Вижу, что накипело на сердце, – говорила она, гладя её по волосам. – А ты выскажись, облегчи душу. Не держи всё в себе.

Надя всхлипывала и хлюпала носом. Участливое отношение старшей по возрасту, а значит и опытной собеседницы, успокаивающе действовало на неё, хотелось, как к матери прижаться к её груди и выплакать всё своё горе. Но рядом сидела чужая женщина и сама она уже не маленькая девочка, чтобы так раскисать. Она не могла говорить и продолжала тихо плакать.

– Мы сделаем так, – продолжала Анна Дмитриевна. – Сейчас ты идёшь домой, прибираешься, приводишь себя в порядок. А вечерком я к тебе забегу – там и поговорим. А теперь по работе. Завтра утром придётся тебе поехать в Южное урочище. Там в юрте у пастуха жена слегла. Нужно посмотреть, что с ней – требуется стационар, или обойдётся лечением на дому.

Наутро, как было уже не раз, служебная машина в срочном порядке понадобилась самой заведующей (её вызывали в район). «Тебе, Наденька, не к спеху – подвезёт кто-нибудь» – хлопнула дверцей и укатила. Шофёр только ручкой ехидно помахал.

– Если рано вернусь, я за тобой машину пришлю, – крикнула на ходу начальница. Надя вышла к нужной ей дороге и, собрав в сумку остатки терпения, стала ждать фортуну. Весеннее солнце ласково пригревало, тёплый ветерок овевал лицо и шевелил шёлк благоденствующей растительности. Надя залюбовалась раскинувшейся перед ней панорамой пробудившейся после зимней спячки степи. Художница-природа не скупясь, составила свою палитру из непостижимых умом красок, разбросав их до самого горизонта уже покрывающего зачинающимся маревом.

После вчерашнего разговора с Анной Дмитриевной на сердце было одновременно и легко, и беспокойно. Полегчало потому, что нашёлся человек, с кем можно было поделиться своими печалями, кто сочувственно отнёсся к её излияниям. А тревога вкралась из-за невольных обманов в рассказе, предчувствия предшествующих разоблачений.

Начальница, как и обещалась, пришла после работы, принесла коробку конфет, а Надя в ожидании её купила великолепный торт и пачку цейлонского чаю.

Просидели они допоздна. В основном говорила гостья.

– Чтоб изменять такой жене, как ты, – продолжала она мучившую её весь день мысль. – Нужно быть основательным дураком, каким Валерий Григорьевич не является. Я мужиков знаю очень хорошо. И баб – тоже. Я угодила на фронт в последний год войны и служила медсестрой в медсанбате. Известно, там все девчата были подстилками офицерскими. И я была фронтовой женой одному майору. Многие ли из походных жён могут похвастаться тем, что превратились в настоящих – раз, два и обчёлся. Мой же полковник вон совхозом заправляет. Понял мою душу и не отпустил никуда. А ты, я чую, моей породы. Я тебе прямо скажу – не любишь ты его. И его мучишь, и сама терзаешься. Признайся – не любишь ты мужа?

И тут Надя, заикаясь, запинаясь, и шмыгая носом, изложила ей историю своей любви –правда, с некоторыми купюрами, опустив сцену насилия, от чего так и не смогла объяснить причину пребывания Павла в тюрьме. В её рассказе не присутствовала и Анфиса. Выходило, что все их жизненные перипетии создавались только при взаимоотношениях Валерия, добивающегося Нади, без памяти влюблённой в Павла; и её отца, во что бы то ни стало желавшего счастья дочери опускался эпизод вооружённого принуждения.

– Ну, милая моя, твоего папашу понять можно, – расчувствовалась сердобольная собеседница. – Конечно, увидев, что Павел оказался с криминальными наклонностями, а на твою руку и сердце претендует со всех сторон положительный Валерий, он применил всю свою родительскую власть, чтоб тебя, неразумную, направить на путь истинный. Он твёрдо убеждён в своей правоте и в мыслях не допускает, что ты глубоко несчастна. Но вот что я тебе скажу, подружка. –заключила она, – не делай глупостей. Не смеши людей. Не позорь несчастного мужа изменами. Поверь мне, жизнь сама расставит всё по своим местам.