Грани доверия

Сейчас он блаженствовал после выпитого и съеденного. В проёмы опущенного остекления дверцы салона врывался свежий ветерок, овевал разгорячённое его лицо, создавал комфорт. Но ему казалось, что всё-таки чего-то не хватает, а чего, он никак не уловит. Он щурит узкие глаза, смотрит на мелькающий за окном, привычный горный пейзаж. Ему скучно. Машина шустро катится, наматывая на колёса полотно асфальта, на котором уже обозначались предвечерние тени горных вершин.

– Ну, что, Кондратьев, – обращается он к милиционеру, – ты так всё же и упорствуешь в невиновности этого чабана и винишь во всём Пулатова – бригадира.

– Что вы, Сабирбай Амирджанович! После такого веского аргумента, который лежит в багажнике, всякие сомнения развеются, – увы, майор, не уловил своей непосредственности в отношении к действиям "полубога". Не предвидел последствий по сему замечанию.

– Думай, что говоришь, майор. Это только знак нашего национального гостеприимства и уважения к старшим, – вскинулся секретарь. – Поверь мне, чабаны – народ, хоть кроме гор ничего не видит и не знает, но достаточно хитёр и изворотлив. Халмуратов решил, что ему будет больше веры, как простому работнику и оговорил бригадира. Он не хочет нести ответственность один. Ему выгодней разделить её пополам.

– Но ведь есть свидетели, которые подтверждают его слова. Беда бедняги, что он, по простоте своей, верил односельчанину – свои люди, и исполнял устные указания начальника на отлов баранов. Он требовал от него письменных распоряжений, но тот уверял его, что с бухгалтерией разберётся сам. А слова к делу не приложишь.

Над горами послышался далёкий призывный рёв корная. Он доносился из кишлака, еле различимого блёстками света ламп среди зелени садов, раскинувшихся на пологом склоне горы, сквозь уплотняющуюся расстоянием предвечернюю дымку. Сабирбай встрепенулся:

– Что такое? Корнай? Свадьба?

– Сегодня Файзи Каюмов – егерь, справляет свадьбу младшему сыну, – ответил помощник Усман.

– Это тот егерь, что перевыполнил план по сдаче грецких орехов? И на ком же он его женит? Хотя кого они могут себе взять с их достатком.

– На дочери учительницы здешней школы Раимы Каримовой. Вы, Сабирбайджан, должны её помнить: мы на день учителя были в этой школе, и вы ещё вручали подарки двум отличникам. Это и были сегодняшние молодожёны.

– А девчонка-то – персик! – оживился мрачный водитель. – Какие глаза! Какие губки! Мнца! – Поцеловал он кончики пальцев, и подумал. – Зачем я это сказал? Он же не пропустит ни одной свадьбы с хорошенькой невестой.

И впрямь, мысли Сабирбая побежали в другом направлении. Он вспомнил эту учительницу, показавшуюся ему весьма не дурною собой. Даже красивой. Он подумал тогда, что неплохо бы приударить за ней на досуге. Но в рабочей текучке эти помыслы как-то выветрились из головы. И вот он, случай – удача сама в руки идёт: на свадьбе только и заводить интрижки.

К слову сказать, он нередко заявлялся гостем на свадьбы в родном районе, считая, что личным присутствием он выказывает хозяину своё особое, выделяющее его перед другими, уважение. Но в народе поговаривали о пристрастии бая к молоденьким гузалик-киз бола[20], обычно резвящимся в этот знаменательный вечер.

–Тохта[21], Тохта! – вскричал он. – Хабибула, разворачивайся! Заедем на свадьбу.

– Но, Сабирбайджан, – смущённо и робко пролепетал Усман. – мы с дороги и без подарка.

– Ийе! Ука[22], что за гап[23]? Для егеря этого я сам подарок.

«Волга» остановилась у ворот дома Каюмовых в самый разгар свадьбы, когда подходило время уединения новобрачных.

Встречать бошчи[24] района высыпали, чуть ли не половина гостей. Машину, толкаясь и гомоня, дружно окружила гурьба подвыпивших мужчин. Мехмондор[25] – хозяин, кланяясь и приветливо улыбаясь, смущённо суетился. Удивлённый появлением столь высокой особы, не знал, как себя вести.

– Мы к вам, уважаемый Файзиджан, уж извините, незваными прибыли, – пришёл к нему на помощь не раз бывавший в таких случаях Сабирбай. – Как узнал, что у нашего передовика соцсоревнования по плодоовощным заготовкам сегодня торжественный день, отложил все дела.

–Узи келган мехмон[26] – отайи худо, чокириб келган мехмон – болайи худо, – с этими словами, проявляя все знаки почтения большому начальнику, Каюмов проводил его к столу.

Майора Кондратьева вместе с секретарём Усманом и водителем посадили на курпаче[27] под навесом, принесли плова и вина, и забыли про них. Все слушали, что говорил каттаодам[28]. А тот в благоговейной тишине, отметив про себя, что в застолье – одна чёрная кость и, что нет необходимости изощряться в красноречии, мямлил что-то о семье – ячейке общества, что комсомольцы, трудясь на благо советской родины, обязательно займут достойные места в рядах коммунистической партии. В заключение, подняв бокал, он призвал всех выпить за здоровье молодожёнов, и пожелать им всех благ в жизни.

– А мы им поможем! – возвысив голос, сказал он и залпом выпил, услужливо доверху налитый хрустальный кубок.

Пить Сабирбай начал почти с утра. Горло у него лужёное и выпить он мог много. Однако водка оказалась очень крепкой и хмель сразу ударил в голову. В какой-то момент у него всё поплыло перед глазами, но он привычно взял себя в руки и сосредоточил своё внимание на присутствующих за столом. Он искал учительницу Каримову и не находил. «Видимо, я уже забыл её лицо или она сейчас в толпе пляшущих» – подумал он и вскинул глаза.

Умид и Хафиза уже поднялись из-за стола, чтобы удалиться в интимную комнату. По старинной традиции настал срок доложить родне и всем остальным, за какой товар заплачен калым. Никто не разойдётся по домам, пока близкие молодым женщины не вынесут доказательство его качества. Невеста в продолжении всего торжества сидела закрытая чадрой, чтоб люди до поры до времени не видели её лица. Когда вошёл Сабирбай, они остановились и вынужденно стояли в продолжении всего его разглагольствования, порываясь уйти поскорее. Вот тут и застал их нетрезвый взгляд Сабирбая.

– О, мы не поздравили ещё лично молодых, – громко, перебивая шум и гром танцевальной музыки, сказал он и направился к трепещущей чете. – Я хочу посмотреть, какую вы невесту купили.

Между тем вечер быстро и плотно, как это бывает в горах, укрыл землю. Дневное пекло уступило место живительной прохладе, и подгулявшая компания пришла в движение. Музыканты, не щадя сил, шпарили задорные мелодии. Вся площадь двора кишела танцующими. Слышался непрерывный гул голосов и звонкий смех женщин. Мало кто обращал внимания на происходящее вокруг.

Сабирбай с покровительственным видом приблизился к млеющей от любви, опешившей парочке. От неожиданного появления на их свадьбе самого руководителя района они совсем растерялись и не знали, как поступать в подобных обстоятельствах.

Сабирбай, узрев изящную, точёную стать девушки, как знаток такого рода «искусства», нутром почувствовал, что перед ним образец истинной женской прелести. «Неужели она и лицом так же прекрасна» – подумал он, начиная приходить в волнение.

– Ну-ка, милая, открой личико, Фигуркой ты калдыргоч[29], посмотрим, так ли ты хороша лицом. Смущённая Хафиза прильнула к Умиду, а тот загородил собою суженую и, набычив голову, молча в упор смотрел на бесцеремонного большого начальника.

– Йигит ревнует? – не унимался раис. – Я просто хочу убедиться, достойна ли она тебя. Ведь ты вон, какой герой и красавец. И, разглядев вблизи через прозрачную ткань фаты очаровательное, девственное лицо невесты, воскликнул. – Да вы же настоящие Фархад и Ширин!

Сабирбай почувствовал разливающееся в паху похотливое тепло. И вдруг он понял, какая неудовлетворённость тяготила его в пути, чего ему не хватало: пикник на лужайке у водопада проходил в чисто мужской компании, без женщин. Его угощали и развлекали, как могли, грубые, пропахшие дымом костров и овечьим потом, пастухи. Сейчас перед ним стояло нежное существо, ещё не тронутое огнём естественных желаний, но испускающее флюиды страсти, которые, хоть и предназначались только любимому, но проникали и в его сластолюбивую душу старого развратника. Чувственный трепет пробежал по всему его телу. Он уже не мог совладать с собою. Во что бы то ни стало он должен добиться обладания этой чистой жемчужиной. Опытный совратитель он переменил тактику наступления.

– Ну, хорошо, хорошо! – видя враждебность в глазах Умида, проговорил он. – Вы отличные ребята, и я хочу познакомиться с вами поближе. Давайте сядем и побеседуем по душам. Молодой семье, только что вступающей в такую не простую жизнь, неплохо иметь благорасположенного советчика, а может и покровителя. Вы мне понравились, и я хочу вам помочь на первых порах.

Говоря это, он подвёл расслабившихся молодожёнов к столу, стоявшему у стены дома, рядом с дверью в, ждущую их, комнату. Слушая простые и обнадёживающие слова высокопоставленного дядьки, Умид ни сколько не сомневался в его порядочности. Он даже подосадовал на себя за свою необоснованную подозрительность. Почему же не сесть и не побеседовать с добрым, хорошо к ним относящимся, человеком. Хафиза, полностью доверившись теперь уже мужу, робко присела рядом.

Нетерпение охватило Сабирбая. Еле унимая дрожь в руках, он продолжал:

– Не всегда мне удаётся вот так вот, запросто пообщаться с тружениками. Я порой завидую рядовым работникам, имеющим возможность распоряжаться временем по своему усмотрению. Мы, государственные люди, целиком занятые служением народу, лишены этого. Да и вам выпал исключительный случай пообщаться с человеком такого положения. Сегодня ваш день, вы можете изложить мне свои мечтания и я, как корбобо[30], исполню их.

– Нам ничего не нужно, – выдохнул смущённый Умид.

– Эй, йигит, не надо говорить не то, что думаешь. Мне известно, что ты шофер и работаешь на стареньком самосвале, который часто ломается и тебе приходится его ремонтировать. Не к лицу тебе, лазить под машиной и копаться в мазуте. Скоро в район поступают новенькие, только что с завода, бортовые сто тридцатые ЗИЛы. Один из них – твой. Доволен?

У парня перехватило дыхание. Ведь, чтобы получить новый автомобиль, претенденты платят распределяющим их, тысячи рублей. Таких денег у него нет, и в обозримом будущем не предвидятся. На калым собирал два года, да ещё родственники помогли. А тут – свадебный подарок. И от кого? Есть от чего голове кругом пойти! А Сабирбай продолжал.

– Вот ты, юное создание, – обратился он к Хафизе. – Чем бы ты желала заниматься, став верной помощницей любимому мужу? Ведь мы не позволим нашей гурии[31] махать кетменём в поле или стричь вонючих овец в горах.

– Я студентка ветеринарного техникума, – пролепетала Хафиза.

– Отлично! У нас в районе, в связи с увеличением поголовья скота, разрабатывается план расширения ветеринарной службы. У меня по этому вопросу сейчас возникла одна идея, которую нам нужно обстоятельно обсудить. Разговор будет долгий, не мешало бы провести его за чашкой чая. Я думаю, Умид удовлетворён моим подарком и в ответ, пока мы тут рассматриваем наши перспективы, не откажется организовать нам чаепитие.

Восхищённый Умид, сломя голову, кинулся исполнять желание благодетеля, на ходу обдумывая, как бы получше ему угодить. Лихорадочно вспоминая, – где-то должна быть пачка цейлонского чая, сберегаемая для особо желанных гостей, он вбежал в кухню – располагавшийся рядом, с трёх сторон обнесённый тёсом навес, специально сооружённый для проведения свадьбы. На земляном полу у стены стоял сколоченный из досок, уставленный кухонной утварью, обширный стол на козлах. В углу сверкал громадный, по случаю праздника до блеска начищенный, самовар. Обычно он находится в рабочем состоянии – нижняя решётка пыхает жаром, из трубы курится дымок и в объёмистом чреве великана бурлит кипяток. Но Умид застал его оказавшимся в полном забвении: угли в топке чуть тлели, медные бока тульчанина отзывались прохладным равнодушием. Его необходимо раскочегарить. Умид взял топорик и сухое полено; нащипал тонких лучин для растопки и оживил угасшее было, пламя. Порывшись в обильных, не скупясь закупленных, припасах он выставил на стол, чтоб затем отнести на благодарственный достархан[32]: нежную, таящую во рту, парварду, необыкновенного вкуса, с коньячной начинкой, конфеты «московские»; чашечку с виноградным мёдом, блюдечко с прозрачным изумрудным кишмишом. Он разыскивал с трудом добытую тахинную халву из Кашгара «террича», когда под навес стремительно вошла его старшая сестра. Лицо её пылало гневом, глаза метали молнии.

– Вот ты где, ишак неосёдланный! – воскликнула она, завидев безмятежного жениха. – Ты забыл, что у тебя молодая жена. На кого ты её оставил, дурак. Все смеются над тобой.

Умид опешил. Он вдруг ясно вспомнил, какая молва слывёт об этом раисе. Сколько семей сделал несчастными этот партийный развратник, Он представил Хафизу рядом с пьяным пузаном и похолодел. Он уже не слушал, что говорила сестра. Он совсем ничего не слышал. Запоздалое просветление парализовало его, кровь начала закипать бешенством. Он затравленно осмотрелся вокруг, в ярком свете электрической лампочки сверкнуло лезвие ножа, лежащего на столе. Его собственного ножа, который он всегда носил на брючном поясе, а сегодня отдал женщинам для чистки лука на плов.

Утолив жажду и насытясь, Кондратьев поудобней уселся на подстилке, прислонясь спиной к нагревшейся за день, тёплой глине дувала и вольно протянув ноги по земле. Прохладный горный ветерок доносил купажированный аромат вечернего сада, В глубине черно-синего неба мерцали яркие, какие бывают только в горах, звёзды. Звучали весёлая национальная музыка и песни. Узбекские мелодии не вдохновляли майора, но успокаивающе действовали на его издёрганную беспокойной работой психику. Умиротворённый, пользуясь вынужденным ничегонеделанием, зная, что никто его не прервёт неожиданным обращением, требующим немедленного действия, он погрузился в свои размышления.

Он с беспокойством думал о доме, где, уже волнуясь, ждёт его жена, которую он беззаветно любит, и никогда ни разу ни на кого не променял. Повезло ему с супругой. Познакомился он с ней весьма оригинально. Будучи курсантом Саратовской Школы милиции один год он свои каникулы проводил в ведомственном пансионате на Кавказе. Сугубо равнинный житель, он страстно полюбил горы и почти ежедневно проводил время в походах по крутизне. Однажды на узкой отвесной тропинке он встретил такую же фанатку из соседнего пансионата, всей душой увлечённую горами. С этого дня карабкались по скалам они уже вдвоём. К обоюдному приятному удивлению Галя оказалась жительницей Саратова. По возвращении в город они решили не расставаться, и, посетив Иваново, откуда родом был Стас, и где проживали его родители, они поженились.

Когда при распределении в списках мест, куда будут направляться для прохождения службы выпускники школы, обозначались Термез и Термезская область, в семьях свежеиспечённых лейтенантов возникла паника. Но Галя отнеслась к этому по-своему.

– Давай, Стасик, пока молодые посмотрим белый свет, – сказала она.– А если не понравится нам в Азии – я у мамы с папой одна дочка, без квартиры не останемся.

И напела:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых ещё не бывал.

И вот они здесь уже десятый год. Увлечение горами, захватившее их в первое время, никак не сказалось на службе Кондратьева. Через долгие и трудные годы добросовестной службы он уже в чине майора возглавляет районное отделение милиции. В период милицейской службы он попадал в различные переделки, так что его мало, чем удивишь. Случались тут и драки, и убийства, и воровство, и вымогательства… Его мысли плавно перетекли на события сегодняшнего дня.

В горах, пока захмелевшие «хозяева жизни», визжа и хохоча, резвились под ледяным потоком водопада, он просматривал отчёт о проверке численности поголовья спорной отары и не заметил, как непроизвольно у него вырвалось удивление.

– Ё-моё! – невольно воскликнул он, считая себя в одиночестве. – Куда же это они ухлопали такую прорву скотины, что приплод нынешнего сезона не компенсировал эту растрату?

– Э, майор, ты только сегодня на свет появился что ли? – раздалось на чистом русском языке. Рядом, растянувшись на сочной травке, лежал начальник ветслужбы района. В жаркую пору лета, находясь в постоянной командировке, он колесил по своему околотку, наблюдая за соблюдением санитарных норм содержания скота в экстремальных условиях и, естественно, оказавшись по случаю в этом колхозе, был включён в свиту хозяина. – В этом году дети почти всех наших баев – а их тьма тьмущая – заканчивают институты и университеты в Москве, Ленинграде и ещё Аллах знает в каких городах. А так как на защиту свидетельства об окончании ВУЗа мозгов у них не хватает, вот и приходится нашим откормленным бедолагам жертвовать собою ради получения дипломов двуногими баранами. Москва и Ленинград любят вкусное горное мясо.

– Вы очень смело высказываетесь, – смутился Кондратьев. – И откуда у вас такой правильный русский?

– Я закончил сельскохозяйственную академию в Москве. Я дехканин, получил образование без помощи баранов и потому никого не боюсь. Вы заметьте – все они, с бараньими дипломами, держатся спаянной кучкой, одной семьёй, поддерживают друг друга, продвигают по должностям. Я добился наивысшего образования своими силами и умом и я чужд им. Мне дали вот эту должность и забыли про меня. Я не в обиде, но болит душа, глядя на то, как эти неучи наносят вред хозяйству, заботясь только о своём благополучии.

Вспоминая сейчас того не старого ещё узбека, его чистое умное лицо, ладную, сухощавую фигуру, Кондратьев подумал: «Нелегко приходится мужику с такими понятиями чести и долга. Сейчас в силе принцип: с волками жить – по-волчьи выть! Кто против, того сомнут».

Конечно, по роду своей службы он был осведомлён о случаях правонарушений со стороны руководства различных производств и хозяйств. Бывало, заводилось дело, но вдруг откуда-нибудь сверху раздавался звонок по телефону, и… явное преступление превращалось в безобидное недоразумение. Он понимал, что и в этом случае всё закончится подобным образом, как это происходило не раз.

В памяти стали всплывать примеры, в которых он сам был непосредственным участником, как внезапно, взрезая музыку и весёлый гомон праздничной толпы, раздался душераздирающий вопль. Музыканты враз прекратили игру. В застолье возникла паника. Послышалось многократное «вайдод!» Люди заметались по двору. Инстинкт «легавого», как он сам себя называл, подбросил его вверх. Профессиональное подсознание руководило его специфическими действиями. Он, не раздумывая, бросился на крик. У двери комнаты молодожёнов, откуда доносился рёв и стоны, толпился народ. Бесцеремонно раскидывая стоявших на пути, майор пробился вперёд и оказался лицом к лицу с женихом. Тот одной рукой поддерживал едва стоявшую на ногах невесту без фаты и в порванном подвенечном платье, в другой – держал нож, с широкого лезвия которого на пол капала кровь. А на диване, окрашивая в алый цвет, густо пропитывающий покрывало, полулежал, прижимая ладони к кровоточащему боку, сам бошчи. По его виду можно было судить, что рана не смертельна, но он сатанел от боли и гнева.

– Что вы стоите, быдло, хватайте его, вяжите! – кричал он сквозь стоны.

Наиболее робкие дехкане с пробудившейся от этого окрика подспудной покорностью, бросились на парня и стали отрывать его от девушки. Верный нукер[33] водитель Хабибула заломил ему руки за спину и искал, чем бы связать.

– Хабибула! – не унимался раненый, – вези его к Амирхану. Мы там с ним разберёмся.

Кондратьеву было известно, что упомянутый Амирхан – ему довелось однажды видеть этого звероподобного капитана – заведует каким-то тайным зинданом[34]. Где она находится, известно только посвященным, но кто туда попадал – исчезал бесследно. Ему с первого взгляда было ясно, что здесь произошло. И он, милиционер, не должен допустить самосуда.

– Стоять! – громко скомандовал майор. – Я арестовываю преступника. Приказываю – отпустите его! Он предстанет перед судом.

– Не лезь не в своё дело, мусор. Ты видишь, он меня зарезал. Мы будем судить его сами. Если хочешь спокойно жить, отойди в сторону. – и, обращаясь к добровольным мулозимам[35], зарычал. – Уведите убийцу. – Холопы вновь кинулись на парня.

– Отставить! – вскричал майор и, расстегнув кобуру, достал пистолет – В неподчинившихся закону буду стрелять. – Взвёл курок и встал рядом с полуживым женихом.

Толпа расступилась. Истекающего кровью, стонущего и посылающего проклятия Сабирбая под руки повели к машине. Нож, направленный неумелой рукой, повредив мышечную и жировую ткань бока жертвы, не затронул жизненно важных органов тела.

Взревел мотор – «Волга» скрылась в ночи.

Найдя крепкий сарай, Кондратьев запер в нём арестованного и всю ночь, не сомкнув глаз, охранял его.

– Когда я вбежал в комнату, – рассказывал Умид Павлу. – Сабирбай крепко обнимал Хафизу и задирал подол её платья. Хафиза кричала и отбивалась, как могла, но разве в её силах было сладить с таким буйволом. Платье свадебное длинное – он в нём запутался, и стал рвать материал. Тут я подоспел. Не помню, как и куда я его ударил. Только почувствовал, что нож вошёл во что-то мягкое и глубоко. Я убедился, что Хафиза не пострадала, и успокоился. Что происходило потом, мне было безразлично.

Учитывая нападение Умида на представителя Советской власти и ответственного партийного работника, упекли его на пятнадцать лет в каталажку строгого режима.

ГЛАВА 13

В жизни каждого человека случаются обстоятельства, когда приходится остановиться и трезво оценить свою жизнь. И в большинстве случаев они бывают не слишком приятными. Нечто подобное испытал Валерий, когда, обосновавшись на новом месте, он почувствовал себя вполне самостоятельным человеком, без оглядки на старших отвечающим за свои поступки.

Родное министерство выполнило свои обязательства по договору на все сто процентов. Валерия направили в крупный и богатый совхоз. У них с Надей был отдельный, по-городскому благоустроенный, кирпичный дом в центральной усадьбе, в которой имелись и клуб, и разные магазины, а также предприятия бытового назначения. Валерий зарекомендовал себя опытным специалистом по агротехнике, и вот уже который год днями напролёт пропадает он в своих обширных владениях, вникая во все тонкости нелёгкого дела хлебороба. А подумать было о чём.

В первые триумфальные годы в погоне за высокими урожаями жирные целинные земли использовались, как говорится, на истощение, особо не заботясь о культуре земледелия. Поэтому к тому времени, когда Валерий оказался в казахских степях, прежде плодородные нивы стали огорчать аграрников. Начавшиеся сперва эпизодические, а затем и регулярные невыполнения плана сдачи зерна государству, заставили руководство области и района бить во все колокола. Начались бесконечные совещания и семинары. Делался упор на повышение квалификации агрономов. Всё это побудило Валерия, ночами, обложившись книгами, научно анализировать каждое поле своего хозяйства; пришлось ему проштудировать опыт американцев, наступивших на эти грабли при освоении Нового Света, – а по утрам мчаться в степь, на месте подтверждать свои догадки и задумки.

Ещё в прошлом сезоне он заметил на одном из отдалённых совхозных угодий признаки начинающейся эрозии почвы. О своей тревоге он писал заявления и директору совхоза, и управляющему; давно настойчиво предлагал незамедлительное проведение профилактических противодействий, таких как плоскорезную или безотвальную вспашки, кое-где уже начинающие применяться. Методы эти были ещё новыми, попросту говоря не обкатанными, и Правление не рисковало ими воспользоваться. Колосов настаивал произвести для начала хотя бы глубокую вспашку, но поджимали сроки посевной кампании – так и выполнили обычную пахоту.

И вот грянула беда.

Сегодня перед самым рассветом его разбудили отчаянные сигналы управленского "Уазика". Ошалелый, полураздетым он выскочил на крыльцо, где его ждал шофёр с запиской от Управляющего. «Срочно выезжай в Речное! – значилось в ней. – Там что-то случилось, требующее твоего присутствия. Оттуда доложишь по телефону». Не прошло и получаса и они уже мчались по наезженной полевой дороге. Ехать нужно было более шестидесяти километров. Валерий глянул на время –они уже с час в пути. Безжалостное Казахстанское солнце вступило в свои права и пекло во всю свою мочь. Но подул свежий ветерок, и в кабине стало прохладней. А ветер крепчал с каждым километром, поднимая пылевые вихри, застилающие небо. Становилось сумеречно и тревожно.

– Что это! – вдруг воскликнул водитель, всматриваясь вдаль.

Колосов остолбенел – в двух-трёх километрах впереди, от земли до неба возвышалась чёрная стена.

– Вот он, суховей – чуть не плача сказал Валерий. – Я же сколько раз предупреждал – не поверили! Газуй скорее.