Грани доверия

Финансовые операции не касались Верочки, всё проводилось согласно заранее составленному договору. Но по необходимости присутствуя при расчёте с членами ансамбля, она была поражена далёким от искусства, вполне прозаическим торгом: требованием доплаты за концерт в неблагоприятных условиях.

Вот это-то и приняла Верочка на свой счёт. Вот это и переживала она сейчас в постели, уставясь бессонными глазами в потолок. Всё было проверено перед представлением: аппаратуру опробовали и одобрили сами гости, зал был полностью заполнен доброжелательной публикой, каждый номер сопровождался восхищёнными продолжительными овациями – исполнителей по нескольку раз вызывали на сцену. И вот такая оценка проведения мероприятия. Значит, она что-то не предусмотрела, что заметили профессиональные артисты, и скрыли от неё, чтоб её ошибку использовать в свою пользу. Значит завтра, нет, уже сегодня утром, руководство, понеся непредвиденные денежные расходы, предъявит ей претензии за некомпетентность. Сердце страдалицы заныло. Она стала укорять себя, что когда-то необдуманно решилась на опрометчивый шаг. Осталась бы на родине, всё равно где-нибудь устроилась, на какую-либо работу. Но, после драки кулаками не машут – всё получилось, как случилось. А случилось вот что.

Уже давно Верочка заметила, что в школе вокруг неё создалась атмосфера отчуждения. Ей то сокращали учебные часы, то поручали унижающие её задания: в общем, наглядно давали понять, что она не желательна в учительском коллективе. Ко всему этому добавилось случившееся на выпускном балу её притяжение к Валерию, который весь вечер танцевал только с нею. И всем было видно, что она к нему неравнодушна. Ей этого не могли простить. А когда произошла эта кошмарная история с изнасилованием, убийством, судом и скандальной женитьбой Валерия – тут уж злорадству были открыты все шлюзы. Над ней и за глаза, и в глаза смеялись, сочинялись самые невероятные истории её взаимоотношений с Валерием, хотя ничего подобного даже в зачатке не существовало. Да, она была влюблена в Валерия. Эта любовь была как бы опорой её одиночеству, и только. Он об этом даже и не подозревал. Никто и никогда не видел их вместе. И не могли видеть, потому что её любовь – это её фантазия. Валерий с молодой женой канули в неизвестность, а сорочьи языки просвещённых педагогов продолжали плести вокруг Верочки свои ядовитые небылицы, время от времени черпая сюжеты для них из клеветнических измышлений отвергнутого ею супруга.

Верочку всё это мало трогало – на её руках была тяжело больная мама.

Всему приходит конец. Верочка готовилась к неизбежному финалу, но когда произошло непоправимое, и она поняла, что осталась одна на всём белом свете, то вдруг пала духом. Она не понимала, что происходит; ничего не соображала и не воспринимала. У неё не было сил что-либо делать, и кто руководил хлопотливым действом похорон, она не помнит. В её памяти вспыхивали только отдельные эпизоды погребального ритуала: вот выносят гроб на улицу, вот опускают его в могилу. Вокруг толпятся односельчане. «Поплачь, милая, поплачь сразу полегчает» уговаривает её участливая старушка. Но слёз не было, потому что не было чувств, жизнь в ней чуть теплилась и проявлялась, только когда, поддерживаемая под руки соседками, она автоматически переставляла ноги.

Она слегла и целую неделю провела в постели не потому, что болела, а просто из-за поразившей её жестокой апатии. Её охватило совершенное безразличие ко всему окружающему. Иногда её навещали подруги покойной, пели молитвы и развлекали воспоминаниями об ушедшей в мир иной наилучшей женщине – её матери.

Понемногу она приходила в себя, стала выходить на улицу греться на жарком августовском солнышке. Она вспомнила, что скоро в школе начнётся учебный год, и принялась составлять расписание занятий на первую четверть. Сделав намётку плана работы, она пошла в школу, чтоб представить свой проект завучу на утверждение, но в ней никого не было – на двери висел большой амбарный замок. «Наверно я рано пришла, – подумала она. – Каникулы у педагогов ещё не кончились».

Дня через два в окно её избушки постучали. Она вышла на крылечко и увидела, поднимающуюся по ступенькам, школьную техничку, которая по совместительству выполняла ещё и возникающие иногда обязанности курьера.

– Вера Владимировна, – сказала она, отводя глаза куда-то мимо, избегая её взгляда. – Мария Гавриловна просила передать вам письмо из районо.

– А что же, она не могла вызвать меня в школу? – удивилась Верочка; в предчувствии чего-то недоброго у ней ёкнуло сердце. – Тащиться по такой жаре в ваши-то годы, тётя Клаша…

– Мне не привыкать, – чувствовалось, что женщина не расположена к доверительному разговору, и, как Верочка заметила, старается быть незаметной, смотрит в сторону и спешит уйти.

«К чему бы это?» – недоумевала Верочка, разворачивая послание. В нём ей предписывалось в свободное для неё время явиться в районный отдел народного образования для собеседования.

Не откладывая дела в долгий ящик, Верочка уже на следующий день сидела в кабинете секретаря районо, курирующего их школу. Симпатичная полноватая женщина средних лет, жгучая брюнетка с гладко зачёсанными назад и собранными в тугой узел волосами, в официальном пиджачном костюме, постукивая по лакированной крышке стола свежеманикюренными ногтями, перебирала лежавшую перед ней папку скоросшивателя. Найдя нужную ей бумагу, она взглянула на Верочку.

– Итак, Заславская, ставлю вас в известность, что согласно представленному директором вашей школы штатному расписанию предмет, которым вы были заняты, из учебной программы изымается. Это значит, что вы в списках педагогического состава школы не числитесь. Подавайте заявление на увольнение по сокращению.

– Как же так, Эмма Исааковна, – опешила Вера. – Я добросовестно работала, без нареканий и замечаний и вот… даже не предупредив. – Она достала платочек утереть навернувшуюся слезу.

– Видимо поэтому ваш директор и свалила на нас обузу сообщить тебе эту прискорбную весть. Но ты, Вера, не переживай: здесь ничего личного. Просто в министерстве решили: не изменяя объёма фонда зарплаты, несколько увеличить оклады ведущим преподавателям за счёт внутренних ресурсов. По всей стране сейчас идёт такая пертурбация.

– Мне-то от этого не легче, – всхлипнула Верочка. – Куда мне теперь податься?

В это время в кабинет заглянул секретарь райкома комсомола Виктор Кузнецов, по каким-то неотложным делам заскочивший в районо. Высокий, широкоплечий, белокурый парень в рубашке с короткими рукавами, заправленной под брюки, что подчеркивало стройность его фигуры, он как бы заполнил собой весь проём двери. Увидев Верочку, он искренне обрадовался. Они хорошо знали друг друга, тот часто привлекал её на всякие свои молодёжные мероприятия. Выступления на полевых станах, в пионерских лагерях, в домах престарелых: всюду, чтоб создать весёлое праздничное настроение, зная Верочкину способность к этому, он привлекал именно её, безотказную и исполнительную.

– Кого я вижу? Верочка! Какими судьбами в наши Палестины? – воскликнул он, и, увидев пасмурное настроение комсомолки, посерьёзнел. – Эмма, в чём дело? Почему ты довела нашу девушку до слёз?

Выслушав объяснения секретаря, Кузнецов задумался.

– И что же, здесь её нельзя трудоустроить? – спросил он.

– Здесь нет. Только через облоно.

– Ну, так звоните в облоно, ходатайствуйте. Ведь это же ваша кадра.

– Была наша, с сего дня – нет. Она не одна такая. Пусть лично обращается в облоно.

Кузнецов вышел, хлопнув дверью.

Вера совсем растерялась. Она ходила по дому как неприкаянная, ничего ей на ум не шло, всё валилось из рук. На улицу не выходила: ей казалось, что все на неё смотрят, пальцем показывают и смеются.

На исходе второго дня под окнами её дома раздался продолжительный сигнал автомобиля, и не успела Вера опомниться от неожиданности, как в комнату стремительно вошёл Кузнецов. Поздоровавшись, он сразу перешёл к главному:

– Я из области, не заезжая домой, – сразу к тебе. Поэтому слушай, что я тебе скажу, запоминай и выполняй. Собери все документы, какие у тебя есть, приведи себя в порядок, в смысле нужно взбодриться, чтоб не распускать нюни. Подробности – завтра. Утром я за тобой заеду, – нас будут ждать в Обкоме.

Наутро, пока машина, поднимая клубы пыли, мчалась в город, он пояснил ей, что по вопросу её трудоустройства из Обкома комсомола звонили в Москву и сегодня должны получить ответ, и они надеются, что положительный.

– Так что, Верочка, не волнуйся, всё у тебя будет okay. Мы своих не бросаем.

Обком комсомола находился в здании Обкома партии, в право его крыле, с отдельным входом с торца здания. Верочка здесь впервые и была поражена и восхищена торжественным величием архитектуры дворца власти. Кузнецов вёл её по бесконечным и гулким, блистающим чистотой и свежестью, лестницам и лабиринтам коридоров. «Одна я не найду дорогу назад, – волновалась она». Но вот проводник остановился у нужной двери, и перед Верочкой распахнулся просторный кабинет, сверкающий полировкой мебели и обставленный по периметру шкафами, битком набитыми толстенными томами классиков марксизма ленинизма. За большим столом, загромождённым бесчисленным количеством телефонов разных цветов и расцветок сидела миниатюрная молодая женщина в светло-сером костюме с широкими плечами, придающем ей строгий, деловой вид. На стене, за её спиной, в золочён массивной раме висел портрет триумвирата с дружно устремлёнными взорами в светлое будущее.

На наивный Верочкин взгляд недосягаемая в своём руководящем значении, комсомольский вождь оказалась вполне земной и по-бабьи участливой. Она разговаривала по телефону и, встретив взглядом вошедших, не отрывая трубки от уха, указала им рукой на мягкие стулья рядом с её столом. Когда наступила её очередь отвечать собеседнику, она сказала:

– Да, да! Она известный в нашей области культмассовый работник. Мы даём ей отличную характеристику.

Выслушав собеседника на другом конце провода, она ответила:

– И с образованием у неё в порядке, и масса похвальных отзывов о её работе. Мы сразу же всё вам высылаем. – И помолчав, добавила. – Спасибо. Будем действовать так, как вы говорите. До свидания.

Опустив трубку, она обратила внимание на Верочку.

– Ну вот, Вера Владимировна, Ленинский союз молодёжи, не спрашивая вашего желания, решил вашу судьбу. Вы комсомолка и это решение должно быть для вас законом. Мы живём и действуем по принципу: партия сказала надо! Комсомол ответил – есть! Сейчас перед партией стоит первоочередная задача – укрепление кадров на целинных землях. Тысячи и тысячи молодых энтузиастов едут на смену пожилым специалистам, возвращающимся на родные места жительства. Мы направляем вас на ответственную работу в вашей сфере деятельности. Вы будете художественным руководителем в только что построенном доме культуры в совхозе, специализирующимся по выведению новых сортов и гибридов сельскохозяйственных культур для природных условий Казахстана в Кустанайской области.

Верочка слушала и не верила своим ушам. Ей хотелось ущипнуть себя – явь это или сон? Только что земля разверзалась под её ногами и вот уже чётко и ясно выстраивается её, до этого неопределённая, жизнь. И в то же время в душу закрадывалось коварное сомнение: справится ли она, не подведёт ли доверяющих ей людей. Заметив, что девушка заколебалась, секретарша спустилась с командных высот и уже другим тоном, будто угадав мысли Верочки, сказала, переходя на дружеское ты:

– Не волнуйся, Вера. Справишься ты с этой работой, мы верим в тебя. А в житейском плане… Ты поедешь в другую жизнь, где основное население – это молодёжь, приехавшая туда не за туманом и не за запахом тайги. Это целеустремлённые парни и девушки, поставившие своей целью найти своё место в жизни упорным трудом. Я слышала ты не замужем. Вот тебе и карты в руки. Неисповедимы пути судьбы – может быть там и ждёт тебя твоё счастье. – И положив свою разукрашенную модным маникюрным лаком ладошку на руку Верочки, официально добавила. – Всё уже решено. Оставляйте свои документы, и ждите вызова за направлением. Успехов вам.

И закрутились Верочкины дни, словно карусель.

Куча непредвиденных и неотложных обязанностей свалилась на её хрупкие плечи. Тревожное ожидание, сомнение в своих способностях, школьные отчёты, справки, анализы, всевозможные хозяйственные хлопоты, сборы в дорогу на новое место жительства (всё её имущество уложилось в один чемодан), стук колёс вагона под ногами: всё это расслабило рассудок неопытной молодой женщины. Всё промелькнуло как будто мимо её сознания, и она очнулась, только когда ей сказали: «Вот, Вера Владимировна, ваше хозяйство. Приступайте к работе».

И сейчас, лёжа в постели, беспокойно ворочаясь с боку на бок, она перебирала в уме разные варианты, какими бы она могла воспользоваться, отказавшись от этого предложения, но её размышления разбивались об умно выбранную форму назначения. Это был приказ, который требовал повиновения. И рада теперь Верочка, что была поставлена в условия, отсекающие отступление её незакалённой действительностью душонки. Она успокаивалась и, засыпая, ей слышался голос Виктора Кузнецова, сказавший на перроне вокзала при расставании: «Помни, Вера, ты едешь на целину не по собственной инициативе. У тебя комсомольская путёвка и с этим там будут считаться. Мы тебя посылаем и мы твоя опора».

Пронзительный звонок будильника напомнил ей, что необходимо пораньше быть в клубе. Сегодня ансамбль откочёвывал в соседний район и правила хорошего тона обязывали хозяев, не смотря ни на что, с почтением проводить гостей. К приходу Верочки громадный «Икарус», сверкая стеклом и никелировкой, уже стоял у клуба, и отъезжающие собрались около, не входя в открытые двери. Рядом, у портальной лестницы, директор Дома культуры оживлённо беседовал с руководителем труппы и, завидев Верочку, воскликнул, с широкой улыбкой идя ей навстречу:

– А вот и наша Вера Владимировна пожаловала. Ждём, ждём вас. Гости не хотят уезжать, не простившись с вами.

Артисты со словами приветствия и благодарности окружили её. Откуда-то появился большой букет алых роз, и дирижёр оркестра торжественно его вручил ей.

– Милая Вера Владимировна, – присовокупил к этому руководитель коллектива. – Мы вам очень благодарны за тёплый приём и исполненную профессионализмом организацию проведения нашего не простого концерта. Ещё нигде мы не встречали такого радушного зрительского восприятия наших выступлений. Это говорит о предварительно проделанной вами большой работе в целях популяризации нашего ансамбля среди населения. За это вам от нас низкий поклон.

– Вере Владимировне гип-гип-ура! – прикольно грянуло разноголосье гастролёров, и, толкаясь, гости стали грузиться в автобус.

Выбитая из колеи, после полной разочарования бессонной ночи не ожидавшая такого отношения к себе, Верочка не знала, что и сказать в ответ. С комом в горле она смотрела на всех широко открытыми глазами, с трудом удерживая напрашивающиеся слёзы счастливого недоразумения.

Самоходный вагон, фыркнув всеми своими сотнями лошадей, плавно тронулся и покатил, набирая скорость, в расстилающиеся перед ним степные просторы.

– Ну, слава Богу. Как гора с плеч, – сказал директор и отправился куда-то по своим делам.

Вдыхая ароматную свежесть только что срезанных роз, Вера собралась войти в клуб. Она подняла глаза и сразу увидела Валерия, смотревшего на неё с другой стороны улицы. Женщина смутилась от неожиданности. Волнение и нежность заполнили её грудь, заливая сердце робкой радостью. Она замерла, – не в силах сдвинуться с места. Оба так и стояли, глядя друг на друга, не решаясь первым сделать шаг навстречу.

ГЛАВА 15

Тюрьма жила своей особенной жизнью. Жизнью дома, населённого обитателями с определённо запрограммированной, и часто не здоровой, психикой, которые живут по своим не писанным, но незыблемым законам и только по жестокой необходимости, подчиняются уложениям уголовного кодекса.

За годы, проведённые в горниле неволи, Павел, как и предсказывал смотрящий Толян, изучил все, на взгляд неискушённого человека невыполнимые, условия тюремного общежития. В отличие от Умида, живущего в своём узком закутке мусульманства и категорически отвергающего окружающую его ересь, он, хотя и не сразу, но сносно «наблатовался». И если раньше разговоры в камере воспринимались им полнейшей абракадаброй, непонятно для чего звучащими словами, то теперь, когда он стал «петрить по фене», он прекрасно разбирался во всех тонкостях воровского жаргона. Его уже не удивишь выражением: «хватай весло, канай в помойку!» Так как это обозначает всего-навсего объявление обеденного перерыва: бери ложку и иди в столовую. Правда ему приходилось иногда и впросак попадаться, но его выручали советы дальновидного Василия. Так однажды, в самом начале его арестантской «карьеры», с ним произошёл казус с далеко идущими, исполнись они, роковыми для него последствиями.

В свободное время, занимаясь своими личными делами, он услышал приглушённый разговор двух, скрытых от него занавеской, зэков.

– Сфалуем «сынка» застегнуть пуговицу, – послышался голос одного из наиболее неприятных ему сокамерника.

– По-моему, этот «Лёха» только прикидывается пиджаком, – ответил ему его «кореш».

– Что ты! Он чистый «бабан».

– Ты думаешь, «слепишь горбатого?» Мне кажется, он «гусей гонит».

– «Возьмём на понт», вот увидишь.

– Учти, у него крутая «маза», «забазлает» – «базара с клюквенным соком» не миновать.

– Когда «болт» сделает его «акробатом» – всё будет «ништяк».

– «Замётано». Лишь бы без «кипиша».

Павел совершенно не понял этой тарабарщине и потому не придал ей никакого значения. Он не знал, что названным «сынком» был он. Самый младший по возрасту в камере он находился под покровительством смотрящего.

Он удивился, когда в один из вечеров к нему подошёл антипатичный ему зэк и громко, чтобы слышали все, сказал:

– Давай сыграем в «очко»?

Павел почувствовал, как вокруг всё замерло. Дело в том, что, по понятной причине, зэки между собой в эту игру не играли. В лагерях распространённой азартной игрой в карты является «бура» – так «блатарями» называется «тридцать одно». Схожая с игрой в «очко», «бура» стала приличной забавой блатного мира. Для него же предлагаемая игра, в которой, при финальном подсчёте, «двадцать одно» очко считается выигрышным. Но ничего неподозревающий Павел, вспомнил наказ Василия: никогда в карты не играть. Поэтому он решительно отказался от предложения.

– Нет. У меня мало практики в этой игре, – ответил он. – А вы – игроки опытные.

– Мы тебя быстро обучим. Ты только согласись.

– Нет, нет! – упорствовал Павел. – Мне деньги самому нужны.

– Мы тебе дадим денег, не сомневайся.

В камере раздался гомерический хохот, от чего Павел пришёл в смущение; до него дошло, что он является объектом какого-то неясного ему розыгрыша. Он вскочил и в упор глянул на говорившего. Лицо с вывернутым на бок носом, маленькими змеиными глазами и какой-то гаденькой улыбкой, обнажающей гнилые зубы, и прежде казались Павлу отталкивающими, а сейчас были до того отвратительны, что он не мог на него смотреть. Он был выше ростом и крепче противника, потому смело шагнул прямо на него, от чего тот вынужден был посторониться. Под смех сокамерников он взял чайник, чтобы вскипятить воду и отошёл в сторону. Зэки ещё долго посмеивались и острили в его адрес, но он молча проглатывал непонятные издёвки. Только в душе у него вскипала, увеличивалась и укреплялась ранее подспудная неприязнь к этому человеку.

– Пора уже по «фене ботать», – сказал ему, молча наблюдавший эту сцену, смотрящий. – Макарыч, пособи.

Макарыч пожилой зэк, вечный обитатель этой камеры. Отсидев срок, через год-полтора, он бодро возвращался с видом, будто никуда и не выходил. Последнее его явление произошло с неделю назад. Он был встречен одобрительными возгласами сидельцев. Подавая ему руку, Толян с улыбкой приветствовал его:

– Что, старый хрен, на воле покоя нет?

– Ну как же, Степаныч, людям помогать надо. Мы же – христиане.

– Что в этот раз натворил?

– Ограбил гастроном.

– И на долго там украл?

– Пять лет бы директору «чалиться».

– Вот живоглоты!.. И чистенькие ходят. Снять бы с тебя портки, да высечь, как сидорову козу.

– Помилуй, Степаныч! Мне тоже кушать хочется.

Слушая столь дружескую беседу, Павлу было невдомёк, о чём идёт речь, хотя велась она вполне нормальными словами. Только потом объяснили ему, что старик был так называемым «штатным грузчиком». Он брал на себя пылящийся в милиции «висяк» нераскрытое мелкое преступление, и за договорную плату несколько лет за казённый счёт «гостевал у хозяина». Освободившись, на заработанные деньги он всласть кайфовал на свободе. Когда «башли» заканчивались, не имеющий ни дома, ни семьи, Макарыч отправлялся в милицию, или, по крайней нужде, как в этот раз, она находила его сама: свой человек попал в переплёт. У этого директора кормилась вся верхушка города.

Макарыч, похихикивая, сказал Павлу:

– Наука, парень, тёмная, требует памяти и сообразительности, Внимательно слушай, о чём говорят люди, наблюдай, какие действия производят эти разговоры на тех, с кем разговаривают, и «мотай на ус». Чего не поймёшь, подходи ко мне – вместе разберёмся.

Постигая эту потаённую грамоту, Павел первым делом выяснил, в какое положение попал бы он, согласись на вроде бы безобидную игру. У блатных карточный долг – долг чести. Если проигравший не предъявляет условленного заклада – он объявляется «заигранным», и ему одна дорога или самоубийство, или «вставать на лыжи», то есть побег из тюрьмы. Иначе его по-тихому где-нибудь прирежут «сявки». И тогда Павел люто возненавидел кривоносого. Срок у того порядочный – на волю ему выходить позже Павла.

Шли годы. Павел возмужал и окреп физически. Заодно крепчала и его злоба, и искала выхода. Павел всем существом ощущал, что ему трудно дышать с недругом одним воздухом. И чувствовал, что пользуется взаимностью. Это не могло продолжаться бесконечно – что-то должно было произойти.

Как известно, Павел с Умидом, находясь в безконвойном положении, спокойно работали в гараже; чтили «икону», то есть добросовестно выполняли все правила внутреннего распорядка в зоне и камере; регулярно вносили деньги в общак и исправно платили полагаемый лагерный «налог». Зарабатывали они неплохо, Даже с учётом официально отбираемой «хозяйской» половины за содержание на их лицевых счетах (деньги на руки не выдавались) «хрусты у них копились. Заключённый имел право тратить в ларьке до пяти рублей в месяц, – они их получали в кассе. Расходуя только на покупку сигарет (редко на печенье), у них получался остаток, который клался в заначку. Так что «тити-мити» у них всегда водились и в карманах. И завистников хватало! Нет-нет, да и возникнет кто-нибудь из блатных с заявлением, чем он хуже этих «придурков»? Но властный окрик «авторитета» пресекал поползновения на независимость друзей: «Тем, что кроме как «скокарить» ты ни на что больше не способен.

Неудержимое время, невидимым потоком обтекая все житейские перипетии, катится вперёд. И в его течении незаметно постоянно и твёрдо всё меняется. Мало помалу обновился коллектив однокамерников. Кто-то, отбыв свой срок, вышел на свободу, Некоторых по разным причинам перевели в другие колонии, Их места заняли не «французы» какие-то, но отпетые урки, пригнанные из лагерей, расположенных в центральных областях страны. Ушёл по этапу смотрящий Толян – горькая утрата и не только для Павла и Умида. Его «должность» захватил, прибывший также с этапа, зэк с «погонялом» Механик. Высоченный, начинающий лысеть, широкоплечий детина, с багровым рваным шрамом наискосок через всё лицо («штопаный»), одним взглядом ставивший на место любого» духарика» или «духового».

Как-то незаметно, исподволь климат в камере изменился, и не в лучшую сторону. Новоявленные домочадцы, к кодле которых сразу примкнули недруги Павла, с молчаливого согласия «уркагана» Механика, начали наводить свой, привычный для них порядок. Надо сказать, что «блатари» в камере были и до сего «вторжения», включая Кривоноса и Шакала (так их нарёк Павел), но их было меньшинство. Сдерживаемые железной волей Толяна, они не могли развернуться с желаемым размахом, а теперь, с прибытием пополнения, вздохнули свободно. Первым новшеством с появлением этой «хевры» явилось то, что в камере образовалось «расслоение» её населения. Урками насильно «узаконилось», ранее не приживающееся деление заключённых на две неравнодушных друг к другу категории – люди и фраеры. В сословие «людей» вошли блатари и родственная им уголовная братия: жульё, урки, «порчаки». Фраеры – это «мужики», «штымпы», «олени» и прочее «бакланьё». Главенствующее положение в сложившемся «новом обществе» заняли блатари – воры в законе. Они – хозяева жизни и смерти в лагере. С ними считается тюремное начальство, Они лучше питаются и одеваются; спят на лучших местах нар. Воры не работают – им все блага доставляют «сявки», отнимая у фраеров лучшую долю из получаемых ими посылок из дома. К тому же «мужики» работают и имеют возможность на свои деньги отовариваться в тюремном ларьке, чем и пользуются «блатари», силой заставляя «чёрную кость» делиться с ними.