Грани доверия

Валерий стал морально готовиться к поступлению на завод. Но, побывав в отделе кадров одного предприятия, он также получил от ворот поворот: мол, государство пять лет тратилось не для того, чтобы человек, бесплатно получивший высшее образование, не вернул свой долг. Круг замкнулся.

Валерий психовал, и, не сдержавшись, однажды высказал Наде всё, что думал по этому поводу, обвинив её во всех своих неприятностях. Это ещё более отдалило их друг от друга. Надя окончательно замкнулась в себе, и связывало их теперь только условность супружества.

Решение проблемы пришло со стороны, откуда не ждали.

Неожиданно палочкой-выручалочкой явился Тимофей Кузьмич, который после случившейся злополучной истории с агрономом, не терял связи с фронтовым другом. Где-то в глубине души у него застряла колючка. Ему казалось, в поразившей всех умопомрачительной свадьбе, связавших накрепко двух несчастных созданий, есть доля его вины. Взбрело в голову, что это он в ночном разговоре с Пилюгиным, уговаривая забрать из милиции Надино обвинение Валерия в своей беде, натолкнул его на мысль породниться с Колосовыми. Хотя он имел в виду женитьбу Валерия на Анфисе, но прозвучало это, как позже до него дошло, неопределённо и двусмысленно, что могло подвигнуть, обезумевшего от горя и гнева бригадира, к решительным действиям. Это необоснованное самобичевание не давало ему покоя: он боялся глядеть в глаза молодожёнам. Он не знал, что роковое решение, таким способом обеспечить благополучие поруганной дочери, пришло Фёдору сразу, в первые трагические дни. И слова председателя лишь укрепили его в правоте своей задумки.

Чтоб не опоздать на какое-то ответственное утреннее заседание в родном Управлении, он приехал в город уже под вечер, и, не желая останавливаться в гостинице, позвонил Колосовым. Григорий Валентинович в приказном порядке обязал его приехать к себе домой – места всем хватит.

После традиционного гостеприимного застолья, – за которым Надю было не узнать, она вся светилась, и не умолкала, закидывая гостя вопросами о деревенских новостях, – друзья вышли на балкон, куда Валерий предусмотрительно вынес два стула. Было свежо и тихо, что располагало к задушевной беседе. Прохладный вечерний ветерок подхватывал табачный дым, и уносил его в темноту. Задумчиво глядя в ночь, Тимофей Кузьмич, не прерывая, выслушал печальную историю жизни сына своего друга. Затем, стряхнув пепел с папиросы за балкон, сказал:

– Этого можно было ожидать, Гриня. Истерзанная Надюша не скоро придёт в себя, – и, раздумчиво помолчав, продолжал, – мне в голову сейчас пришла мысль, где найти выход из создавшейся обстановки.

Колосов с надеждой поглядел на приятеля.

– В сущности, говоря, – продолжал председатель, – я приехал на какое-то «пожарное» собрание. Слухи идут, что это связано что-то с целиной. Там за годы освоения новых земель проделана громаднейшая работа: распаханы плодороднейшие площади. Повышена урожайность в несколько раз. На неосвоенных ещё площадях понастроено новых совхозов до пропасти. Но вдруг остро встал вопрос, – нехватка специалистов. Первопроходцы работали по договорам, и теперь разъезжаются кто куда. Молодёжь, отбудут свои обязательные три года после института и только их и видали. Вот я и подумал: а что если ребята уедут на некоторое время. На новом месте и жизнь пойдёт другая. И Наде ничего не будет напоминать о прошлом. Глядишь, всё и наладится. Валера дело знает, мы дадим ему отличную характеристику, так что не пропадут. Только бы он не сдрейфил.

– Это самый верный выход из положения, – взбодрился Колосов. – А с Валерием всё будет как надо.

– Тогда мне нужно позвонить шофёру, он ночует у своей сестры, чтоб он подъехал утром пораньше. Мне до собрания нужно встретиться кое с кем.

Интуиция не подвела старого служаку. На совещании разбирались именно те проблемы, о которых вчера говорил Тимофей Кузьмич. Когда дело дошло до подбора кандидатур на отправку в Целиноград, одной из первых в списке значилась фамилия Колосова с припиской: женат, нуждается в жилплощади для семейных.

Известие о том, что они с Валерием переезжают в далёкую, неизвестную до этого, Кустанайскую область, удивило и обрадовало Надю. Она представила себя в новом мире, где её никто не знает. Что, как ей казалось, никто не смотрит ей вослед – кто с сочувствием, кто с усмешкой. И в то же время в её сердце закрадывались волнение и тревога: ведь теперь она становится полностью подвластной человеку, которого она всеми фибрами души не воспринимает как мужа.

В семье Колосовых витало приподнятое настроение. Как будто с плеч сняли непомерный груз: все облегчённо вздохнули. Григорий Валентинович и Анна Ивановна на правах опытных в жизни людей взяли на себя заботу о сборе в дорогу, а молодым предоставили время на расставание с прошлым. Валерий отвёз жену к родителям в деревню. Надя пожелала перед отъездом пожить с недельку дома: когда-то ещё придётся поговорить по душам с мамой, прижавшись к ней, родимой. От неё она узнала, что Павла осудили на десять лет строгого режима. По его статье могли бы дать и восемь, но он долго был в бегах и, хотя и явился с повинной, ему всё равно при вынесении приговора это учли.

– Слава Богу, что всё благополучно обошлось, – перекрестилась Дарья Степановна. – А там, глядишь, за хорошее поведение досрочно освободят. Дочка, да он же совсем молодым вернётся. – Обрадовано заключила она, совсем позабыв об истинном положении, в котором оказалась дочь.

– Слава Богу, слава Богу, – шептала, заливаясь слезами, Надя. – Он ещё может быть счастлив.

Оставшись без жены, Валерий не знал, чем себя занять. Поэтому всё свободное время он посвящал встречам с друзьями. Ходил с ними по пивным, на танцплощадку в парке, смотрел, как веселятся сверстники, самому ему уже не до танцев сейчас. Подолгу просиживали просто за разговорами, делясь разными впечатлениями и новостями. От них он узнал, что Аня вышла замуж за Славика Кирсанова и сейчас живёт в Германии. Это мало тронуло его. Он даже немного порадовался за неё, что она устроила свою жизнь, что не одинока по причине его непостоянства. Он до боли в сердце переживал потерю Анфисы, затерявшейся где-то в просторах жаркой Африки и не доступной ему, даже если он, бросив всё, ринется к ней. Он лишился любящих его и сам их любящий. И, как компенсация утраченного, судьбою ему дано милое юное существо, не испытывающее к нему никакого чувства, кроме отвращения и ненависти, и которое ему придётся настойчиво, терпеливо приручать и завоёвывать, так как соединены они на век не сердечными узами, а строгой волей повелителя и силой оружия.

ГЛАВА 12

За время, вынужденно проведённое бок о бок с Умидом, Павел всей душой привязался к этому добродушному и приветливому мусульманину. Как-то незаметно они сблизились, между ними завязались крепкие дружественные отношения.

Почти ровесники – Умид на год старше – оба рослые, плечистые, мускулистые: они выделялись в разухабистой воровской братве своей покладистостью и дружелюбием. Учитывая их юность, и возникшую между ними согласованность, смотрящий включил их в паре в список дежурства по камере. И когда подходила их очередь, они добросовестно выполняли все полагаемые по обязанности работы: выносили и мыли до блеска парашу, драили полы, проветривали помещение. Никогда не возникало нареканий по результатам дежурства друзей. Также удачно получилось у них и с работой. На воле Умид работал шофером. У него сохранилось удостоверение на право управлением автомобилем, попросту права и потому, его, как самого добродушного зэка, на зоне определили в гараж на грузовик, обслуживающий внутрихозяйственные объекты. А их было достаточно: разные мастерские, подсобное хозяйство, прачечная, пищеблок и т.д. и т.п. Как-то в разговоре Павел упомянул о своей привязанности к автомобилю, что он разбирается в его устройстве и запросто определяет и устраняет возникающие неполадки в механизме двигателя. Это и определило его судьбу.

Однажды Умидова «ишакарба», так любовно называл он свою машину, отказалась трогаться с места. Минутами крутит он стартёр, но мотор молчит и всё тут. Не хочет запускаться. Он залез под капот. Всё, что знал, всё применил и испробовал – бесполезно. «Искра в землю ушла!» – шутили водители вольнонаёмники и, смеясь, спешили к своим «Газикам». Ни у кого нет времени на помощь. Тюрьма. Дисциплина. Настал момент, когда на площадке автопарка осталась сиротливо стоять одна «арба» Умида.

– Ну что, Умид, не заводится? – подошёл к нему завгар. – Бензонасос проверил? Искра есть?

– Всё испытал, ничего не получается.

– Да…, подводишь ты меня, брат. Вчера звонили с лесопилки, там завал: кругом отходы, работать невозможно – нужно вывозить. Я обещал, что сразу с утра ты к ним заедешь, а у тебя, видишь ли, мотор забарахлил. Что делать? Механик с полковничьим "уазиком" возится, пока не отремонтирует, тот его не отпустит. Пила остановится – скандал!

И тут Умида осенило:

– Борис-ака[11], мой джура[12], ПашА Громов хорошо починяет моторы. Он сегодня работает на пилораме. Позовите его.

– ПашА говоришь? Ну, посмотрим, какой он пашА, – завгар поскрёб затылок под фуражкой, и пошёл в свою конторку. – Айда со мной, сам ему всё объяснишь.

Перед тем, как приступить к ремонту мотора, Павел подробно расспросил Умида, какие тот предпринимал меры для пуска двигателя. Выслушав его и осмотрев движок, Павел скрупулёзно и последовательно, как учил его Василий, обследовал систему питания: карбюратор и бензонасос.

– Ну, что там? – торопил его завгар. У него земля под ногами горела. К месту ремонта стали подходить другие работники автобазы.

– Тут всё нормально, – обрадовал его Павел. – Посмотрим электрооборудование.

Он вывернул и осмотрел свечи зажигания, проверил состояние изоляции проводов, убедился в их исправности, и приступил к обследованию распределителя зажигания.

– Ты трамблёр трогал? – обратился он к Умиду.

–Йок[13], йок, ПашА, – замотал головой Умид. – Я там ничего не понимаю.

Павел с помощью водителя – Умид пусковой рукояткой в нужное время вращал коленчатый вал – извлёк из посадочного гнезда требуемое оборудование и основательно изучил его. При внимательном осмотре всех деталей прибора намётанный глаз Павла уловил на подвижном контакте рычажка прерывателя чуть заметную щербинку. Это и была причина отказа движка. Павел спрыгнул на землю и подошёл к завгару.

– Вот она, болячка, от которой встала машина, – сказал он, и показал начальнику прерыватель. – Видите, серебро немного оплавилось. Можно, конечно, его заменить и вновь отрегулировать распределитель, но на это уйдёт уйма времени. Проще поставить новый трамблёр и через полчаса машина на ходу.

– У нас есть эта деталь? – завгар подозвал околачивающегося рядом кладовщика.

– Есть. Борис Викторович. Мигом принесу.

Завгар облегчённо вздохнул.

Этот эпизод не оставил никакого следа в памяти Павла. Он очень удивился, когда недели через две его неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы. Офицер-фронтовик Терещенко, после войны дослужившийся до полковника и за боевые заслуги «награждённый ответственной должностью» перевоспитателя преступников; стремительной походкой, проходя по зоне, своей молодцеватой выправкой невольно заставлял подтягиваться всех окружающих. Было как-то непривычно видеть его сидящим за столом, на котором, кроме тощей папки, ничего больше не лежало. Это говорило о том, что кабинет служил временным, по необходимости, его прибежищем. Он всегда в движении: то в разъездах, то на объектах зоны. Его можно встретить и в тюремной камере, и где-нибудь на строительной площадке или на лесоповале. Он был вездесущ. Сейчас он в кабинете с обязательным портретом вождя на стене спокойно просматривал бумаги досье, и, казалось, даже не обратил внимания на вошедшего Павла и, как тот, как положено, представился. В комнате находился ещё один человек в свежем рабочем комбинезоне. Он сидел у стены на стуле и внимательно глядел на заключённого.

Наконец полковник оторвался от документов и, отложив их в сторону, посмотрел на Павла.

– Третий отряд, номер пятьдесят три пятнадцать, – сказал он. – Который год ты у нас гостишь, Громов?

– Скоро исполнится три.

– Сколько же тебе лет? – допытывался «Хозяин», хотя наизусть знал подноготную почти всех своих подопечных.

– Двадцать один, – буркнул Павел, теряясь в догадках о причине вызова.

– Двадцать один… Восемь лет ещё трубить, – раздумчиво произнёс начальник. И вдруг спросил, улыбаясь,– бежать не собираешься?

– Об этом не задумывался.

– И правильно, от нас не убежишь. Да и незачем тебе бежать. У тебя всё благополучно идёт: я просмотрел твои бумаги – хорошие о тебе отзывы. Молодец! Кроме того, ты оказывается большой специалист по автотехнике. – И, указывая на мужчину в робе, продолжал, – вот Александр Николаевич, механик гаража, просит тебя к себе слесарем – могу ли я тебе довериться? Ведь там ты будешь без конвоя, предоставленный самому себе.

– Не доверяете – не посылайте. Мне всё равно где лямку тянуть.

Полковник переглянулся с механиком и пристально посмотрел на Павла.

– Ну, хорошо. Иди пока в камеру, – он нажал кнопку на столе – в кабинет вошёл конвойный.

После ухода арестанта начальник и механик ещё долго обсуждали возможность перевода серьёзного преступника на безконвойное положение. Полковник сомневался в целесообразности этого рискованного предприятия. Механик убеждал его в благонадёжности парня. «Он не рецидивист. Он нормальный парень, случайно попавший в криминальную среду. Вы же видите, – за три года к нему не прилипло ни капли блатной заразы, – настаивал автомобилист. – А нам позарез нужен такой спец». В конце концов «Хозяин» сдался. «Под лично твою ответственность» заключил он.

Вскоре на разводе объявили, что с этого дня заключённый третьего отряда номер пятьдесят три пятнадцать направляется работать слесарем в гараж и потому переводится на безконвойное положение. Итак, друзья стали работать вместе и уже не разлучались. После развода они отправлялись в гараж. Умид садился в свою «тарахтелку» – вторая кличка его самосвала – или вывозить навоз из подсобного хозяйства, или ещё на какой-нибудь «не пыльный» объект. Павел облачался в замасленную спецовку, и всё время посвящал моторам. После работы обязательное присутствие на вечерней перекличке. Иногда случались перерывы в работе, и тогда они могли посидеть и поговорить по душам. Павла забавляло произношение Умидом его имени с ударением на последнем слоге.

– Не ПашА я, а ПАша! ПАвел моё имя. Только для друзей я ПАша. А пашА – это у вас где-то там какой-то начальник. Понял?

– Хоп, хоп, я всё понял. Паааша, – тянул он, и было видно, как трудно давалось ему это выговаривание, но, вновь обращаясь к нему с каким-либо вопросом, он называл его прилипшим накрепко к языку – ПашА. После нескольких бесполезных замечаний Павел смирился с навязанным ему званием, и перестал обращать на это внимание.

Умид никогда не рассказывал о себе и если Павел любопытствовал узнать подробности его биографии, он упорно отмалчивался. Но однажды приятель всё же разоткровенничался – так Павел узнал историю его криминала.

Красавицы, подобной Хафизы, редко встретишь в районе. Стройная – даже платье свободного покроя своей шириной не могло скрыть при ходьбе её красивую фигуру. Многие йигиты ночами не спали, вздыхая по ней. Но она отдала сердце и руку лицом и статью равному себе – Умиду. И никто не посмел оспорить этот выбор – всем было ясно, что они нашли свою пару. Они дружили с детства. Проживали они в разных кишлаках, но учились в одной школе, располагавшейся в посёлке, где жила Хафиза. Они оба отличались в классе хорошей успеваемостью по всем предметам. Их двоих часто ставили в пример остальным ученикам, и награждали ценными подарками. Это их и сблизило, а, повзрослев, они обнаружили, что оба прекрасны и любят друг друга.

Ещё учась в школе, они твёрдо решили соединить свои жизни навсегда и ждали только окончания десятилетки. Но, как в народе говорят, человек предполагает, а Аллах располагает, – по шариату положено за невесту платить калым и немалый. На беду недавно женился старший брат Умида, потому денег для его женитьбы в семье просто не было и теперь жених сам должен добыть средства на невесту. Обсудив создавшееся положение, влюблённые решили: пока Умид зарабатывает сумму на выкуп, Хафиза поступит в ветеринарное училище, и со временем будет работать в местной ветлечебнице. В то время в системе образования появилась программа подготовки выпускника к самостоятельной жизни путём приобретения им специальности без отрыва от учебы в школе. Так что Умид, имея на руках права на управление автомобилем, после выпускного бала сразу обратился к председателю колхоза с просьбой о помощи и тот, вникнув в суть дела, направил его к механику машинного двора с письменным приказом: устроить парня шофёром. Сев за баранку, Умид, по его словам, «впрягся» в работу и сутками «пахал», не жалея ни сил, ни времени, не отказываясь ни от какой работы. Спешил сколотить необходимый капитал.

Давно ушёл в прошлое народный обычай, когда молодожёны до свадьбы порой даже не были знакомы, но всё же открытая любовь порицалась стариками, и Умид с Хафизой, следуя этим неписаным древним правилам, как могли, скрывали от посторонних глаз свои взаимоотношения. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь,– все всё знали.

Любил йигит девушку до безумия. После работы, в любую погоду, каким бы усталым он не был, ночь-полночь, он бежал к своей суженной. Благо путь десятилетием протопанный, был ему привычен, и он пролетал его, казалось, за минуты, не замечая трудностей горной дороги. Она встречала его в саду на освещённой луной скамеечке над умиротворённо журчащим прохладным арыком. Они сидели, взявшись за руки, и шёпотом разговаривали, мечтали о предстоящем главном событии в их жизни. Но когда, распалясь, он обнимал её и хотел поцеловать, она отстранялась:

– Что ты, что ты?! Умид! Вдруг кто-нибудь увидит, могут плохое подумать.

– Кто же увидит, родная, – ночь на дворе. Да и на улице – ни души.

– Э-э, милый, у нас и у деревьев есть уши и глаза.

Осенью Хафиза уехала в Термез на учёбу и Умид, как только предоставлялась возможность, обязательно заруливал туда хоть на минутку, только бы увидеть любимую.

Наконец усилиями всей семьи необходимые деньги были собраны. Умид не мог вытерпеть ожидания тех двух лет, оставшихся до окончания училища невестой, он уговорил Хафизу, и она с радостью согласилась перевестись на заочное отделение и сыграть свадьбу немедленно.

Узбекская свадьба – это праздник, на который может прийти кроме родни ещё и любой желающий. Некоторые любители повеселиться, особенно полакомиться на дармовщинку, кочуют из свадьбы в свадьбу, как бы выполняя обязательный ритуал. В сезон бракосочетаний – а он обычно бывает, когда с полей и огородов собран урожай и у дехкан появляется свободное для этого время – в кишлаке той– свадебное празднество, почти через дом. В этом случае советом аксакалов составляется очерёдность проведения гулянок, чтобы особо ретивые блюстители проведения брачного церемониала – читай, гурманов-халявников, ценителей сочных шашлыков и жирного плова – могли посетить каждую. И этот график строго выполняется.

Здесь следует оговориться, что в старину ввели такой обычай, чтобы дать возможность нищенствующим односельчанам, какое-то время помочь продержаться, не умереть с голоду до благополучных дней. Времена изменились и остро нуждающихся не стало, но установленный когда-то порядок, существует и по сию пору. А присутствие на каждом свадебном пиршестве превратилось в спортивный интерес местных лоботрясов. Поэтому свадьбы в кишлаках всегда многолюдны и шумны.

Свадьба их проводилась во дворе умидова дома. Одной стороной выходящий в сад, чисто подметённый и увлажнённый, двор был разукрашен разноцветными флажками на бечёвках, протянутых через весь двор от угла до угла. Воздушные шары всевозможных размеров и цветов парили в воздухе. Вокруг на клумбах цвели пышные гладиолусы и махровые розы.

Днём стояла невыносимая жара, по этой причине празднество начиналось ближе к вечеру, когда раскалённый небесный блин заскользил к закату, и с гор повеяло прохладой. Электрические лампочки, размещённые по периметру двора и в саду, были включены заранее, чтобы переход дневного света в вечернее освещение совершенно не ощущался.

Народу было много. За длинным рядом столов, тесно нагруженных посудой с разнообразной закуской и бутылками, сидели особо почётные гости. Напротив, Т – образно к нему, расположен ещё один ряд во всю ширину двора. За ним дружно восседали волонтёры, добросовестно исполняя свою миссию. Жених и невеста сидели за отдельным столиком, неподалёку от гостей, на небольшом возвышении, сколоченном из досок и покрытом яркими хивинскими коврами, на которых, в сторонке от счастливых молодожёнов, сидели, поджав под себя ноги, друзья Умида. Перед ними – ляган с горою аппетитного плова и бутылки с вином, периодически заменяемые.

В углу двора, тоже на подмостках, находились музыканты. Пока звучали тосты и здравицы, звенели хрусталём рюмки и фужеры, они тихо сидели, глядели сверху, как съестное и питьё перекочёвывает со столов в животы пирующих, и как светлеют и веселеют их лица.

По проходу между столами сновали женщины и молодые парни, разнося угощения, и унося в дом даримые молодым деньги и ценные подношения. Умид и Хафиза устали кланяться и благодарить доброжелателей. Они с нетерпением ждали минутки, когда по регламенту свадьбы, нужно было уходить в отдельную комнату на приготовленное для них брачное ложе.

Но вот содержимое бутылок и тарелок стали мало интересовать сидящих за достарханом. То тут, то там начали раздаваться смех, весёлые выкрики. Кое-кто затягивал «ёр-ёр[14]!». Этот момент чутко уловили музыканты: воздух огласили трубные звуки карнаев[15] и подлаживающих им сурнаев[16], а в паузах, когда музыканты делали вдох, втягивая как можно больше воздуха, чтобы выдохнуть его в громогласные раструбы, послышалась дробь бубна. Затем вдруг всё смолкло; в наступившей тишине зазвенели нежные струны чанга[17], вперёд выступил певец и над садом, разбитым по отлогому склону, по-над раскинувшейся панорамой гор, понеслась звонкая разливистая песня о любви и верности. Торжество бракосочетания вступало в стадию своего бурного развития.

В это время по шоссе, пролегавшему в низине, резво бежала райкомовская «Волга», в которой на заднем сидении, удобно развалясь, почти «возлежал», сам секретарь, мужчина лет пятидесяти, упитанный, с солидным брюшком и самодовольным круглым лицом Сабирбай Амирджанов. Слева ютился, прижимаясь к дверце, его секретарь или помощник Усман. Худощавый молодой человек с угодническим видом старался ни чем не мешать своему хозяину. Рядом с водителем, чёрным (подобие негра) амбалом, в руках которого баранка авто казалась игрушечной, пристально вглядываясь в дорогу, сидел майор, начальник райотдела милиции Кондратьев.

Сабирбай сытно благодушествовал. Он инспектировал один колхоз, расположенный далеко в горах, откуда в райком поступил сигнал о бесконтрольном разбазаривании коллективного добра. В частности сообщалось, что чабан отгонной отары относится к стаду как к своему собственному: режет баранов и продаёт мясо на базаре. А также раздаёт курдючных барашков начальникам и родственникам на плов, когда им понадобится. Прокуратура провела следствие по этому делу. Была выявлена большая недостача животных. Чабана арестовали. Напуганный до полусмерти дехканин, не отрицал незаконной убыли стада, но утверждал, что действовал по указанию бригадира, и твёрдо стоял на этом. Бригадир же был коммунистом, потому и ездил руководитель района наводить порядок в своём ведомстве; выяснять меру участия партийца в транжирстве социалистической собственности, и заодно проконтролировать работу первичной партийной организации колхоза.

Ох, как любил Сабирбай такие поездки! Вот когда он чувствовал себя настоящим хозяином, повелителем, перед которым все преклонялись, угадывали и исполняли, даже не высказанные им, желания. По случаю его приезда устраивались пирушки где-нибудь в живописных уединённых и прохладных уголках окрестности с обильным достарханом. Плов и шашлыки, охлаждённые водка, пиво, женщины: всё, что его душе угодно.

И на этот раз бригадир из шкуры вон лез, старался во всём угодить главному раису[18].

После каждого смачного угощения подозрения Сабирбая в виновности хлебосола заметно уменьшались. Кондратьев, как представитель правопорядка, был твёрдо уверен в причастности прохиндея к сокращению численности отары. Его откровенное раболепство, ускользающие от пристального взгляда, бегающие по сторонам, глаза: всё говорило о том, что совесть у него нечиста. Майор хотел учинить ему форменный допрос, но Сабирбай остановил его, говоря, что пока нет оснований не верить бригадиру, а ты, мент, докажи правильность своих подозрений и в письменном виде положи ему на стол. Пока же ешь и пей в своё удовольствие, коль тебя угощают, и не порть людям настроения. Когда же при отъезде пособники бригадира приволокли и запихали в багажник машины связанного увесистого, жирного кучкара[19], Сабирбай удовлетворённо крякнул и окончательно уверовал в кристальную честность коммуниста.