Грани доверия

– Я ему примерно так и сказал, но он не уходит и говорит, что находится в розыске.

– Ты фамилию хоть спросил у него?

– А как же, Иван Петрович. Громовым он назвался.

– Громов! – трубка в руке дежурного подпрыгнула от взорвавшегося голоса начальника. – Где он сейчас?

– Под окном на скамейке сидит.

– Если убежит, отдам тебя под суд! – гремела трубка. – Спокойно заведи его в дежурку и не спускай с него глаз. Я сейчас приеду.

Павла уже стал пробирать предутренний холодок, когда вышел дежурный.

– Ну, что сидишь, дрожишь – заходи, раз пришёл. Погрейся, пока начальство приедет.

В дежурке было накурено, но тепло. Павел приткнулся в углу комнаты на свободной табуретке и, не заметил как, задремал. Его разбудил бешеный визг тормозов, остановившегося под окном автомобиля. В дежурку стремительно вошёл среднего роста, начинающий полнеть, майор. Без головного убора и в кителе нараспашку, он всем своим видом представлял собой поднятого по тревоге служаку.

– Так вот ты какой, Громов, – сказал он, глядя в лицо вставшему ему навстречу Павлу.– Сам пришёл! Долго же ты шёл. Ну, сейчас не до разговоров. Васяев, отведи его в предварилку, там сегодня никого нет, пусть выспится хорошенько. Ему предстоит трудный день.

Павел шагнул в камеру и огляделся. Средних размеров комната со скамьями во всю длину стены по периметру. Под потолком тускло горящая лампочка. И привычная ему тишина, как в лесном бункере.

– Располагайся, милок, – гостеприимный мент обвёл рукой помещение. – Теперь здесь всё твоё. Бегал бы себе и бегал, пока не поймали. А он, на тебе! Заявился. И сам в капкан залез, и людей ни свет, ни заря взбудоражил. – Заключил он и, закрывая, хлопнул дверью, лязгнувшей металлом, как показалось Павлу, на всю округу.

ГЛАВА 11

На исходе третьего года из тех десяти, назначенных Павлу по приговору, он вполне освоился в новых, непривычных для него условиях. За время пребывания «за колючкой» он убедился, что не так уж и страшен чёрт, как его малюют. Хотя до суда, будучи в томительной неизвестности об исходе дела, сколько ему намотают, он интересовался у бывалых сокамерников, что же такое тюрьма? И наслушался такого!..

Если свести воедино всё почерпнутое из рассказов опытных блатарей, то выходило, что там… – обязательное угрожающее поднятие указательного пальца вверх – принято решение покончить с существующим до сей поры неоправданным либерализмом в местах заключения. Лысый сказал: в тюрьме должно быть тяжело и страшно. Пусть тот, кто её прошёл, с ужасом будет вспоминать о ней и другим закажет туда попасть. Василий же, изредка навещавший друга, успокаивал его:

– Да ты не бойся! Везде люди, и в тюрьме их много хороших.

В коридоре, куда выходила дверь из зала суда, гомонила толпа завсегдатаев этого заведения, привлечённых неординарностью предстоящего разбирательства. Здесь же томились и родные Павла, приехавшие в город, не смотря на то, что, в связи с исключительностью содеянного, его дело слушалось в областном Народном суде при закрытых дверях. Было шумно. Дверь то и дело открывалась, люди заглядывали в помещение, кричали что-либо в поддержку обвиняемого. Милиционер сначала выходил, чтоб утихомирить взволнованный народ, а потом встал перед входом, и стоял, как часовой на посту, не двигаясь с места.

И судья, и Народные заседатели, учитывая характер преступления и моральный облик убитого, были предрасположены в пользу подсудимого. Все перипетии совершённого злодейства были до тонкости изучены и ясны, разбирательство данного дела заключалось только в подтверждении следственных выводов.

Вопреки убеждениям друга, что «вышка» ему не грозит и всё ограничится тюрягой, Павел ощущал себя уже не принадлежащим к этому миру, и находился будто в стоянии невесомости. Он не чувствовал под собой скамьи, на которой сидел; автоматически отвечал на задаваемые ему вопросы; выступления адвокатов и судебные прения доносились до него словно издалека. От последнего слова отказался, так как в ошалелую голову ничего путного не приходило.

Противопоказаний и опровержений не случилось, судьи ушли в совещательную комнату, а публику пригласили в зал для оглашения приговора.

Он смотрел на рассаживающуюся по местам, жужжащую пчелиным роем, ораву праздных зевак, и ему казалось, что эти люди пришли сюда в предвкушение интересного спектакля художественной самодеятельности, и совсем не предполагал себя главным действующим его лицом. Но, разглядев среди них, дорогие с детства лица, в мятущейся, издёрганной душе его разлилась тёплая волна, тотчас же сменившаяся горьким чувством страшной вины перед ними. А когда в зале раздалось обязательное: встать, суд идёт, и из раскрывшейся за судейскими столами двери вышли со строгими лицами заседатели, у него вообще перед глазами всё поплыло. Он старался вслушиваться в зачитываемый приговор, но деморализованный слух улавливал только несвязные отрывки, произносимые монотонным голосом:

– Именем Российской Советской социалистической Республики… Умышленное убийство… Статья уголовного кодекса… Умышленное убийство в состоянии сильного душевного волнения… Продолжительное время находился в розыске… Явка с повинной… Десять лет строгого режима.

При этих словах в зале раздались одобрительные возгласы и взрыв рукоплесканий. Кто-то кричал браво! кто-то требовал сбавить срок или отпустить на волю сразу из зала суда. Павел постепенно стал приходить в себя. Его окружили родные, которым разрешили проститься с ним.

В СИЗО, где располагался сборный пункт, откуда осуждённых перевозят в тюрьму пересыльную, для отправления их на постоянные места пребывания, пришёл Василий. Он поговорил о чём-то с сержантом, командиром конвоя, стоявшего у дверей, и Павла вызвали в комнату для свиданий. Комната была обычной, без перегородок и решёток; вдоль одной стены стояла скамья для встречающихся, а у противоположной стены на стуле сидел солдат с винтовкой. «Пусть поговорят, – сказал ему сержант, – не мешай». Солдат, видимо, старый служака, всякого повидавший за годы своей службы, заметно скучал. Он прислонил винтовку к стене, засмолил толстенную цигарку. Комнату заполнил, резко ударив в ноздри, густой махорочный дым.

– Ну, как ты теперь себя чувствуешь? – спросил Василий, когда они уселись. – Одно испытание закончилось – второе ещё не начиналось. А оно самое главное в твоей жизни. Завтра утром вас увозят в Сызрань, а там… кого – куда.

– Вася, а как вести себя в тюрьме? – задал Павел, мучивший его вопрос.

– Да обычно! Будь самим собой, не строй из себя очень крутого – ведь ты убийца!. Парни с таким преступлением делают большую ошибку, представляясь в камере героем, которому море по колено. Помни, там опытный и не всегда «отпетый» народ. Кем бы ты не старался казаться, тебя там «раскусят», и поставят на место, которое ты заслуживаешь. Будешь ерепениться – обломают.

– Не представляю, как в первый раз зайти в камеру? Ведь там одни преступники.

– А ты кто? Ты, дружок, привыкай теперь к новому положению. В камеру? … зайдёшь, всех поприветствуешь. А там смотрящий[3] всё расскажет и на «пальму[4]» определит. Главное – меньше говори, больше слушай. И, заруби себе на носу: в карты не играй, не зажиливай передачи, если они, конечно, будут – отдавай всё на общий стол.

Павел долго рассказывал Павлу о порядках в тюрьме, об иерархии в камере, объяснял как вести себя в тех или иных обстоятельствах, и многом другом, с чем может он столкнуться в заключении. Его прервал, заглянувший в комнату сержант: «Пора заканчивать, сейчас арестантов поведут на обед».

– Запомни, – наставлял Василий друга на прощание, – первым не задирайся, но и в обиду себя не давай. Ты можешь за себя постоять.

Всё было так, как и предсказывал Василий.

Павла направили в тюрьму строгого режима в Иркутской области. Все эти дни (сортировки, комплектовки, отправки) прошли для него как в тумане. Но, когда поезд, наконец, тронулся и, набирая скорость, стал быстрее и быстрее отсчитывать телеграфные столбы, в возбуждённой толкучке водворился кое-какой порядок; в глубине теплушки раздались мелодичные звуки гитары, и задушевный голос запел проникновенное:

«Сиреневый туман в вечерней дымке тает.

Над тамбуром горит хрустальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда».

Павлу стало невыносимо грустно. Он не заметил, что плачет, и слёзы ручьём текут по его щекам. Душу до крови резануло осознание действительности в содержании, не слышанной ранее, песни. Перед глазами стояло милое, печальное и тающее в сумраке времени, лицо Нади. Она не пришла даже на суд, хотя Павел надеялся увидать её там в последний раз. Он посчитал, что она ещё слаба и не оправилась после больницы. Он не знал всей подоплёки происходящего в деревне, а сёстры, щадя его самолюбие, даже не заикались о случившемся. Он отвернулся лицом к стене и плакал, уже не сдерживаясь. Плакал молча, затаённо. «Навсегда, навсегда…» – тягостно стучало сердце в такт перестуку колёс.

В этапе он вёл себя так, чтобы лишний раз не попадаться на глаза конвойным. Выполняя свою рутинную работу, они видели в своих подопечных только одушевлённую тупую массу, стадо, которое надо вовремя и без происшествий доставить по назначению, и потому резко одёргивали арестантов, своим поведением выходящих за рамки дозволенного. Он почувствовал себя личностью, когда его, отделив от этапируемых, после грохота и скрежета железных дверей, повели по гулким переходам и лестницам в таинственное чрево узилища. Он уже стал осваиваться со своим новым положением и спокойно разглядывал возникающую перед ним обстановку. В первую очередь бросались в глаза жизнеутверждающие плакаты и транспаранты: «Милиция – слуга народа!» или «Твоя судьба в твоих руках!»; «На свободу – с чистой совестью!»

Коридору, куда его привели, казалось, и конца не будет. По обе стороны наглухо закрытые двери; часто встречались решётки ограждения, рассекающего проход на отдельные зоны, двери которых были заперты и приходилось ждать, когда их откроют. Постельные принадлежности, выданные ему сразу после определения камеры, где ему жить, оттягивали руки, и Павел был уже рад, когда тюремщик, отмыкая замок двери на очередной разделительной решётке с табличкой «Третий отряд», объявил, наконец:

– Ну, вот она – твоя хата[5]. Живи и радуйся.

Перед глазами красовались аккуратно отштампованные на двери цифры номера: 113. Павел глядел на него и гадал: что его ждёт за этой дверью, что сейчас распахнётся перед ним. Страшнее всего неизвестность.

Пока конвойный возился с ключом, открывая дверь, Павел набирался мужества, предполагая войти в камеру, как в клетку с дикими зверями. Заметив его упадочное состояние, конвоир, солдат чуть постарше Павла, подбодрил его:

– Не менжуйся, мы все здесь в тюрьме, – и, пропуская его вперёд, крикнул: Принимайте новичка! – И заскрежетал замком.

Павел несмело шагнул вперёд и оказался в довольно вместительной комнате, заставленной двухъярусными металлическими нарами торцами к стене. Впереди, на высоте человеческого роста окно с решёткой, за которой, с внешней стороны, толстые металлические жалюзи. На потолке, заклеенном журнальными вырезками (в основном амурной тематики), яркая лампа дневного света. У двери, слева, рядом с раковиной, занавеска из простыней закрывает вход в закут, где (после он узнает) располагается вход в «парашную[6]» кабину. Стены до уровня верхних нар оклеены цветными простыням, а выше всё теми же журнальными вырезками. Вся камера в верёвочных растяжках, на которых во множестве висит бельё или одежда. На нижних нарах самодельные занавески. Они же и на окне. Посредине небольшой стол с двумя лавками. За ним четверо – одни пьют чай, другие играют в шахматы. В помещении людно. Он заметил; все одеты по-домашнему, кто как: лежат, сидят, стоят, ходят. Раздаётся, видимо привычный для обитателей, непрестанный гул разговоров, смех; где-то в дальнем углу отчаянно спорят картёжники. Где-то звучит громко включённый радиоприёмник.

Когда он вошёл и, поздоровавшись, в нерешительности замер у порога, движение разом приостановилось, всё стихло. Все головы повернулись в его сторону, всё внимание было обращено на него.

– К кому мне обратиться как к старшему? – нарушил молчание Павел.

– Значит, мокрушник в нашу хату направлен, – сказал один из сидящих за столом. Павел понял, что здесь о нём уже всё известно. – Ну, иди сюда, я – старший. Давай рассказывай, как ты дошёл до жизни такой.

Павел приблизился к столу и сразу же очутился в окружении любопытствующих, в основном молодёжью. Но были кадры и солидного возраста – тот же смотрящий. Лица людей, с которыми Павлу предстояло жить, вопреки ожиданиям выглядели обыкновенными, только некоторые из арестантов показались ему крайне неприятными, что в будущем это впечатление перерастёт в твёрдую антипатию, серьёзно повлиявшую на взаимоотношения, не сложившиеся в дальнейшем.

Отовсюду посыпались вопросы: всем хотелось в подробностях представить момент убийства.

– Я ничего не помню, – волновался Павел. – Всё было как во сне. Я до сих пор не верю, что смог убить человека.

Зэк, назвавшийся старшим, молча внимательно смотрел на новичка. Потом поднял руку, привлекая к себе внимание.

– Ша! Дайте пацану в себя прийти, – все враз разбрелись по своим местам. А он, обращаясь к Павлу, серьёзно продолжал. – Садись за дубок[7], буду тебя вводить в курс нашей жизни. Тебе повезло, парень, ты попал в одну из лучших камер тюрьмы. В других народу гораздо больше. Я в хате смотрящий за положением, зовут меня Анатолий, по-здешнему Толян. Лагерный – пацан до шестидесяти лет. Здесь всё делается через меня. Тюрьма на воровском положении. На тюрьме вор Малхаз Кипиани. К нему можно обращаться только по серьёзным вопросам. Подъём – в пять часов. Полтора часа свободного времени, занимайся своими личными делами. Развод в шесть тридцать. Дневальные по графику. В их обязанности: наводить порядок и чистоту в хате. По утрам выносить и мыть «парашу». Пока достаточно. Остальное, если репа не пареная, допрёшь сам. Место твоё рядом с Умидом. Он почти с такой же статьёй к нам пришёл.

– Вот будет прекрасная парочка – чёрный и тёмный, – зареготал один из антипатичных Павлу зэк.

– И оба – комолые, – подхватил кто-то. Разразился общий смех.

– Ша! – снова повысил голос смотрящий. – Время покажет, кто есть кто.

Непонимая причины вызвавшей такое оживление в камере, Павел, смущаясь, уложил свои пожитки на верхний ярус нар рядом с приветливо улыбающимся широколицым, узкоглазым азиатом. Тот, не обращая внимания на разыгравшееся веселье, стал помогать ему устраиваться на новом, непривычном, постоянном месте. Так состоялось их знакомство, соединившее молодых заключённых, как оказалось, на всю жизнь.

Своего бракосочетания с Надей Валерий особо не афишировал. После окончания судебных треволнений (которые, кстати, его не коснулись), по-тихому расписались по месту прописки мужа. Но свадьбу справили по-деревенски шумно, многолюдно: близкой родни у невесты не счесть, а со стороны жениха, – родители да Тимофей Кузьмич с супругой. Колосовы предпочитали сыграть её в городе, заказать соответствующее для этого случая помещение, но Фёдор Никитич настоял на проведении этого празднества у себя, в деревне, чтобы все в их округе знали, что его дочь выходит замуж.

Были: и свадебное платье, и вальс Мендельсона… Наступил "медовый месяц"…

А весна, не смотря ни на что, пришла в своё время. В поле нужно было уже начинать кое-какие предпосевные работы, требующие присутствия агронома. Но Валерий посчитал неприемлемым для себя пребывание в районе, где, по понятным причинам, его имя стало нарицательным. Он написал заявление об увольнении, которое председатель, скрепя сердце, подписал. Дело осложнялось тем, что Валерий не отработал в колхозе условленных при направлении трёх лет. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, Колосов старший надеялся, каким-то образом, благодаря своим связям, всё уладить.

Сразу после свадьбы супруги поселились в квартире Колосовых, в комнатах, в которых Елена Ивановна предполагала видеть хозяйкой совсем другую сноху. Первое время все чувствовали себя скованно, не знали как себя вести и о чём говорить с нечаянной невесткой, как снег на голову свалившейся в их семью. Надя дичилась нежеланных родных. Старалась не показываться из своей комнаты, и выходила только когда Елена Ивановна звала её к столу. Она знала о щадящем приговоре Павлу, и мысленно была с ним. Валерия она не подпускала к себе, одно его прикосновение к ней приводило её в ужас. Спали они раздельно.

Попытка мужа в первую ночь возлечь с ней, вызвала в ней безумный страх, заставивший её, не сдержавшись, во весь голос закричать и заплакать, переполошив домочадцев, после чего Валерий лёг на диван и больше не тревожил её. Он осознавал, что Надя, напуганная жестоким овладением ею, испытывает нечто непреодолимое перед соитием. Но не подозревал, какое омерзение и страх испытывала она только от одной мысли, что ей опять будут раздвигать ноги и вставлять в неё что-то, причиняющее ей боль. Её охватывала паника. Валерий пытался успокоить её. Говорил, что плохого он ей не желает, что это естественное отношение между мужем и женой, каковыми они являются.

– Не трогай меня, Валера, – шептала она, дрожала и куталась в одеяло.

– Но так не может продолжаться вечно, когда-то же мы должны быть близкими, – настаивал он. – В ответ она забивалась в угол и сверкала полными слёз, широко распахнутыми в страхе, глазами.

По утрам, выходя из спальни, и видя сочувствующие взгляды родителей, он смущённо опускал голову.

– Ничего, ничего, сынок: стерпится – слюбится, – успокаивала его мать.

Между собой родители часто старались теоретически разрешить возникшую у сына проблему.

– Лена, поговори с ней по душам, как женщина с женщиной. Тебя-то она должна понять.

– Какую роль при этом ты мне отводишь, Гриша? – отвечала Елена Ивановна. – И в какое положение ты ставишь сына? В этой ситуации решающее значение имеет его инициатива. Разве я не права?

Между тем Григорию Валентиновичу, неизвестно какой ценой, всё-таки удалось добиться для сына разрешения на самоопределение в трудоустройстве. Шло время. Валерий ежедневно обивал пороги управлений и ведомств в поисках работы в городе, и неизменно везде терпел фиаско. Во всех учреждениях все штаты укомплектованы, приходите несколько позже, может быть… Даже точно зная, что в такой-то организации имеется свободное место, соответствующее его специальности, и, претендуя на него, он получал отказ по стандартной причине: вы опоздали, на эту должность уже оформлен высококлассный специалист. У Валерия голова шла кругом – он не знал, что и думать по этому поводу. Прояснилось всё, как всегда– неожиданно.

В театральный сезон этого года в городе гастролировала какая-то столичная модная труппа, которую престижно было посмотреть, – молодёжь валом валила. В театре, сидя в кресле, Валерий положил ладонь на талию жены, надеясь на её ответное тепло, но почувствовал её внезапное окаменение, убрал руку. Едва досидев до антракта, Надя резко поднялась и устремилась к выходу. Валерий едва поспевал за ней и в фойе, взяв её под руку, повёл в буфет. Впервые в театре, в окружении блестящей публики от волнения она вся пылала, и он понимал, что ей не мешало бы чем-то охладиться. В буфете извечный ажиотаж. Они пристроились за одной, весело щебечущей парочкой. В чуваке[8] Валерий сразу узнал своего однокурсника Роберта Князева – Роба, как его звали друзья. Его спутница – Тамара из параллельного группы, – одна из первых красавиц курса, мечта институтских донжуанов. Кто они, муж и жена или?.. Он тронул его за плечо:

– Роб, ты ли это? Здорово.

– Хо, хо! Смотрите, кто пришёл! – завопил дружок. – Томка, помнишь, мы только вчера о нём вспоминали. Наслышаны, наслышаны. А это, как я понимаю твоя законная супруга. Ну, давайте знакомьтесь с моей женой.

Оставив в очереди сразу сблизившихся женщин, и наказав им обслужить себя самим, не дожидаясь их, друзья вышли в курилку.

– Ну, Валёк, отхватил ты гирлу[9], Аньке с ней рядом не стоять. Давай, рассказывай, как твои дела идут? Чем ты сейчас занимаешься? – засыпал Роберт вопросами однокашника.

Валерий рассказал ему о своих мытарствах в поисках источника заработков.

– Понимаешь, сидим с женой на шее родителей – кусок в рот не лезет, а я ничего не могу поделать. Нет мест, и всё! Хоть на завод иди. – Валерий с досады затянулся на пол сигареты.

Роберт какое-то время молча курил, глядя, как табачный дымок струится к потолку, затем раздумчиво сказал:

– Тебе повезло, Валёк, что ты меня встретил. Слушай, у нас в НИИ появляется вакансия. Уходит на пенсию, если уже не ушёл, зам завлаба. Место освобождается, я точно знаю. И оно как раз для тебя. В институте вся лаборатория была на тебе. Дадим тебе рекомендации, в альма-матер возьмём характеристику. Не откладываем дело в долгий ящик – завтра я собираю информацию о пенсионере и звоню тебе. Будь на связи.

Мероприятие провернули оперативно. Чтобы кто-то не опередил бедолагу, задействовали даже самого пенсионера, который должен уволиться в день оформления протеже. Заведующий лабораторией, просмотрев представленные претендентом на вакантное место документацию и рекомендации, выразил своё согласие, объяснив его тем, что молодой толковый заместитель ему предпочтителен. Но он подпишет заявление о назначении Колосова на эту должность только после регистрации его в отделе кадров. Таков порядок.

Умиротворённый Валерий, вежливо постучав костяшкой согнутого пальца в дверь, вошёл в кабинет кадровика. К его вящему удивлению за судьбоносным столом вместо кого-то из плеяды отставников с военной выправкой, обычно заправлявшими подобными отделами предприятий, перед ним была дебелая фря, тазовой частью своей фигуры занимавшая значительный объём кабинета. Розовые, будто свекольные, пухлые щёки, кроваво красные губы бантиком, размах нарисованных бровей – трафарет крыльев альбатроса: всё это создавало фееричную картину, мешающую сосредоточиться на чём-то одном в её облике. В кабинете витал стойкий аромат дорогих духов. В памяти мгновенно вспыхнуло чьё-то, давно вычитанное изречение, заставившее Валерия усмехнуться про себя: «Если от женщины несёт духами, значит, она плохо пахнет».

– Так… Что там у вас, давайте, – не отвечая на приветствие, она протянула руку за папкой с документами. Прочитала заявление, отложила его в сторону и, перебирая документы из папки, рассуждала. – Заместитель завлаба нам нужен… Вот рекомендации хорошие. Вот диплом неплохой. Вот справка с последнего места работы… Агроном. Зазимский район. Колхоз …. Тааак… – Её, «нафабренные» до слипания, ресницы взметнулись, и, не изменяя положения головы, она своими крашенными синькой круглыми глазами уставилась на Валерия. Затем сложила все бумаги в папку, выпрямилась, откинувшись на спинку стула. Помолчала.

– Знаете, Колосов, – заговорила она через некоторое время. – Вообще-то мы уже ведём переговоры с одним профессиональным агрохимиком, и вот так вот сразу принять решение о вашем назначении на должность завлаба, по-моему проявление неуважения к заслуженному специалисту. Но так как за вас ходатайствуют уважаемые в сфере нашей деятельности люди, также неэтично их рекомендации оставить без внимания. Давайте поступим так. Вы оставляете документы у меня. Сегодня, в конце рабочего дня, у нас состоится плановое совещание, там я поставлю на рассмотрение и этот ваш вопрос. А вы придёте завтра за результатом.

Выслушав весьма «тонкую» дипломатию кадровой дамы, Валерий понял, что и здесь ему корячится[10] облом. Но всё же на утро он поспешил в НИИ к началу рабочего дня и угодил в самый тот момент, когда разрешились все загадки неудач его трудоустройства.

Подойдя к двери отдела кадров, он услышал, что в кабинете происходит телефонный диалог. Разговор ведётся на повышенных тонах, громко, и в коридоре отчётливо слышно всё, что говорит начальница. Тема дискуссии, Валерий сразу понял, касалась его лично. Вот пауза – она слушает, что говорит её оппонент.

– А вам известно, что он замешан в изнасиловании школьницы, – это её голос.

Продолжительная пауза. Она слушает.

– Вы были на срочном расширенном заседании партактива, где решался вопрос о моральном состоянии кадров организаций с преобладающим молодёжным контингентом. Вы слышали, что говорил секретарь обкома?

Продолжительная пауза.

– Я, как ответственная за подбор специалистов в наше учреждение, категорически против его кандидатуры, что бы вы мне не говорили.

Пауза.

– За свои моральные качества ответственность я несу самолично. Они не влияют на климат в коллективе, – слышен грохот бросаемой на рычаг трубки.

«Вот где собака зарыта, – подумал Валерий. – На этом закончим бесполезное испытание судьбы».

– Поработаешь некоторое время у станка, – успокоил его отец. – Поступай в технологический институт. Будешь технарём. Всё наладится – ты молод, не поздно ещё всё начать сначала.