Грани доверия

Со вкусом и знанием дела составленная застолица представляла собой группу молодых людей со схожими интересами. Семейных оказалось, как говорится, раз-два и обчёлся – всего две четы. Молодые, стройные лейтенанты и старлеи пожирали глазами расцветшую перед ними клумбу свежих, манящих нежностью, «роз». Сначала расселись, кто, как мог: супружеские пары обособленно, девушки, смущаясь, теснились друг к дружке, офицеры, сверкая золотом погон и до блеска начищенными пуговицами мундиров, главенствовали в компании. Веселье началось сразу, как только парни завидели бутылки на шикарно сервированном столе. Шутки и прибаутки зазвучали под хрустальный звон наполняемых вином и шампанским бокалов. А отчаянные для смелости даже потянулись к охлаждённой кристальной водочке. После выпивки языки у всех развязались, обстановка расслабилась, и под гомон ничего незначащей говорильни как-то незаметно, не навязчиво полилась тихая танцевальная мелодия.

Офицеры, не сговариваясь, как по команде, гремя стульями, вскочили, быстро разобрали девушек и, в оставленной свободной от мебели части комнаты, начались танцы. Ане и Славику, оказавшимися сидящими рядом за столом, ничего не оставалось, как протянуть друг другу руки. Оба они, полные воспоминаниями о прошлых взаимоотношениях, чувствовали скованность в общении. Аня, не слушая музыки, еле-еле переставляла ноги, стараясь подчиняться движениям партнёра. «Если он сейчас начнёт расспрашивать о чём-либо, я его брошу и уйду», – думала она. Кирсанов понимал её состояние. Ему хотелось как-то успокоить её, подбодрить, но он чувствовал, что в этот момент нельзя касаться личного, что может навсегда порваться ещё не завязавшаяся ниточка дружбы, так страстно желаемой и долго ожидаемой им. Однако и молчание в обществе с девушкой он считал неприличным.

«Вальс устарел, говорит кое-кто смеясь. Век усмотрел в нём отсталость и старость…», лилась обволакивающая сознание мелодия.

– Тебе нравится эта музыка? – решился он, наконец. – Невольно за душу берёт. Правда? Так бы и кружился, кружился. Как будто куда-то летишь.

– Да. И мне кажется, что были бы крылья – так и полетела бы, – ответила Аня. Ей показалось, что у неё в груди растаяла какая-то неведомая льдинка, сразу стало теплее и свободнее. Она подняла голову и с благодарностью посмотрела в глаза Славику. Она всем сердцем оценила такт кавалера, дружескую затаённую боль за неё, и вдруг перестала чуждаться его. Они заговорили непринуждённо и просто, как будто после школы никогда и не расставались.

Полковник стоял в проёме двери своего кабинета; довольная улыбка играла на его лице: разработанная им операция по взятию неприступной крепости проходила строго по плану.

Вечеринка закончилась запоздно. Гурьбой вывалились к подъезду. Не смотря на сентябрь, в воздухе ещё не чувствовалось дыхания осени. Ночь стояла по-летнему тихой и тёплой. Расставаться никому не хотелось, решили прогуляться по парку, благо он располагался неподалёку. Опять все разобрались по парам. Аня, уже не смущаясь, взяла Славика под руку и они шли по аллее, не замечая ничего вокруг, и говорили – говорили… Вспоминали школу, учителей. Смеялись над чем-то забавным.

Пришла пора расходиться. Славик проводил Аню до её подъезда и, прощаясь, сказал:

– Через неделю в нашем театре пойдёт «Севильский цирюльник», сходим?

– Я целую вечность не была в театре, давай сходим.

На следующий день, к вечеру, в квартире раздался звонок. Лера Моисеевна открыла дверь. Перед ней стоял солдат с громадным букетом красных роз.

– Приказано вручить лично Анне Николаевне.

– Анечка, это к тебе, – крикнула хозяйка в глубь квартиры.

Вместе с цветами посыльный передал Ане запечатанный конверт. С бьющимся сердцем девушка вскрыла его. В нём были два билета в театр и записка: «Аня, извини за необычное послание, но я должен срочно отбыть в командировку. Ты же во время, указанное в билетах, будь у входа в театр. Я буду точно в срок. До свидания».

В октябре они поженились. Ещё через месяц капитан Кирсанов получил направление в Западную группу войск и вскоре молодожёны отправилась в Германию.

– Ну, Коля, заварил ты кашу, – сквозь слёзы говорила мама, – осиротил нас сам своими руками. Радуйся вот теперь.

– И ты радуйся, – бодрился полковник. – Дочка мир посмотрит, увидит, как за границей люди живут.

Анфиса переживала пору начала новой жизни, и вступала она в неё полная радужных надежд. Жизнь ей казалась необычно радостной и светлой. Обучение в аспирантуре закончено. Это учиться долго, а когда путь пройден – будто и не было этих трудных трёх лет аспирантуры, полной тягот и треволнений. Успешно сдан кандидатский минимум и научный руководитель, профессор Никитин, стал поговаривать уже о теме её диссертации на соискание степени кандидата медицинских наук, которую он предлагал ей готовить под его же присмотром в стенах родного института. «Поработаешь пока в лаборатории – пригодится для дела, – наставлял он. – А потом пойдёшь в аудиторию. Всему своё время».

Всё благоприятствовало её блестящему будущему. Беременность, на первых порах не заявляющая о себе окружающим, ещё более разжигала в ней и без того неугасимую любовь к Валерию. Теперь он стал для неё «един в двух лицах». Один существующий, но далеко от неё, а другой, ещё только зарождающийся, но был до того рядом, что находился в ней самой. И от этого ей становилось ещё радостней и веселей. Она ходила по городу, по коридорам института, всматривалась в равнодушные лица встречных, и удивлялась: как это люди не замечают, что рядом с ними пышным цветом расцветает счастье.

А в закоулках институтских коридоров и в дружеских комнатах общежитий из уха в ухо распространялся шёпоток, что в соответствии с соглашением об экономическом и техническом сотрудничестве с развивающимися государствами, Советский Союз обязался оказать странам Африки содействие в восстановлении и строительстве промышленных предприятий, развитии сельского хозяйства, подготовке местных кадров… Из министерства поступила разнарядка на отправление в Алжир группы опытных врачей и наиболее подготовленных выпускников для медицинского обслуживания отправляемых туда специалистов производства и преподавания на факультете медицины и фармакологии Алжирского университета. Осведомлённая молодёжь засуетилась. В тайне друг от друга заскакивали в ректорат. Результаты держали в секрете. Но ходили слухи, что предпочтение отдаётся отлично владеющим французским языком. Вся эта «мышиная возня» не касалась Анфисы. Она готовилась к отъезду домой, в деревню. Сдавала в библиотеку массу, набранных за годы обучения, книг. Ходила по всем складам и канцеляриям подписывать всякие справки, подтверждающие, что она никому ничего не должна. И с каждой подписанной бумажкой на душе у неё становилось легче от сознания, что пройден ещё один этап, приближающий её к моменту встречи с любимым.

Как-то, возвращаясь из одного из филиалов института, где за ней числились французские медицинские журналы, её остановила вахтёрша-пенсионерка, давным-давно преподававшей ей в институте иностранную литературу.

– Анфисочка, вас тут спрашивал какой-то мужик, – причём «мужик» она произнесла истинно интеллигентским тоном.

– Кто бы это мог быть, Изольда Марковна? Вы не спросили? И что ему было нужно?

– Он спросил у себя ли вы. Я сказала, что в данное время вас в общежитии нет. Он повернулся и ушёл.

– Ну, если я ему нужна, он вернётся, – сказала Анфиса и, теряясь в догадках, поднялась в свою комнату.

Не прошло и часа, в дверь постучали, и в комнату заглянул, живущий через две комнаты, аспирант, однокурсник.

– Пилюгина, – изрёк он, – там к тебе рвётся боевой гегемон. Наша аристократка ложится костьми, преграждая ему путь.

Анфиса поспешила к выходу. И каково же было её удивление, когда этим мужиком-гегемоном оказался отчим. В хромовых сапогах, видимо только что отполированных (чистильщиком на углу); в брюках, аккуратно заправленных в сапоги; в пиджаке, не смотря на жару, застёгнутом на все пуговицы и с Орденом боевого Красного Знамени на груди; и, наконец, в картузе, который носят только в деревнях. Всё на нём было добротно и опрятно, но стилем одежды и манерой одеваться он совершенно не вписывался в окружающий его столичный мир с его модельными ателье и ветрами заграничной стильной моды. В дополнение ко всему у его ног стоял огромный чемодан, сколоченный из фанеры, и для надёжности крест на крест перевязанный бельевой бечёвкой. Проходящие мимо студенты и аспиранты с интересом смотрели на него, предполагая в нём сошедшего с экрана артиста из кинофильма 30-х годов.

Ещё с лестницы, увидев его, Анфиса опешила. Руки и ноги её задрожали, и душа ушла в пятки: «Что-то дома случилось, – пронеслось в мозгу. – Неужели что с мамой?» За все те годы, что прожила она, учась, в Москве, он ни разу не навещал её. И вдруг…

Дежурная, сидя за столом, перелистывала его паспорт.

– Это мой папа, Изольда Марковна, пропустите его! Он из деревни приехал.

– Очень приятный мужчина, Анфиса Романовна, – делая акцент на отчество, промурлыкала Изольда, возвращая Фёдору Кузьмичу паспорт, и, когда они отошли, пожимая плечами добавила. – Всякое бывает.

– Папа, что случилось. Почему без предупреждения? – не выдержала Анфиса.

– Опосля, опосля. Дай мне дух перевести. Все ноги отвихал в вашей Москве, будь она неладна, – брюзжал «гегемон», преодолевая ступеньки. – То ли дело в поле – сел на мотоцикл, и горя мало.

Жилище падчерицы ему понравилось: светло, просторно, чисто убрано. Подошёл к окну, распахнул створку – в комнату ворвался шум улицы: громыхание трамваев, рёв моторов. Он поспешил закрыться и присел к столу. Анфиса сидела на кровати и молча, широко открытыми глазами, наблюдала за его действиями. Сняв сапоги и пиджак, он распаковал свой «контейнер», и стал извлекать из него содержимое.

– Посмотрим, чего мамаша нам не пожалела? – балагурил он, выкладывая на стол всё из того, что хранится в их кладовой и погребе: тут и мясо отварное, и сало солёное, и масло, мёд, яблоки… На столе росла гора из продуктов, а он всё вынимал и вынимал: помидоры в банках, варения. А вот они! Воскликнул он, доставая домашние тапочки, положенные на самое дно чемодана, тщетно разыскиваемые им в вагоне.

– Зачем же столько ты привёз, папа! Я уже домой собираюсь, – Анфиса пыталась разместить эту благодать по тумбочкам и ящикам.

– Не помешает. Я у тебя поживу немного. А сейчас я бы вздремнул с часок с дороги.

– Пожалуйста. Мне как раз нужно сходить к одной подруге, отнести ей книги – брала у неё для занятий. Она тут рядом живёт.

Едва щёлкнула задвижка автоматического дверного замка, Пилюгин открыл глаза. Он уже забыл, когда и спал. Но ему нужно было побыть наедине, обдумать предстоящие действия, ради чего он сорвался с места, оставив свою бригаду в ответственный период подготовки техники к уборке урожая. Председатель не отпускал его, матюгались оба до хрипоты, но если у Фёдора засело что в голове, то бесполезны всякие уговоры. И вот он здесь. И вот он должен сейчас нанести дочери брата, ставшей ему родной, безжалостный удар в самое сердце. Это уже целый месяц не даёт ему покоя. Не раз сомнения вкрадывались в его душу, и он готов был отменить своё решение. Но слишком далеко всё зашло. Назад хода нет.

Он лежал, закинув руки под голову, и смотрел в потолок. Перед глазами у него стояло цветущее, сияющее счастьем, лицо Анфисы. Она собралась домой, она вся в ожидании встречи с любимым. Он радовался бы за неё – так всё у неё счастливо складывалось. Но вот возникает образ Нади. Опозоренная, искалеченная, до сих пор лежащая в больнице, она всем своим видом взывает сердце отца к отмщению. Любой ценой. Умом он понимал, что вина Валерия в этом изуверстве косвенная, не имеет прямого отношения к случившемуся. Но всё его существо восставало против укрощения гнева. Живой Валерий – звено в цепочке совершённого преступления, существенное и доступное, которое должно нести ответственность по мере своего участия в нём. И он ответит!

Пилюгин встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшие суставы, и принялся собирать на стол, у него с утра маковой росинки во рту не было. Да и аппетита никакого.

К приходу Анфисы стол был накрыт по всем правилам простецкого гостеприимства. Деревенские разносолы бросались в глаза своей свежестью и сочностью. Анфиса ахнула:

– Папочка, что ты придумал. Это я собиралась сделать сама.

– Ничего, ничего, от такого труда меня не убудет. Зато сядем сейчас и хорошо поужинаем. Ты никого в гости не ждёшь сегодня?

– Нет. Большинство подруг уже разъехались по домам, только я вот задерживаюсь, никак не могу рассчитаться с учебной частью.

Пилюгин покопался в своём сундуке, извлёк оттуда поллитровку и со стуком поставил на стол. Язычок белой её головки так и просился ему в руку.

– Что-то в твоём доме я не вижу рюмок. Непорядок! – заключил он.

– В моём доме головы пухнут от впитывания науки, – ответила Анфиса. – У меня вместо рюмок – книги. – Она подала ему бокал, из которого пила чай. Пилюгин плеснул в него, не глядя, и, крякнув, залпом выпил.

От нервного напряжения он даже не почувствовал вкуса водки. Он видел ожидающий взгляд Анфисы: она с нетерпением желает знать, зачем он приехал. Она чувствует, что дома произошло что-то такое, что заставило отца инвалида сорваться в дальнюю дорогу. Она несколько раз возникала с вопросами и, не получив ответа, замолчала, только внимательный испытующий взгляд её буравил его задубевшую душу. А он никак не мог начать терзать её воспалённое любовью сердце. Он налил ещё, машинально отметив – в бутылке плещется на донышке – выпил и стал усердно заедать, что под вилку попадёт.

– Ну, папа, ты так и будешь молчать, – Анфиса сидела, ни к чему не притрагиваясь. – Не на отдых же ты приехал ко мне. Давай выкладывай, не испытывай терпение.

– А ты ничего ещё не слышала? – Пилюгин вытряхнул остатки водки в бокал, и выпил. Хмель постепенно стал туманить его сознание.

– Что я должна услышать? – Лицо девушки враз вытянулось и побледнело.

– Надюша тяжело больна. Сейчас лежит в больнице, – он уронил голову на руки и сидел, закрыв глаза. – Она хотела покончить с собой, но мы успели вытащить её из петли.

Сначала его слова показались Анфисе бредом опьяневшего от бутылки водки мужика, но увидев, что из сомкнутых его век ручьём струятся слёзы, она обомлела.

– Ты в своём уме? Ты – пьян? О чём ты говоришь? – её охватила дрожь. Наконец до неё стало доходить, что отец совершенно трезв, только он так же, как и она, не владеет собой.

– Неужели Павел каким-то образом довёл её до петли? – Прерывающимся от волнения голосом спросила она.

– Нет… – и Пилюгин, не поднимая головы с рук, с закрытыми глазами, поведал ей всё о случившемся в деревне происшествии, не утаив и того, что готов был застрелить Валерия, в случае его отказа жениться на Надежде.

– А теперь, дочь, что хочешь обо мне думай – но я не мог поступить иначе. Ты сильная и умная и ты уже врач. Ты сможешь устроить свою жизнь, а Надежда молода и глупа. Ты должна ей помочь. – Он поднялся из-за стола, собрал с пола и постелил в углу комнаты половики, под голову, свернув, положил свой орденоносный пиджак, и отключился глубоким сном.

Анфису словно парализовало. Она сидела в кровати безмолвная и неподвижная, будто мумия. В парализованной голове её не шевелилось ни одной мысли, только едва улавливался какой-то отдалённый ритмичный гул, как будто шум морского прилива и отлива. Казалось, она даже не дышала – не было заметно движения груди. Так она просидела всю ночь. Стало светать. В окно пробились первые лучи солнца. Пилюгин поднялся, прошёл в душевую. Там он плескался водой, кашлял, курил. Табачный дым вместе с перегаром вчерашнего застолья расползался по комнате. Анфиса ничего этого не воспринимала. Пилюгин вышел, приковылял к столу.

– Я тебе советую, дочка, – не замечая, в каком она состоянии, как будто продолжая только что прерванный разговор, сказал он. – Пока не поздно сделай аборт. Не ты первая, не ты и последняя. Искони так ведётся. Свои врачи, подружки, сделают так, что снова будешь как девочка.

И тут в мозгу Анфисы словно щёлкнул включатель. Она очнулась и увидела перед собой пропасть, в которую она вот-вот должна шагнуть. Она глубоко вздохнула и подняла голову. Обвела взглядом комнату и вдруг поняла, что всё это время, проведённое в оцепенении, в ней подспудно происходила напряжённая работа. Независимо от критического состояния в её голове протекали мыслительные процессы. И в момент, когда она якобы пришла в себя, она уже имела подробный и верный план своих действий.

– Фёдор Никитич, – медленно и членораздельно сказала она, – до двадцати пяти лет я искренне считала Вас родным отцом. Но сегодня Вы доказали, – Вы настоящий отчим. Вы никогда не сможете быть мне опорой в жизни. Мне до слёз жаль мою сестру, конечно я сделаю всё, что в моих силах, для её благополучия. Но будет ли она счастлива? Вы об этом подумали? Сейчас мне очень тяжело, и ещё тяжелее становится, когда я вижу Вас. И чтобы облегчить мою участь, прошу Вас – сегодня же уезжайте домой. Там Вы нужнее.

– Анфиса, мама нас ждёт домой вместе, – пролепетал смущённый Пилюгин.

– Маме я напишу письмо – она всё поймёт. Так что собирайтесь, а я пойду вызову такси. Оно доставит Вас на вокзал.

На следующее утро, припудрив заплаканные за ночь глаза, она отправилась в институт. Она шла, опустив голову, не глядя по сторонам. Ей было всё безразлично и неинтересно. Она никого не хотела видеть. Единственно, с кем она сейчас жаждала встретиться, – это с профессором Никитиным, чутким, отзывчивым наставником. Она собиралась ждать его столько, сколько потребуется, но дверь его кабинета была уже приоткрыта, и оттуда доносился аромат только что сваренного кофе.

– Ба! Ба! Не галлюцинирую ли я? – удивлённо воскликнул профессор. – Я представлял тебя уже в твоей счастливой Аркадии, после Московской суеты и шума наслаждающейся сельской пасторалью. Но что я вижу: припухшие очаровательные глазки, нахмуренное прекрасное чело. Уж не коварный ли Купидон во всём виновен?

– Мне не до шуток, Василий Илларионович, извините, – сказала Анфиса. – Выслушайте меня, пожалуйста. Вы единственный человек кому я могу довериться.

– В чём дело, девочка моя, – сменил тон профессор, забыв про кофе.– Что случилось? Слушаю тебя внимательно.

– Профессор, помогите мне уехать в Алжир. Я знаю, одна группа уже уехала, а сейчас набирают другую.

– Что ты несёшь, девчонка! – вскинулся профессор. – А как же диссертация? Сколько мы в неё уже сил вложили, и всё коту под хвост? И почему вдруг! Эта кампания началась давно и тебя она совершенно не волновала. А теперь – здравствуйте, я ваша тётя.

– Простите, Василий Илларионович, я всё прекрасно понимаю. Диссертацию я не сорву, с дипломатической почтой буду регулярно высылать вам свои наработки. Но сейчас помогите мне! Для меня – это вопрос жизни или смерти.

– Даже так? – распахнул глаза профессор. – Выкладывай всё начистоту. Если это не криминал, я весь внимание. – Он встал и закрыл дверь.

Выслушав чистосердечную исповедь своей подопечной, профессор долго сидел насупившись, молча тёр ладонью подбородок .

– У тебя как, с французским, нормально? – спросил он, и, не ожидая ответа, опять погрузился в размышления, постукивая карандашом по крышке стола. Что Анфиса прекрасно владеет этим языком, он знал.

– Да-а-а, историйку ты мне выложила, – опять воспрянул он. – В сущности говоря, тебя-то она затронула по касательной. Но я понимаю, в какой ты оказалась ситуации. Хорошо, Анфиса, сделаем так: я сегодня наведу кое-где справки, а ты завтра зайди ко мне приблизительно к обеду.

Но уже вечером этого же дня в вестибюле раздался мелодичный голос Изольды Марковны. Её благородное меццо-сопрано проникало во все уголки коридоров общежития:

– Анфису Романовну к телефону!

Звонил профессор. Он попросил Анфису незамедлительно прийти к нему домой.

С бьющимся сердцем, чувствуя, что дело сдвинулось с места, Анфиса как на крыльях летела к хорошо знакомому ей дому. Она не раз бывала в нём, добрейшая Нонна Арнольдовна, супруга профессора, частенько угощала её по-домашнему чем-нибудь вкусненьким. Но сегодня было не до того. Профессор сразу провёл её в свой кабинет.

– Дело обстоит так, девочка, – не теряя времени, начал он. – Группа уже сформирована, не достаёт только преподавателя в один из филиалов Алжирского университета. Если в самом университете можно обойтись французским, освоенным по институтской программе, так как контингент студентов в нём более менее цивилизован, то в филиалах преподаватель должен хорошо владеть и разговорным языком и потому требования к нему предъявляются особые. Претендент намечается, но его необходимо посылать на стажировку по усовершенствованию разговорной части этого предмета. А это займёт энное время, которое задержит отправку сложившейся уже группы, что нарушает график выполнения договора. Я предложил твою кандидатуру, уверив их в твоём отличном французском. Все тебя знают. Возражений нет. Только нужно найти какого-нибудь француза. Поговорить с ним перед институтской комиссией для составления необходимой справки.

– Ещё чего не хватало, француза… – Нонна Арнольдовна была на посту. – Эти шерамыжники сами своего языка толком не знают, лопочут почём зря. Для местных всё сойдёт. Вот наша Альбиночка собирается прилететь из Парижа – она там, в дипломатической миссии служит – вот она с тобой и поговорит. Вот тебе и будет настоящая справка. Я сейчас ей позвоню, чтоб она не задерживалась.

На этом и порешили.

Уже сидя в самолёте, под ровный гул турбин лайнера, перед Анфисой вставали тревожные дни пролетевшего месяца. Благодаря бескорыстной помощи профессора и его семейства, близко к сердцу принявших печальную её участь, все бюрократические препоны были благополучно преодолены, согласованы и утверждены. Провожать пришла вся их семья. Анфисе только сейчас стало ясно, как уважают её эти, в общем-то, чужие ей люди. Она со слезами на глазах благодарила их за всё для неё сделанное. Они напутствовали её всяк по-своему. Альбина огорошила её, шепнув на ушко, что беременность ещё пока не заметна (Анфиса считала, что данный факт она держит в глубокой тайне). Но она советует перед представлением в посольстве и университете одеться во что-нибудь свободное, не обтягивающее формы тела. Там жарко и на это никто не обращает внимания.

– Хотя там все бабы постоянно брюхатыми ходят. Так что не переживай – обойдётся.

Профессор отвёл её в сторону.

– Не буду скрывать, Анфиса, как я огорчён твоим неожиданным решением, но, надеюсь, что наше сотрудничество не прекращается, – сказал он, пожимая ей руку. – За те два года, которые ты проведёшь в Африке, мы подготовим потрясающую диссертацию. Ты моя надежда и я в тебя верю. – И, подумав, добавил, отводя глаза в сторону. – Да, вот ещё что – через посольство разыщи Умарову Фариду, ты её знаешь – не раз вместе на семинарах участвовали. Она уехала ещё год назад. Освоилась там, пользует аборигенок по женской части, и может тебе пригодиться. Я ей отправил записочку – она в курсе дела.

Подобные воспоминания успокаивающе действовали на её издёрганную нервотрёпками душу. Всё будет хорошо – думала она и, наблюдая в иллюминатор за плывущими где-то внизу облаками, слушая умиротворённый рокот двигателей за бортом, она незаметно задремала и очнулась только тогда, когда самолёт, чиркнув колёсами шасси по бетону, покатил к стоянке аэропорта.

«Каир!» – объявила стюардесса.

К отделению милиции Павел пришёл, едва первые проблески утра робко коснулись тёмных, пугающих неизвестностью стёкол, окованных железом окон, «ментовки». Дверь была заперта изнутри – Павлу пришлось несколько раз постучаться, прежде чем она распахнулась, и на крыльцо вышел заспанный дежурный.

– Вот народ, – зевая, заговорил он, – и минутки не дадут вздремнуть. Ну что там у тебя? Украли что? Пить надо меньше.

– Вообще-то я по поводу явки с повинной, – смутился Павел, не ожидавший равнодушного приёма. Он воображал, что его сцапают ещё на подходе к Участку и наденут наручники.

– И что же ты успел натворить такого, что спозаранку идёшь сдаваться и добрым людям спать не даёшь, – удивлённо глянул на него милиционер.

– Моя фамилия Громов и я нахожусь в розыске, – совсем заскучал Павел.

– Громов? – дежурный закатил глаза, делая вид, что копается в памяти. – Ну, ты пока посиди на скамейке, а я пойду, наведу справки, какой ты есть Громов.

К телефону на другом конце связи долго не подходили. Понятно, время самого крепкого сна.«Щас Иван Петрович навтыкает мне добрых утров» – страдал дежурный. Наконец в трубке щелкнуло, и раздался заспанный недовольный голос начальника:

– Что у тебя там, Васяев, такое случилось, что начальству чуть свет покоя не даёшь?

– Иван Петрович, тут парень один пришёл сдаваться с повинной.

– Если он пьяный, гони его в шею. Наверно переночевать хочет.