Грани доверия

Сорока регулярно навещала его, всякий раз лёгким коротким стрекотом, как ему казалось, оповещая о своём присутствии. Он поднимал голову, и находил её где-нибудь рядом одним глазом смотрящую на вновь обретённого соседа. Однажды егоза переполошила его своим неистово-тревожным криком. Павел, пригибаясь, с испуганно бьющимся сердцем, бросился к своей берлоге. И, уже готовый нырнуть в яму, он увидел – из чащи выдвинулась рогатая голова лося. Не обращая внимания на окружение, великан прошествовал своим путём, вовсю хрустя валежником. Зауважал Павел трещотку. Признал её своей, и, если случалось, она не появлялась во время, ему становилось как-то не по себе, и не успокаивался, пока в тишине не раздавался характерный, присущий только сорокам, её голос.

Лес жил своей чистой и праведной жизнью. Всем существом впитывая её, Павел на время отвлекался от тягостных мыслей, обуревавших его, ему становилось покойней, и легче. И понял Павел, почему люди стремятся в лес. Не только ягоды и грибы влекут их сюда. Нет. Успокоения, тишины, свежести ищут они в лесу. Ищут общности с природой, боясь потерять её в себе.

Но, как это обычно бывает, не успел оглянуться – на полях уже закипела уборочная страда. До Павла доносились с дороги урчание моторов, нагруженных зерном, грузовиков.

Отфильтрованное расстоянием и лесным массивом, оно походило на комариный зуммер,то повышающее, то понижающее величину тональности при увеличении числа оборотов при перегрузках.

Наконец-то в середине августа Василий получил условный сигнал к легализации «пустынника». Самым сложным пунктом в этой операции, над чем Василий кумекал не одну бессонную ночь, было объяснение следователю места его укрытия и личности укрывателя. Он и к Петру ездил, вместе они ломали голову над возникшей шарадой. Пришли к окончательному решению – не принимать предполагаемые вопросы, как возможные побуждения к свидетельству против самого себя, что особо оговорено уголовным правом. Перед началом столь ответственного действа он долго, обстоятельно инструктировал своего протеже, задавал наводящие вопросы, старался запутать его, подловить хитро составленными формулировками на необдуманном слове.

– В разговорах со следователем будь предельно откровенным, – вдалбливал он ему судебную казуистику – Там о тебе всё известно. В основном допросы будут сводиться к проверке тебя, как говорится, «на вшивость», не обнаружатся ли какие-либо разночтения в протоколах твоих и свидетельских показаниях. Об укрывательстве забудь, как будто его не было. Не иди ни на какие «покупки», что бы тебе не обещали. Расстрел тебе не грозит, а тюрьмы – не избежать. Смирись с этим и будь твёрд. Срок намотают немалый, но ты ещё совсем пацан – у тебя вся жизнь впереди.

Прошло ещё несколько суток. И вот, наконец, утром, чуть пробился слабый лучик света, у бункера возник Василий.

– Ну, герой, готовься к развязке. Сегодня ночью искупайся, переоденься, чтоб от тебя лесом не воняло, – сказал он Павлу, передавая ему узел с бельём. И добавил. – Завтра с полночи жди меня около дороги: светает рано, а мы затемно должны быть в городе. Явка здесь усложнит скрытие твоего местопребывания. Я должен везти зерно на элеватор; по пути, в городе высажу тебя где-нибудь на окраине, рядом с отделением милиции – там уж действуй по обстановке.

Оказавшись на свободе, радуясь солнечному свету и свежему воздуху, Валерий устремился на улицу. Каково же было его удивление, когда, сойдя с крыльца дома, в котором помещалось КПЗ, он поднял голову, и увидел отца Нади. Фёдор Никитич сидел за рулём мотоцикла как раз напротив выхода из милиции. Он был одет в рабочий комбинезон, через плечо перекинуто, поблескивающее серебром, охотничье ружьё, подарок боевого друга, составлявший святую его гордость. Он, смотрел прямо перед собой и, казалось, ждал кого-то. При виде его у Валерия душа ушла в пятки. Он попытался сделать вид, что ничего не замечает и прошмыгнуть мимо, скрыться в переулке. Но его остановил ровный и твёрдый, заставивший затрепетать, голос бригадира. Не поворачивая головы, он произнёс:

– Я тебя жду, парень. Садись, поговорить надо. Не бойся, больно не будет.

– Фёдор Никитич, поверьте, я ни в чём не виноват, – заробел Валерий, – меня освободили по результатам следствия.

– Не будь бабой, садись. Или смелый только девок бесчестить?

– Зря вы так, Фёдор Никитич. Я в этой истории оказался совершенно случайно, – дрожащим голосом оправдывался Колосов.

Не чувствуя под собою ног, Валерий с опаской приблизился к мотоциклу. Сиденье и дно коляски были осыпаны остатками после вчерашней выгрузки, недавно скошенной, но успевшей поблекнуть, травы. Безучастный ко всему, Валерий, не сбрасывая сора, уселся и мотоцикл, взревев, резко сорвался с места.

Оглушительно тарахтя, подпрыгивая на ухабах, мотоцикл мчался по безлюдным в этот час улицам райценра, распугивая, разлетающихся в разные стороны, ранних кур. Миновав околицу, водитель прибавил скорость. Свежий ветер бил в лицо, свистел в ушах и трепал волосы на непокрытой голове. Перемахнули мост через реку, миновали лежащее в стороне от дороги село, а Пилюгин, пригнувшись, всё гнал и гнал своего, надсаживающегося рёвом, трёхколёсного скакуна, поднимая и оставляя за собой тучи пыли. Но вот открытое поле кончилось. С правой стороны, прямо к дороге подступал густой ельник. Пилюгин сбавил скорость, и, проехав ещё с километр, свернул в первую попавшуюся просеку с хорошо укатанной дорогой.

Валерий думал сначала, что тот забрал его и везёт в деревню, чтоб не дать ему ускользнуть в город, домой. «Пусть, – рассуждал он. – Хочет поговорить, – поговорим. Я чист перед Надей, и она это подтвердит, как только мы встретимся». Но неожиданный манёвр мотоциклиста смутил и взволновал его. «Что он задумал? Куда он меня везёт?» – пронеслось в его мозгу. Проехав немного в глубь леса, Пилюгин выключил мотор и мотоцикл самокатом, благо дорога шла чуть под уклон, плавно покатился по ровной глади колеи.

Мимо проплыл большой дощатый квадрат с надписью КОРДОН, но рядом никого не было. В полной тишине проскользили ещё некоторое время. Наконец слева, в стороне от дороги, Валерий увидел небольшую полянку в густых зарослях вековых сосен и подлеска. Там, на вытоптанной площадке, находились сооружённые из досок и вертикально врытых в землю отрезков брёвен, стол и скамьи вкруг него. Туда-то и подрулил Пилюгин.

Покинув седло, он снял через голову ружьё, положил на стол, и, садясь на лавочку, хмуро бросил, никуда не глядя:

– Прошу к столу, товарищ агроном, – и пока Валерий неловко выкарабкивался из неудобного железного пенала, он доставал папиросы, прикуривал, шурша спичками. Потом глубоко затянулся, и, когда Валерий сел напротив него, по привычке одновременно выдыхая табачный дым, заговорил. – У нас с тобой, дружок, будет очень серьёзный разговор. Ты заметил, куда я тебя привёз? Место уединённое, глухое – ничто не может помешать нашей откровенной беседе и никто не узнает, что здесь произойдёт. – Он выразительным жестом одной рукой коснулся ружья, не поднимая с досок, направил его ствол в грудь Валерия и, глядя в побледневшее лицо собеседника, продолжал. – А разговор у нас будет долгим и трудным. Я думаю, ты уже понял, о чём пойдёт речь. Да, да! О судьбе моей любимой младшенькой. Изверг искалечил её, обесчестил и опозорил на всю округу. Хорошая молва на месте лежит, а плохая – далеко бежит. Опороченная, кому она теперь будет нужна? Мальчишку, с которым она дружила, и собралась было выходить замуж за него, наверняка расстреляют. Другие парни на неё, как на осквернённую, и глядеть не будут. Что же, значит ей суждено одной век вековать? А она ещё и жить не начинала.

Не понимая, куда клонит визави, Валерий осмелился перебить его тягостный монолог:

– В милиции ходят слухи, что Павла могут и не расстрелять: первое преступление, состояние невменяемости… – Валерий вспомнил слышанные им отрывки из разговоров милиционеров, когда его выводили на прогулку или на хозработы.

– Ну, положим, пощадят его по молодости, дадут лет пятнадцать, двадцать. А за это время чего только там может произойти: или пришьют его уголовники, или сам в уголовника превратится. Да и Надюшка от позора раньше времени старухой станет.

Пилюгин выпрямился, откинулся на спинку скамьи, и вонзив жёсткий взгляд в трепещущего супротивника, продолжал:

– Нет, дружок, может быть и неумышленно, всё же в её беде ты принял самое прямое участие. И хотя следствие не нашло в твоём поступке ничего подсудного, лично я тебя не прощаю. Я осудил тебя по собственному кодексу чести, в котором нет никаких снисхождений. За исковерканную жизнь моей невинной дочери виновные должны отдать свои жизни. Один понёс наказание от руки настоящего мужика. А я должен расправиться с тобой…

Валерий старался держать себя в руках, не хотелось ему в глазах отца Анфисы выглядеть «бабой». Невероятной силой воли скрывал свои панические эмоции. В голове закопошилась мысль: «Если что, – успею схватить ружьё и выстрелить первым». Он непонимающе и выжидающе молча смотрел на грозного обвинителя. А тот продолжал:

– Без колебаний я застрелил бы тебя сейчас, но на твоё счастье ко мне приходили твои родители, и между нами состоялся договор, для оглашения которого я и привёз тебя сюда. По результату их посещения мой уголовный кодекс теперь состоит из двух статей: или – или. Либо ты выполняешь моё условие, либо… – он положил руку на шейку приклада.

«Что же придумал этот дубина» – терялся в догадках Валерий и пересиливая охватившую его скованность сказал:

– Ещё раз заявляю – я ни капельки не виноват, ни перед Надей, ни перед вами, но раз уж вы так решительно настроены, хотя бы выразите свои требования, – он напрягся, готовясь, в случае необходимости, к прыжку для овладения ружьём, свободно лежащим перед ним на столе.

– Вот мы и подошли к самому главному, ради чего и приехали сюда, – Пилюгин прикурил от дымящегося ещё окурка свежую папиросу. – Твои родители, уговаривая нас замять твоё дело, взамен предлагали всё: деньги, машину. Но нам ничего этого не надо. Нам нужно, чтоб дочка была счастлива. Мы предложили свой вариант, и они с ним согласились. Согласились с условием, что ты сам принимаешь решение, а они не будут против любого твоего выбора. Я их уверил, что ты обязательно сделаешь правильный ход. Но я не сказал им, что от этого выбора будет зависеть твоя жизнь.

Удивлённый услышанным, Валерий представил себе отца и мать, из-за него унижающимися перед людьми, по-своему интеллектуальному развитию далеко им неравными и на душе у него стало невыносимо муторно. «К какому же соглашению они пришли, что даже не заехали ко мне поставить меня в известность?» – резанула мысль и в сердце вкралась непонятная тревога. В голове зароились разноречивые мысли, не давая сосредоточиться на чём-то одном. И сквозь эту гудящую какофонию, будто издалека, доносились слова, смысл которых еле воспринимался деморализованным умом парня:

– Мы с твоими папой и мамой пришли к обоюдному согласию, что единственно правильным выходом из создавшегося положения – это ваша женитьба, – видя отрешённый взгляд Колосова, чувствуя, что до его понимания не дошла суть сказанного, Пилюгин громче, с расстановкой, повторил. – Ты должен жениться на Надежде!

«Женится, – вычленялось из хоровода отрывков мыслей и слов. – Жениться, должен. На ком? Аня? Осенью будет свадьба. Нет, нет. Анфиса! Но почему об этом говорит он мне а не я ему?» И тут ясно прозвучало: «Ты должен жениться на Наде!» День стоял солнечный, на прозрачном небе – ни облачка. И если бы сейчас ударил оглушительный раскат грома, он не удивил бы Валерия так, как огорошили его, раздавшиеся сейчас эти, в общем-то негромкие звуки. Несколько мгновений он сидел, вытаращив глаза, не в силах произнести слова. Несмотря на сияющий день, всё вокруг померкло и стало пасмурно. С трудом переварив услышанное, Валерий уяснил, наконец, что от него требуется. Предложение бригадира, если это условие можно назвать таковым, было столь неожиданным, что первое время Валерию казалось, что он неверно понял сказанное. Но грозный голос Пилюгина привёл его в чувство:

– Ты должен покрыть позор моей дочери. Только так она будет ходить с поднятой головой, а ты загладишь свою вину перед ней.

– Дядя Федя, – впервые называя его так, тихо, чуть не шёпотом, произнёс Валерий.– Я не могу жениться на Наде. Я люблю другую твою дочку – Анфису. И она меня любит. Мы любим друг друга. Мы собираемся пожениться.

– Ну, тебе обещать жениться, как два пальца обос… Тебя дома одна ждёт, к свадьбе готовится; другая в Москве по тебе сохнет. А ты здесь развлекаловку устраиваешь. Жеребец не холощёный. Но мы тебя обротаем и поставим на прикол.

– Поймите же, наконец, я тут ни при чём. Сведите меня с Надей, она подтвердит, что мы с ней разговаривали исключительно об Анфисе. О твоей старшей дочери, моей ровеснице. А Надя ещё школьница. А как же быть с Анфисой? Ведь мы с ней договорились.

– Ну, с Анфисой мы вопрос решим. Она у нас девушка самостоятельная, учёная. В столице она себе другого, не хуже тебя найдёт. А твои страдательные разговоры о ней, – это правдоподобная причина, чтоб выманить Надюшу во двор. Не считай людей глупее себя, Студент. Соглашайся, не то…, – он потянулся рукой к ружью.

И тут, словно молния сверкнула в мозгах, в груди вспыхнуло и обожгло пламя ярости. Не помня себя от охватившего безумия, Валерий стремительно вскочил, схватил двустволку, взвёл курок и нажал на спуск. Раздался, не нарушивший тишину, щелчок.

– Фронтового разведчика решил обхитрить, – Пилюгин рывком вырвал ружьё из рук Колосова. – Сопляк, я таких сволочей, как ты, фашистов, как котят давил. – Он размахнулся и ударил Валерия прикладом в шею. Валерий, перевалившись через скамью, рухнул в траву и на миг отключился. Придя в сознание, он увидел возвышающегося над ним Пилюгина с переломленным ружьём, вставлявшего в стволы патроны.

– Итак, – заговорил он, заметив, что Колосов подаёт признаки жизни. – Итак я с чистой совестью пристрелю тебя, как собаку, так как ты первым напал на меня и только потому что в патроннике ничего не было, ты меня не убил. – Он резко сложил заряженный дробовик, и взвёл курки. – Считаю до трёх. Раз…, два…

Только к вечеру Валерий кое-как добрался до дома. Брошенный Пилюгиным в лесу, морально раздавленный, потеряв ощущение реальности, где пешком, где на перекладных, он целый день блуждал по полям и дорогам района. Усталый, еле передвигая ноги, он задами прокрался домой. Увидя, в каком он состоянии, Арина Федосьевна всплеснула руками:

– Что с тобою, Валера, на тебе же лица нет. Ты сам на себя не похож!

– Не обращай внимания, тётя Ариша, – он открыл дверь в свою комнату.

– А тебе вчера почту принесли, – хозяйка, отводя в сторону глаза, подала ему газеты.

– Тётя Ариша, – удивлённый таким её поведением воскликнул Валерий. – Неужели и ты поверила во всю эту чепуху. Посмотри на меня, разве я способен на такую подлость, – говорил он, а сам взволновался, приметив среди газет прямоугольник конверта – « От Ани или от Анфисы?» – Сверлила голову мысль.

– Дай-то Бог, милый. Только как ты с Аней поступил…

– Аня мне пока ещё не жена, и потому изменой это можно не считать. И она могла увлечься кем-нибудь в городе. И я бы её не осудил за это.

– Но ведь она не увлеклась никем. Она тебя ждёт. Мне её жалко.

Пряча глаза, Валерий прошёл в свою комнату. «Никто ещё ничего не знает» – подумал он и, тихо прикрыв дверь, присел к столу. Сердце его тревожно ёкнуло – письмо было от Анфисы. Оно источало любовь и грусть разлуки. «Милый, милый, милый, – писала она. – Я люблю тебя. Я считаю каждый день, каждый час, остающийся до нашей встречи. Мои думы только о тебе, мой родной, мой желанный…». Исполненные нежности слова зазубренным серпом терзали душу. Слёзы душили его, сами собой текли из глаз, заливая лицо, и он ничем не мог их удержать. После всего происшедшего с ним эта долгожданная весточка, казалась, озвучивала голос любимой, безраздельно принадлежащей ему, а теперь навсегда утраченной им. «А теперь сообщу тебе о самом главном, и самом радостном для нас, событии: я – беременна. Валера, я так счастлива, что ты и представить себе не можешь. У нас будет мальчик или девочка. Мы будем папой и мамой…». Эти пронизанные счастьем слова молотом бились в висках. Он и не заметил, как завыл. Унывно и тягостно. Он упал лицом в подушку и, захлебываясь слезами, плакал в голос, бил её кулаками, как будто она была во всём виновата. На этой самой кровати лежала любимая, обнажённая и счастливая, разметав по этой самой подушке свои, сводящие его с ума, шелковистые, духовитые волосы.

В комнату вбежала перепуганная хозяйка.

– Валера, что с тобой? Что стряслось? Может за врачихой послать? – закудахтала она.

– Не надо никого вызывать, тётя Ариша, – сказал Валерий, поднимаясь.

– Ну, тогда расскажи, что случилось, мальчик. На душе сразу полегчает. Это всегда так бывает. Поведаешь кому-то о своём горе, как будто половину груза с души сбросишь.

– Побожись, что никому ничего не расскажешь, – Валерий, и сам чувствовал, что голова не выдержит, если он будет хранить в себе всё, что с ним происходит.

– Вот те крест! Провалиться мне на этом месте, – воскликнула хозяйка, истово крестясь в угол, где на обязательной треугольной полочке стояла иконка с теплящейся под ней лампадкой.

Валерий усадил её рядом и всё без утайки ей рассказал. Слушая его, она охала, всхлипывала, вытирала уголком косынки глаза.

– Ах, он изверг рода человеческого. Ах, он нехристь, – время от времени вырывалось у неё.

– Что мне теперь делать, тётя Ариша? Повеситься что ли? И как ему не жалко свою другую дочь, теперь ещё и беременную.

– Что она забрюхатела, об этом вся деревня, кроме тебя, давно знает. А он первый.

– Так зная обо всём, он всё же пожертвовал ею!

– Сынок, она ему не дочь. Она дочка его погибшего на войне брата. Когда он по ранению был под чистую списан из армии и пришёл домой, покойная сейчас мать заставила его жениться на снохе с ребёнком. Ей уж очень не хотелось, чтобы родная её внучка ушла в чужие руки. Да ведь и по-божески это. А Надюшку он любит до безумия. Он до того хотел ей счастья, что пригрозил ей, если она не соблюдёт себя до свадьбы – он её застрелит. А тут вон как произошло.

– У меня сердце на части разрывается. Как поступить, не знаю.

– Терпи, Валера. Бог терпел и нам велел. Может со временем всё образуется.

ГЛАВА 10

Весть о происходящих в Зазимье событиях повергла Аню в постель. Три дня она не выходила из своей комнаты, отказывалась от еды и только тихо плакала, сбрасывая мокрые платки на пол. Родители старались не нарушать её горестного уединения: разговаривали шёпотом, беззвучно передвигали вещи. Среди недели, в день, когда отец обычно надолго задерживается на службе, она, побледневшая и похудевшая, вышла в зал.

– Мама, как он мог так поступить! – упала она на грудь матери. – Я не поверю, что он меня не любит. Ведь столько лет мы вместе. Я у них как дома, своя. А он ещё и с изнасилованием связался.

– Всякое бывает, доченька. У вас с ним ничего хоть не было? Ты глупости себе не позволила?

– Что ты, что ты, мама! – Аня вздрогнула, вспомнив свою минутную слабость перед зовом природы в весенней берёзовой роще, – об этом даже и не думай. – И, помолчав, задумчиво проговорила, – почему-то ни Елена Ивановна, ни Григорий Валентинович, ни разу не позвонили.

– А о чём они будут с тобой говорить, когда их сынок в дерьме весь. Ты возьми и позвони сама, лично убедись во всём.

После этого разговора долго не решалась Аня звонить Колосовым. Поднимала трубку, и безвольно опускала опять. Через некоторое время отец, как бы невзначай, стал упоминать о Славике Кирсанове. То лейтенант убыл в командировку, то прибыл, с отличием выполнив поручение, то ещё что ни будь его достойное… Наконец объявил, что Кирсанова ждёт повышение в звании, а это соответственно влечёт за собой и должность с деньгами.

– Папа, зачем ты мне всё это говоришь, – не выдержала однажды Аня.

– А за тем, что бы ты выбросила из головы своего Валерика. Ему теперь не очиститься от той грязи, в которую вляпался по своей дурости. Я сколько раз тебе говорил, что этот красавчик с гнильцой. А Славик будет настоящей опорой в жизни и он тебя, не смотря ни на что, любит. Хватит киснуть и сопли по лицу размазывать. Я вам устрою встречу.

Удивительно, но Аня промолчала. Полковник одобрительно посмотрел на неё.

– Настаивать не буду, но когда решишься – намекни мне. Только затягивать с этим делом не советую.

На следующий день Аня решительно подошла к телефону и набрала номер Колосовых.

Трубку взяла Елена Ивановна.

– Анечка, доченька, как я соскучилась по тебе, – усталым голосом говорила она. – Приезжай ко мне, милая. Нам о многом нужно переговорить. По телефону я не могу, потому что всё время плачу. Пожалуйста, приезжай.

Через неделю, в выходной день, заметив Аню, прихорашивающуюся перед зеркалом, чего давно уже не наблюдалось, Николай Николаевич критически оглядел её.

– Последний раз наряжаешься для Колосовых! – приказал он, и многозначительно добавил. – Отряхни прах прошлого с ног своих и возвращайся вольной птицей. Ждём тебя.

Колосовы встретили её, виновато отводя глаза в стороны. Елена Ивановна не отнимала платка от лица. Григорий Валентинович сидел в кресле, хмуро уставившись куда-то в угол. Хозяйка усадила гостью рядом с собой на диван и вполголоса стала излагать все перипетии случившегося.

– Поверь, Аня, он в эту скверную историю попал совершенно случайно. Пострадавшую девочку он вызвал во двор только чтоб в тишине поговорить о её сестре, которая живёт в Москве. Он так говорит, и я ему верю.

– Значит правда, что он полюбил другую, – еле сдерживая слёзы, сказала Аня.

– Ну, Анечка, у всех парней бывают временные увлечения, на которые не следует обращать внимания. Но беда Валерия в том, что он…

– Всё, Елена Ивановна, – Аня резко поднялась, – мне больше здесь делать нечего. Желаю Валере всего доброго в жизни. Видимо я была для него временным увлечением. – Она твёрдым шагом направилась к выходу.

– Анечка, Аня, подожди, не уходи. Ты меня не так поняла, – бросилась за ней хозяйка.

– Хватит, Лена, Аня права, – проводив девушку до двери, Григорий Валентинович сказал. – Мы тебя любим, Анечка, но у нашего сына оказался легкомысленный, неустойчивый характер. Он не выдержал испытание временем. Ты хорошая девушка и ты будешь ещё счастлива. Прости нас. – Он закрыл дверь только тогда, когда затихло цоканье каблучков о бетон ступеней, спустившейся по лестнице девушки.

Несколько дней Аня пребывала в подавленном состоянии. Родители всячески оберегали её, как больную, от напрасных треволнений, способствуя её быстрейшему выздоровлению: старались не шуметь и реже проходить мимо её комнаты.

И вот настал день, когда в её жизни появился Славик Кирсанов.

В тот день последняя лекция заканчивалась у неё довольно поздно. Уже вечерело, когда она вышла из института. Квартира полковника находилась не очень далеко – обычно на работу и с работы она ходила пешком. И на этот раз также отправилась привычным маршрутом, ускорив шаг, чтоб засветло быть дома. Она шла, углубившись в свои невесёлые думы, и не заметила, как на её пути возникла преграда. Она подняла голову – передней стоял высокий стройный офицер.

– Здравствуй, Аня, не узнаёшь? – сказал он.

– Боже! Славик, это ты? – удивилась она. – Разве же тебя теперь узнаешь. Ты вон какой бравый воин. Всё-таки добился своего: исполнил свою мечту – стал военным.

– Но ведь и ты, Аня, обрела специальность по зову сердца…

Так беседуя, они дошли до Аниного дома и расстались у подъезда. Об этой встрече Аня совершенно забыла, но на следующий день они опять так же «случайно» встретились. И опять он из вежливости проводил её, но уже, как в старые добрые времена, был приглашён в квартиру. Так происходило не раз.

В сентябре, как заведено, отмечали её день рождения. Обычно в этом празднестве родители принимали участие только как обслуживающий персонал: за столом собирались близкие виновницы торжества: студенты – друзья и подруги, бездумно веселились, не задумываясь ни о чём серьёзном. В этот раз за организацию банкета, с присущей армейцу педантичностью, взялся сам полковник. По его плану был составлен список гостей. Со стороны именинницы в него вошли как её замужние сослуживицы, так и в большинстве своём одинокие товарки, которых полковник обещал обеспечить развлекателями, чтоб они не скучали. И он сдержал своё слово.

Гости не заставили себя ждать. К назначенному часу все были в сборе, только Славик немного припоздал. Он заявился, когда приглашённые уже размещались за столом. Извиняясь, он у вешалки снимал с себя верхнюю одежду. И тут затрезвонил дверной звонок. В предзастольной сутолоке никто его не слышал и Славик вынужден был открыть дверь. Это был письмоносец, он принёс срочную телеграмму. Расписываясь в её получении, Славик обратил внимание на фамилию адресанта и, поёжившись от неприятного ощущения, поискал глазами Аню. Она как раз по-хозяйски хлопотала у стола и, подняв голову встретилась с его взглядом. Он помахал ей телеграммой, подзывая её к себе. Аня сразу поняла, от кого было послание. Она густо покраснела, выхватила бумажку из руки офицера и, не читая, бросила в ящик туалетного столика под трюмо в прихожей, с треском его задвинув.