Грани доверия

– Но ведь и заслуживали они кары, Семён Егорыч, – вставил председатель. – Я насмотрелся всякого в своей войне. Самому приходилось расстреливать. И сейчас я их расстрелял бы и рука не дрогнула.

– Я рад был, Тимофей, что мы в тебе не ошиблись, направляя тебя в партизаны. Не подвёл, молодец.

– Для меня это назначение было полной неожиданностью. Почему на меня пал выбор?

– Как раз в момент вашего прорыва через линию фронта, из Москвы пришло распоряжение срочно создавать боевые отряды для действия в тылу врага. Для этого рекомендовалось использовать проверенных военных, выходящих из окружения. Считалось, что они уже имеют опыт партизанщины. Вот тут ты мне и подвернулся. Во-первых, земляк, проще найти общий язык. К тому же о тебе хорошо отзывались бойцы, которых ты вывел к своим. А главное – ты был капитан-пограничник. Положительную характеристику дал тебе наш человек, шедший с тобой от самой границы.

– Кто же это был? – изумился Тимофей Кузьмич, терзая вилкой котлету, – Я же всех знал, как облупленных.

– Да, в нашей службе работали талантливые ребята. Ты уже и тогда, по его докладу, был беспощадным к предателям и трусам.

– Я таким и остался. Случись в отряде такое, что произошло сейчас в моём колхозе, и останься негодяй живым, я бы его без суда и следствия… А теперь парня, который так поступил, подведёте под расстрел. Закон, видишь ли…

– Ну, в деле об убийстве появилось много смягчающих обстоятельств. Насильник развратил не одну школьницу. Просто те подчинились насилию и всё обошлось только моральными травмами. А Пилюгина самоотверженно сопротивлялась и потому жестоко пострадала.

– Извините, Семён Егорович, – вступил в разговор Григорий Валентинович, – мой сын Колосов Валерий проходит соучастником по делу изнасилования Пилюгиной. Обвинение, неопределённое и двусмысленное, зиждется на заявлении пострадавшей девочки. Но при логичном рассуждении явно просматривается стечение обстоятельств, подставивших его под удар. Следователь пришёл к такому же выводу и рекомендует нам уговорить потерпевшую сторону отозвать заявление. Какие она может выдвинуть условия?

– Какие они выдвинут условия? Кто же может знать. Обвинение… Это с какой точки зрения на него смотреть. Фёдор Никитич настроен весьма решительно. Девочка искалечена, лишена репродуктивной функции. Прямой виновник наказан другим человеком. А у отца чешутся руки на кого бы излить свой гнев.

– Товарищ прокурор, нельзя ли допустить, что и в этом случае девушка проявила пассивное сопротивление для видимости. – Елена Ивановна с надеждой глянула на собеседника.

– Что вы, что вы! Следствие никогда не ограничивается только показаниями пострадавшей. Жертва проходит обязательное медицинское обследование, в котором выявляют и оценивают следы изнасилования. Даже в данном случае для подтверждения того, что изнасиловал именно этот человек, остатки спермы отправлялись в лабораторию для анализа ДНК преступника.

– Что же нам делать, чтобы вызволить невиновного сына,– у матери засверкали слёзы в глазах.

– Как и следователь, советую вам искать общий язык с Пилюгиными. Но… Я хорошо знаю Фёдора и понимаю его. Он жаждет крови. Дерзайте. Ну, а если не получится – ждите решения суда, – прокурор бросил взгляд на ручные часы. – О, мы приятно сидим, а перерыв уже кончился. Меня сейчас начнут икать. Бегу. До свидания.

Когда он вышел, Тимофей Кузьмич посидел ещё немного молча, играя ложкой, потом посмотрел на Колосова.

– Вот так, Гриня, выше его здесь никого нет. И если он подтвердил вывод следователя, то, значит, только так и надо действовать. Я, конечно, переговорю с Пилюгиным. За результат не ручаюсь, но, как говорится, попытка не пытка.

– Спасибо тебе, Кузьмич. Мы никогда не забудем твоего участия в судьбе нашего сына, – выходя из столовой, сказал Колосов, пожимая руку другу.

– Благодарить ещё рано. А сейчас следуйте за мной, вы нынче мои гости. Моя Зинаида, чай, заждалась уже. Я позвонил ей, что вы приехали и она, поди, настряпала всего. – И, садясь за руль, добавил. – Пока отдыхайте, успокойтесь, соберитесь с мыслями, а завтра пойдёте к Пилюгиным. Тем более что Фёдор сегодня допоздна будет занят в поле.

Время шло к вечеру. Жаркий день начал охлаждаться слабым ветерком, нежно шевелящим листвой яблони над головами застолья, собравшегося в её тени. Хозяйка, Зинаида Евгеньевна, статная, рослая, уже немолодая, с властным мужественным складом, какой бывает у русских женщин, привыкших самим управляться во всех житейских перипетиях, хлопотала у стола. Её испытующий взгляд больших и умных бирюзовых глаз смягчала тихая, неопределённая улыбка, придававшая её лицу теплоту и ясность.

– Устраивайтесь поудобней, гости дорогие, – приветный голос звучал спокойно и задушевно.

Колосов внимательно вглядывался в неё и, ему казалось, что он её где-то видел молодой и стройной.

Хозяин угадал его мысли.

– Да, да, Гриня, – рассмеялся он. – Ты её видел, когда приходил ко мне в шалаш, помнишь митинг под Минском. Это моя фронтовая подруга. Всю войну прошли вместе. А теперь вот и по жизни идём, не расстаёмся. – И обнял присевшую рядом с ним жену.

– Теперь и я вспомнила того молодого капитана, – сказала Зинаида Евгеньевна. – Ну что ж, время не остановишь. Но память не отпускает те годы, – она обвела взглядом уставленный разносолом стол, и бойко воскликнула. – Соловья баснями не кормят, наливай, хозяин, по полной, выпьем за встречу.

Хрустальный звон огласил предвечернюю тишину сада. Вкусная закуска на короткое время заставила замолчать взбодрённую компанию.

– Вторую – для равновесия, по технике безопасности положено, – Тимофей Кузьмич разлил водку по рюмкам.

– Под такие деликатесы и не хочешь – выпьешь, – Колосов воздал должное хлебосольству хозяйки. – И, выпив, добавил. – Если бы не камень досады на душе, как бы прекрасно мы провели сегодняшний вечер.

Хозяйка наклонилась к нахохлившейся Колосовой.

– Успокойтесь, пожалуйста. Чует моё сердце, Пилюгины поймут и согласятся. Фёдор хоть и суровый мужик, но не дурак, – засекла, что мужчины перестали орудовать вилками и объявила. – А Бог троицу любит! Тёма, почему рюмки пустые?

После непререкаемого возлияния компания непринуждённо разделилась по парам: мужчины задымили папиросами, отвернувшись от стола. Женщины, согласно уселись рядышком. Зинаида Евгеньевна, положив руку на плечи Колосовой, тихо говорила ей:

– Тимофей Кузьмич мне много говорил о вас. А встретиться вот пришлось впервые. Сам-то он по работе бывает в городе, иногда на каких-то собраниях, совещаниях встречается с вашим мужем и, говорил, даже у вас дома бывал. А я здесь, как белка в колесе кручусь. Всё хозяйство на мне. Вот ваша беда мне радостью обернулась. Праздником. – Заметив, что гостья хлюпает носом, хозяйка обняла её и, переходя на ты, зашептала ей на ухо. – Не переживай, подруга, мужики что-нибудь придумают. Верь в то что сынуля твой ни в чём не виноват. Всем это ясно. Остались одни формальности.

– Дай-то Бог, – Колосова уткнулась лицом в платочек. – Наш шалопай тут, оказывается, увлёкся по уши, а его дома невеста ждёт… – и, вздыхая и всхлипывая, стала излагать свои чисто бабьи переживания.

Между тем стемнело. Хозяин пошёл включать наружное освещение. Над площадкой, где располагался стол, вспыхнула лампочка. Вокруг неё тут же закружился рой мошкары. Некоторые, обалдев от бесконечного круговращения, заворожённые светом, бросались на стекло и падали в траву. «Вот так и Валера, – подумал он,– вот так же, ослеплённый красотой девчонки, сломал себе крылья».

Вернулся Тимофей Кузьмич. Прикурил от папиросы Колосова. Посидели, помолчали.

– Не получилось у нас с Зинаидой детей, – промолвил председатель. – Ты думаешь, что мне чужды твои родительские переживания? Это не так. Весь колхоз – моя семья, и за каждого я в ответе. Это впиталось в мою кровь с партизанщины. Отправлял парней на смерть, а сам ночами не спал, как будто там с ними был.

Разговор сам собой переменился на военную, еще животрепещущую для них, тему. Опять вспомнили неожиданную встречу на фронте. Колосов, помедлив, спросил:

– Тимофей, я вот что вспомнил, когда мы встретились в лесу после боя, ты был старшим сержантом. Сегодня же Семён Егорыч обмолвился, что принимал тебя, окруженца, как капитана.

– Я действительно был капитан пограничник. Но случилось так, что в походе заменил командирскую гимнастёрку на сержантскую. Дело в том, что в случае захвата в плен выходящих из окружения, немцы расстреливали евреев и коммунистов. Считалось, что офицер обязательно коммунист и в горячке убивали и командиров. Об этом сообщил приблудный сержант, в одиночку пробиравшийся к своим. Он и предложил мне свою гимнастёрку и все его поддержали. Я не струсил, но мне очень хотелось дойти до своих и снова воевать. К тому же мне не стыдно было смотреть в глаза бойцам: они сами меня переодевали. Да и документы я не бросил – потому Егорыч и поверил мне.

Издали донеслась трескучая дробь мотоциклетного мотора. Председатель поднялся.

– Едет Фёдор. Вы отдыхайте пока, а я пойду, побеседую с ним.

ГЛАВА 9

Длительное «самозаточение» в одиночном подземном «узилище» пагубно подействовало на, и без того травмированную, психику Павла. Как зверь, угодивший в ловчую яму, видя над головой чистое небо, мечется, не находя выхода, так и он терзался своей добровольной несвободой. Чувство самосохранения, обусловленное собственным решением ограничения перемещения в пространстве, крепче железных оков удерживали его на этом пятачке земли, в лесу, около высохшего и сломавшегося под тяжестью времени, дерева. Сначала он большую часть суток проводил в землянке. Он лежал на топчане и широко открытыми глазами бесцельно вглядывался во тьму. А она была такая, что Павел часто терял чувство реальности происходящего, и только ощущение смежённых и открытых век убеждало его, в каком положении в данный момент находятся его глаза. Он уже не размышлял. Мысли застыли в извилинах его мозга. Процесс его мышления превратился в образные видения. Он не замечал, как его тупое разглядывание тёмной бездны плавно и незаметно переходило в материализованный сон. Он будто въявь переживал кошмарные сцены, рождаемые его больным воображением. Или, как ни в чём ни бывало, в обществе своей любимой сызнова проводил безмятежные часы летнего досуга. Они, смеясь, бегали друг за другом по мягкому зелёному лугу, озорничая, купались. Потом сидели в саду под цветущей черёмухой и, укрываясь её развесистыми, с чарующим запахом шанели ветвями, самозабвенно целовались.

– Прощай, любимый, – говорила она, – мне уже пора уходить.

– Надя, куда ты! Я тебя никому не отдам, – кричал он и крепко прижимал её к себе. Но она с бледной улыбкой просачивалась сквозь его объятия, тихо таяла, исчезая во мраке. Он вскакивал, чтоб догнать её и вернуть, но вязкая масса мрака толкала его назад, и безысходная животная тоска охватывала грудь.

По ночам, чтоб развеяться, он выбирался наружу. Садился на ближайший трухлявый пень, вдыхал напоенный ароматами леса прохладный воздух, старался унять непреходящую, ноющую боль. Разная бывает боль. Иногда она сильнее рассудка и воли. Тогда человек превращается в рыхлое, беспомощное существо и вместо действия впадает в отчаяние и сам лезет навстречу своей гибели. Когда же к физической боли прибавляется боль души, то эта боль не имеет равной себе. Потому что и воля, и рассудок, и силы оказываются парализованными, не способными ни соображать, ни тем более, действовать… На первых порах всё его юное существо бунтовало. Несколько раз, не вынеся бездействия, среди ночи он выбегал на дорогу, отчаявшись в успехе, устремлялся в сторону села. Но в подсознании вдруг звучал голос Василия: «Назад! Время ещё не пришло». И он возвращался в опротивевшее логово.

Наставник не забывал своего подопечного. Регулярно снабжал его продуктами. Павел в определённую ночь находил узелок с провизией, спрятанный в кустарнике у старой осины через дорогу. А сам оставлял там другой узел с опустошёнными банками, бутылками, промасленными газетными кульками, который Василий выбрасывал где-нибудь подальше. В целях конспирации навещал он его редко. Приходил ненадолго. Сообщал деревенские новости, успокаивал, вселял надежду. Призывал к спокойствию и терпению.

– Главное, не наделай глупостей, – говорил он, – не сорвись в последний момент. Время работает на тебя.– Потом вылезал наверх, проверял, не оставил ли Павел каких-либо свежих следов своего пребывания. – Осталось ждать совсем немного – терпи. Следующий ход твой, – подбадривал он Павла, и, пожав ему крепко руку, скрывался в чащобе.

После его ухода Павел долго переваривал услышанное. Он знал всё, что, по разумению Василия, ему необходимо было знать: мать вернулась из больницы, но она очень слаба и плачет от неизвестности его положения; Надю по причине психической реабилитации ещё не выписывают, хотя девочка уже поправляется и также переживает за него; следствие по делу убийства насильника склонно прийти к заключению, что преступление совершено в состоянии аффекта. А это вселяет надежду избежать высшей меры; Валерия, арестованного по подозрению в соучастии в изнасиловании Нади, недавно выпустили под подписку о невыезде.

Это известие особенно остро подействовало на Павла. У него, изначально считавшего, что он убил именно его, своего недруга-соперника, не было ни капли сомнения в причастности Студента к скотскому поступку физрука, так как, вместе с другими, он видел уединённые их беседы в коридоре. Он как бы получал подобие морального удовлетворения от сознания того, что тот будет судим как и сам он, и вот такое…

Он не знал главного. Василию ещё неизвестно, что Надя забрала своё заявление, в котором она объявляла Колосова чуть ли не главным виновником случившегося с ней несчастья. А произошли колебания в её решительном нападении на «лиходея», после визита его родителей в её дом.

События развивались в соответствии с разработанным планом.

Председатель, выйдя на дорогу, стал поджидать возвращающего с поля бригадира. Луна уже выкарабкалась из переплетений садовых зарослей на чистое небо. Тишина ватой окутала село, и только стрекот приближавшегося мотоцикла оживлял замирающую округу. Поравнявшись с начальником, седок заглушил мотор, тяжело поднял хмурое, заросшее многодневной щетиной, отвыкшее от улыбок лицо, и, доставая из кармана тужурки папиросы, устало сказал:

– Что, Кузьмич, не спится? – чиркнул спичкой, прикурил. – И у меня вот из головы не идёт, ведь сколок-то у грядок перепахивать надо. Не пошла там кукуруза. Перепашем – пусть отдыхает до весны.

– Я с тобой согласен, Фёдор. Но надо ведь согласовывать всё с районом. Акт составить, чтоб было по закону. Иначе накостыляют нам с тобой – мало не покажется.

– Ну, вот и вызывайте комиссию, пока не поздно. Осенняя вспашка там потеряет всякий смысл.

– Кто будет заниматься-то этим, Никитич? Агронома мы упекли в каталажку, а необходимые выкладки – у него.

– Из района другого пришлют, свет не клином сошёлся, – бригадир глубоко затянулся и, сквозь зубы, выдыхая дым, продолжил. – А негодяй пусть сидит. Искалечили чистую девчонку на всю жизнь… Я ему никогда этого не прощу!

– Фёдор, ведь ты и сам не веришь в то, что говоришь, – председатель прямо и твёрдо глядел в глаза собеседника. – Ты же знаешь, что у них с Анфисой твоей не шуры-муры, а любовь. Надюшка всю подноготную выложила. Но ею движет страсть мести за свою поруганную честь. Она в каждом его слове, в каждом движении теперь видит только подтверждение своих подозрений. Её обиду можно понять и все это понимают. И ты понимаешь. Но тяжесть свалившегося на тебя отцовского горя невыносима. И думаешь освободиться от неё, расправившись с безвинным? Он оказался втянутым в подлое дело хитрым негодяем. Ты не глупый мужик – пораскинь мозгами. Испортишь парню биографию – и младшей дочери легче не будет, и старшую, может быть, навек несчастной сделаешь. Я думаю, Дарья Степановна тоже придёт к такому выводу.

Бригадир сидел, мрачно глядя на игру лунных бликов на никелированной поверхности руля, и мучительно думал: «Знал бы ты, председатель, во что вылились их шуры-муры. Голова кругом идёт».

– Может быть, Кузьмич, ты и прав. Я сам не знаю, что делать, – наконец прервал он молчание. – Но ведь всё сходится: он её вызвал, и ушёл, оставив наедине со зверем. Свидетелей много, и все утверждают, что они долго шушукались в коридоре. А потом агроном стал уговаривать Надьку.

– Давай не будем заводить сказку про белого бычка. А если ты не знаешь, как поступить, я тебе подскажу. Надо, чтоб Надежда взяла назад своё заявление из милиции.

– Как так! – вскинулся отец. – Значит сама должна спасать подлеца. – Затем, помолчав, добавил. – И как вы себе это представляете? Акт доброй воли с её стороны, что ли?

– Отнюдь! Сейчас у меня в гостях родители Колосова. Завтра утром они намереваются прийти к вам договариваться о мировом соглашении. Они готовы принять любые условия, лишь бы не запятнать репутацию сыну. Вы подумайте хорошенько. Может, Бог даст, ещё и породнитесь. Я верю, здравый смысл восторжествует.

– Вот-вот! Породниться. И у меня такая мыслишка в голове крутится. Только я не знал с какого боку к ней подступиться. А тут… – Пилюгин ударил ногой по заводному рычагу и, как Бурыгину показалось, с бодрой ноткой в голосе пробурчав: «Бывай…» – затарахтел дальше.

Из сада послышался певучий голос Зинаиды Евгеньевны. Председатель озадаченно посмотрел вслед бригадиру, пожал плечами, поспешил на зов жены.

Втащив в ворота мотоцикл и закатив его под навес, Пилюгин, облегчённо вздохнул, расправил плечи. На крыльцо вышла, как всегда поджидавшая его, Дарья Степановна.

– Ну, мать, готовься встречать гостей, – неожиданно бодро сказал ей он. Заметив её недоумение, пояснил. – Завтра утром придут к нам городские сватья. Не ударимся лицом в грязь!

Наутро, едва рассвело, Колосовы неуверенно вступили во враждебную калитку. Их не встречали, но дверь в дом была полуоткрыта, поэтому они вошли, не постучав. Переступили порог и оказались в прихожей с двумя дверями. Одна из них наглухо закрыта, другая, что справа – была настежь и за ней виднелась кухня, по деревенскому обычаю сообщающаяся с передней. У распахнутого в сад окна, напротив русской печи, стоял стол. На его белой скатерти в окружении блюдец и вазочек с вареньем сверкал, до зеркального блеска начищенными бронзовыми боками, самовар. Рядом в напряжённой позе, выжидательно глядя на входящих, сидели хозяева. Их ждали. Опрятность и уют обстановки располагали к доверительной беседе.

Конечно, нам неизвестно, как проходили столь щекотливые переговоры. Только всевидящие и всезнающие кумушки судачили на завалинках, что городские вышли из гостей уже уверенней, нежели когда входили, хотя гостья и была опечаленной до слёз. Они сели в свою машину и укатили домой, не заезжая к сыну. Да и с Фёдором Никитичем произошли заметные перемены – он преобразился, выпрямился, взгляд его стал по-прежнему ясным и решительным.

Ни Надя, страдающая в больнице; ни Павел, томящийся в лесной глуши; ни, тем более Валерий, вдруг выпущенный на волю: не чаяли того, что принесут им переговоры «на высшем уровне при закрытых дверях».

А утреннее чаепитие у Пилюгиных повлечёт за собой непредсказуемые последствия в судьбах ребят и сообщит им особый трагический отпечаток на всю их жизнь. Пока же все находятся в тревожном ожидании приближающегося срока судебного процесса.

Время замедлило своё движение, а Павлу казалось, что оно вовсе остановилось. Он освоился на столь необычном месте, уверился в безопасности убежища и стал позволять себе некое подобие временной свободы. Иногда днём в хорошую погоду он часами неподвижно просиживал в тени ближнего раскидистого вяза и заново знакомился с лесом. Как сельскому жителю лес был ему привычной, неотъемлемой частью его жизненного пространства, без чего он не мыслил своего существования. А оно состояло из безбрежного синего неба, под куполом которого раскинулись поля с колосящимися хлебами и пасущимися стадами коров и овец; сады и огороды, где выращиваются овощи и фрукты; речка, без чьей воды ничто не вырастит, и где можно искупаться и поймать на уду пескаря или краснопёрку. И лес, где берут всё что нужно, как причитающуюся с него дань, не прикладывая для этого никакого труда. Он щедро даёт людям ягоды для варенья; грибы и солёные, и сушёные, замена мяса; и также дрова для плиты и обогрева избы зимой. Всё это вместе со всеми брал и Павел, ни о чём не задумываясь. Рубил и валил дубы и берёзы, ломая и корёжа рядом стоящие деревья и подлесок. Вспарывал и перепахивал колёсами тракторов податливую, плодородную лесную почву. До сих пор в ушах его стоит сотрясающий округу рёв моторов, тысячекратно усиливающийся дремучим безмолвием девственной чащи. Ему некогда, да и невдомёк было смотреть по сторонам и размышлять о значении природы в жизни человека.

И вот, отрешённый от всего мирского, предоставленный самому себе, один на один с этим неистощимым в своей благодати и безответным углом родной обители, оглоушенный обрушившейся на него тишиной, Павел не сразу понял, что он здесь не одинок. Однажды ему показалось, что перед его уставленным в никуда взором, что-то промелькнуло. Он поднял голову – прямо над ним, на суку сидела сорока. Она, по природе суетливая и шумливая, сидела и антрацитовыми глазами-бусинками молча изучающее рассматривала его. Её так удивило появление здесь человека, что она забыла даже о присущей ей настороженности; свесилась и для лучшего обозрения вращала головой. Чтоб не спугнуть белобоку, Павел затаил дыхание и с любопытством наблюдал, что за всем этим последует.

Сорока – птица обычная для этой местности, хорошо знакомая всем с детства. Пронзительным своим стрекотанием и воровством она порой докучает, и люди спешат шугнуть подальше, не вдаваясь в подробности её внешности. И только сейчас Павел разглядел, как красива она. Ярким черно белым оперением, похожим на кокетливый сарафанчик, она выделяется из всех себе подобных. Ослепительно белая окраска брюшка резко переходит в жгуче чёрный цвет, переливающийся металлическим отливом маренго, синего и зелёного оттенков грудки, головы и спинки. Длинный хвост, будто выкроенный модным портным, придаёт законченность её изящному одеянию. И, наконец, она представляет собой пластичную, подвижную игрушечную фигурку работы искусного резчика, которую так и хочется взять в руки.

Так они сидели, глядя друг на друга, пока безразличный ко всему, кроме свежей крови, комар не впился без предупреждения ему в щёку. Непроизвольным движением он смахнул нахала – вспугнутая резким движением руки, гостья подпрыгнула на месте, и, шумно хлопая крыльями, скрылась в зарослях орешника.

Теперь он почти каждый день приходил на это место. Лес преобразился в его глазах. Вместо беспорядочного, глухого скопища деревьев, каковым он его обычно воспринимал, ему явился обитаемый мир с многочисленным разнопёрым и разношёрстным населением. В листве дерев и кустарника порхали и щебетали птахи всевозможных расцветок и пород. На вершины то и дело планировали коршуны и ястребы. Где-то куковали кукушки. Павел почувствовал лёгкое щекотание от чьего-то ползания по коже ноги, завернул штанину: шевеля усиками, по ноге деловито поднимался муравей. Взгляд Павла упал на землю: рядом с его ботинком пролегала «шоссейная» дорога, широкая, прямая и ровная. По ней нескончаемым потоком в двух направлениях текли две колонны рыжих муравьёв. Одна колонна налегке, соблюдая интервал, бодро маршировала куда-то в только им известном направлении. Навстречу ей двигалась другая таким же строем, но тяжело нагруженной кто чем: одни несли умыкнутые у кого-то яички, другие волокли хворостины длиной в несколько раз превышающую их собственную, третьи играючи бежали с ореховыми скорлупками на спине – в хозяйстве всё пригодится. Среди бесконечного каравана Павел заметил муравья, который тащил мертвого собрата, видимо погибшего в трудовом порыве и подлежащего почётному погребению. Аккуратно выстриженные кусочки сочных листьев, лепестки цветов, обрывки былинок, и вообще непонятно какой мусор: всё это бесконечно двигалось, катилось, перемещалось в им известную сторону. «Я – Гулливер, они – лилипуты» – подумал Павел, и проследил, куда спешили трудяги. Он увидел неподалёку возвышающуюся громаду муравейника, от которого в разные стороны ответвлялись и растворялись в зелени леса, транспортные трассы, кишащие хлопотливым оранжевым "народцем». Из-под куста выбежал ёж, большой, ушастый. Покрутил носом, поджался, и кинулся прочь, шурша иголками в траве. Вот чёрной извивающейся ленточкой, красуясь желтоватым веночком на голове, явился на обозрение уж. Не спеша, синусоидальным движением, он проструился в заросли. К муравьиному большаку неуклюже выполз на вид неуклюжий чёрный жук-единорог. Ничтоже сумняшеся, как динозавр, потопал напропалую через оживлённое, непрестанное течение целеустремлённых трудяг и скрылся, увлекая на себе кучу, облепивших его, самоотверженных муравьишек.