Большой круг жизни

Я уже несколько раз ходил в кино, сначала с отчимом, потом с деревенскими мальчишками. С отчимом ходили в клуб деревни Душково, что в одном километре от нашей, с мальчишками – в клуб деревни Бережки за четыре километра. Под старый клуб в деревне Бережки еще в 1930-е годы приспособили большой дом одного из раскулаченных жителей, говорили, что это был дом выселенной семьи Горельцовых. В том доме выпилили стену между зимней и летней избой, оставив для прочности часть бревен по 70 см с двух сторон и три верхних ряда бревен. В летней избе оборудовали сцену, подняв пол, а в зимней избе вместе с чуланом – зал. Там разобрали русскую печь и дощатую переборку, для отопления на сцене выложили голландскую печь. Когда местными силами устраивали концерты, зрители сидели на скамейках лицом к сцене. Когда показывали фильмы, на сцене находилась киноустановка, на противоположной стене вывешивали экран. После кино устраивали танцы, отставив все скамейки вдоль стен. В этом же доме, кроме сельского клуба, находилась сельская библиотека, а до лета 1954 года и Бережковский сельсовет.

Однажды в средине августа 1963 года я вместе с другими ребятами шел смотреть кино в Бережки по деревне Душково. Увидали крупные яблоки в одном огороде возле дороги, попробовали, оказались вкусными. Ребята предложили мне забраться на огород, с огорода на яблоню и потрясти ее. Сказали, что здесь живет моя родственница Белозерова баба Дуня, она меня ругать не будет, а они наберут яблок и угостят ими девчонок.

Я забрался на яблоню и стал ее трясти так, чтобы яблоки падали ближе к дороге, а не в огород. Вдруг из дома вышла хозяйка, все мальчишки разбежались. Я прыгнул с яблони на дорогу, но неудачно, в мою штанину попала крепкая толстая частоколина. И я на ней повис, качаясь вниз головой. Брюки оказались крепкими, не рвались, а частокол не ломался, только гнулся. Баба Дуня подошла ко мне и сказала: «Ну, зачем ты так, Толя, мог бы убиться или пораниться. Пришел бы в дом, я тебе дала столько яблок, сколько тебе надо». А я все висел на частоколине, уже едва касаясь пальцами рук земли, и пытаясь сломать ее. Хозяйка взяла меня на руки и стала помогать вытянуть меня из этой жерди. И только освобождаясь, жердь слегка царапнула мне ногу, а так все обошлось.

Молодая энергичная директриса школы Нина Арсеньевна Румянцева устраивала по субботам танцы. Это были уроки бережного, доброго и внимательного отношения к девушкам, уроки первых прикосновений к другому полу, и первых танцевальных движений. Девчонки почему-то танцевали более умело, и учили танцевать мальчишек. Начинались взаимные симпатии, а иногда – безответная влюбленность.

Когда я учился в 8-ом классе, мне понравилась одна девочка из младшего, идущего за нами класса. Я долго преодолевал себя и свое волнение, чтобы пригласить ее на танец. С другими девчонками я танцевал, хоть и неумело, но, не волнуясь и не переживая. Танцуя с ней, я потел, терялся, наступал ей на ноги, не попадал в такт музыке. Она не обращала на меня никакого внимания. Так продолжалось с полгода, когда весной после нашего выпуска она прямо заявила, что я ей не нравлюсь, она не хочет со мной дружить. Чтобы я не пытался с нею встречаться и приглашать ее на танцы, она не пойдет со мной танцевать и поставит меня в неловкое положение.

Я не мог понять, чем она привлекала и тревожила, обыкновенная девчонка, нельзя сказать, что симпатичная, со средними способностями в учебе. Неразговорчивая «бука», без обычной девичьей улыбки и нежности. Я никогда не оставался с ней один на один, не держал ее за руку. Великим счастьем для меня было танцевать с нею, я волновался и дрожал от прикосновения ее рук. При танце опускал глаза и не мог заставить себя посмотреть на нее.

Только став взрослым, и полюбив раз и навсегда одну женщину, я понял, что первая юношеская влюбленность в 14 лет не имеет отношения к настоящей любви, настоящая любовь бывает одна, и на всю жизнь. А тогда была именно влюбленность, притом не взаимная.

*****

Летом 1980 года, когда я работал прокурором Сонковского района, Быстров Николай пришел ко мне на прием. Рассказал, что приехал к родителям в отпуск, через день у соседа взял удочки и велосипед. Поехал ловить рыбу на речку Каменку возле бывшей деревни Слепнево, остановился в полукилометре от нового озера Уйвешь. Только размотал удочки и не поймал ни одной рыбины, как по противоположному берегу подъехал мотоцикл, с двумя мужчинами. Один разделся, переплыл речку, подошел к Николаю, сказал, что он рыбинспектор. Предложил показать путевку на ловлю рыбы или разрешение. Николай спросил у него удостоверение. Рыбинспектор ответил, что удостоверение плывет следом. Второй мужчина подошел к Николаю, повторил требование, на отказ ударил Николая в челюсть.

После этого мужчины забрали удочки и велосипед, сказали, что за ними можно приехать в милицию Бежецка. Он ездил в Бежецк, там потребовали от Николая подробные сведения о себе и уплатить штраф за ловлю рыбы без разрешения. Он ничего это делать не стал, испугался, что сообщат по месту его службы в Ленинград. Из Бежецка Николай проехал прямо ко мне в Сонково. Я позвонил прокурору Бежецкого района, объяснил ситуацию, сказал, что был задержан сержант ленинградской милиции. Он не знал о запрещении на ловлю рыбы вблизи озера, так как запрещающих знаков нет. Рыбы он не поймал, а удар в челюсть получил. Прокурор Бежецкого района сказал, чтобы Николай приезжал в милицию за велосипедом и удочками, с учетом обстоятельств никакого акта на него составлено не будет. Больше Быстрова Николая я никогда не встречал.

«Когда ожидаешь, придет – не придет,

Словами чувства порой не передать.

Чтобы понять, как медленно время идет,

Надо чаще кого-нибудь ждать».

Глава ΙΙI. Любовь и семья

Учеба в техникуме

«Помни – мать тебя взрастила,грудью собственной вскормила».(«Калевала», песнь 23, стр. 269)

В сентябре 1964 года после окончания Карело-Кошевской восьмилетней школы я поступил учиться на техника-механика сельхозмашин в Бежецкий машиностроительный техникум. К тому времени история техникума была недолгой, всего около десяти лет. В 1953 году на базе завода «Бежецксельмаш» был открыт вечерний машиностроительный техникум. К 1956 году открылось дневное отделение техникума, оно тогда располагалось в здании бывшей ремесленной школы с общежитием для учащихся-сирот. Здание техникума стояло на Богословской горе вплотную с городским садом на левом берегу оврага. Рядом с техникумом в помещении бывшего храма Иоанна Богослова тогда работала кроватная фабрика.

Через дорогу на Красной Горке еще оставались стены и часть зданий бывшего до Октябрьской революции красивого Воскресенского собора. Позднее рядом с остатками этих стен был построен автовокзал.

Напротив техникума через овраг на улице Садовой располагалась школа №4, где до революции находилась женская гимназия. Вся Садовая улица построена не прямо, а с поворотом вдоль речки Похвала, которая протекала сначала по равнине, а затем по дну большого оврага, что рядом с техникумом. Название речки происходит от финского слова «Pohja» (дно), она первоначально называлась Похъяла, то есть «бегущая по дну оврага». Это название, как и другим речкам – Уйвешь, Могоча, Мелеча, Молога, дало проживавшее здесь до прихода славян племя «весь». Позднее пришедшие славяне стали называть речку Похвала.

В Бежецком машиностроительном техникуме обучали двум специальностям – технолог литейного производства и техник-механик сельхозмашин. Обучение проходило в течение 3,5 лет, на каждом курсе было по одной группе технологов и одной группе техников-механиков, всего 8 групп по 30 учащихся. Были задействованы все помещения двухэтажного здания, в подвале находились мастерские, там обучали слесарному делу, а также обучали устройству сельхозмашин в отдельно стоящем помещении.

Первые месяцы нахождения в Бежецке, я жил на чае, твороге, сметане и других продуктах, которые привозил из дома. Тогда стипендию начинали давать лишь по итогам успеваемости за первый семестр, в деревне денег тоже не платили, там зарплату стали платить лишь с июля 1966 года, родители дать их мне не могли. За проживание учащихся деньги хозяевам платил техникум по 12 рублей в месяц.

Мать однажды приезжала ко мне на квартиру, привезла продуктов. Я встретил ее с поезда, и мы пошли три километра по городу пешком. Мать несла на спине мешок с продуктами, я робко предложил взять этот мешок, она отказала. Одета мать была в плюшевую жакетку, на голове коричневый шерстяной платок, на ногах – резиновые сапоги. Я испытывал какой-то стыд за мешок, за ее одежду и обувь, вдруг нас встретят однокурсники. Был тогда я совсем глупым, потом всю жизнь мне было не по себе за тот стыд.

С нового 1965 года я стал получать стипендию 20 рублей в месяц, мог позволить каждый день обедать в столовой. На день нам хватало по 60 копеек, если были запасы сахару. Утром и вечером мы пили чай с батоном за 13 копеек. Днем был полный обед в студенческой столовой за 30 – 35 копеек. Достаток у нас всех, проживающих в общежитии или на квартирах, был одинаков, большинство из нас приехали в город из деревни.

Сначала я жил на квартире у знакомых своей матери Беловых, на Садовой улице возле средней школы №4. Эти знакомые матери после Великой Отечественной войны переехали в Бежецк из деревни Климантино. Они жили на втором этаже двухэтажного кирпичного дома. Из рассказов хозяев я узнал о том, что до революции в этом доме находилась городская управа, а на крыше дома возвышалась пожарная каланча. После Октябрьской революции каланчу с крыши дома убрали и построили ее рядом с этим домом, во дворе его. В то время хозяин квартиры, в которой я жил, был начальником пожарной команды.

Перед ноябрьскими праздниками 1964 года хозяева стали вставлять зимние рамы и разбили одно стекло тонкими полосками. Ведро со стеклами поставили возле моей кровати. Утром я стал надевать брюки и проткнул стеклом ногу насквозь. Скорая помощь отвезла меня в больницу, где стекло вытащили. Потом еще целый месяц ходил в калоше с шерстяным носком.

После этого случая я перешел жить на другую квартиру по улице Новой, в конце Кашинской улицы, в противоположной стороне от дороги к нам. Там уже жил однокурсник Калугин Анатолий, с которым мы стали дружить. Дом, где мы жили, находился километрах в двух от техникума, нам приходилось туда и обратно ездить на автобусе. Это были дополнительные расходы в пределах полутора рублей в месяц для бедных студентов. На эти деньги можно было целую неделю обедать в студенческой столовой.

В феврале 1965 года мы с Калугиным (ставшим позднее известным художником) попросили наших однокурсников поговорить с хозяйкой, чтобы жить с ними вместе. Они жили вчетвером на улице Шишкова, бывшей Воздвиженской, возле церкви, что на площади Красной. Хозяйка впустила нас жить, мы вшестером прожили четыре месяца до конца первого курса, кто-то спал на раскладушках, а мы с Калугиным спали на полу. После окончания техникума Анатолий Калугин стал художником, женился на дочери известного пародиста Александра Иванова, жил в Москве.

На втором курсе нас всех шестерых поселили в общежитии возле кладбища. В нашу комнату с Калугиным подселили еще двух учащихся с третьего курса Владимира Молякова из Сонкова и Александра Морозова из Максатихинского района. У входа на кладбище стояли два двухэтажных дома, между которыми были ворота, до Октябрьской революции в этих домах жили монашки. На кладбище стояла церковь Спаса Нерукотворного образа, она была единственной действующей тогда во всем городе. Во время праздников мы из окна общежития наблюдали за крестным ходом вокруг кладбища, который проводили обычно поздно вечером или рано утром.

За водой ходили во двор к священнику, на дне его колодца были набросаны серебряные монеты. Местные жители с улицы Нечаева, бывшей Мещанской, в том числе и батюшка, у которого мы брали воду, говорили, что на площади перед этими двумя домами раньше стояла самая высокая в городе колокольня. После Октябрьской революции колокольню взорвали, а два дома, церковь и трехэтажный кирпичный приют для отставных священнослужителей оставили. При нас в этом кирпичном здании приюта находилась школа-интернат для слабовидящих детей. На спортивной площадке школы слепых мы по вечерам тренировались на турниках, играли в волейбол и футбол.

Когда мне исполнилось 16 лет, мать стала добиваться для меня паспорт. Сначала она ходила несколько раз к председателю колхоза, чтобы он дал справку для получения паспорта, хотя я никакого заявления о вступлении в колхоз не писал. Председатель сельсовета В. П. Ракитин говорил ей, что я автоматически становлюсь членом колхоза, но никакой справки ей председатель колхоза не дал. Она три раза ходила за десять километров в сельсовет, первые два раза председатель сельсовета Ракитин в справке ей отказал, заявив, что она должна ему представить справку, выданную из колхоза. Мать поехала в паспортный стол, поговорила с начальницей Галиной Ивановной Бардиной.

Та сказала, что никакой справки из колхоза не надо, так как я учусь в техникуме и заявления в колхоз не писал. Нужна только одна справка из сельсовета, она тут же позвонила Ракитину и сказала, что у него нет никаких оснований не давать справки. Мать вернулась домой радостной и счастливой. На второй же день помчалась в сельсовет, Ракитин говорил матери, что теперь она потеряет сыночка, что домой он уже не вернется. Получив справку, мать отвезла ее вместе с моим свидетельством о рождении в паспортный стол. Г.И.Бардина назначила день получения паспорта, договорились, что я приеду после обеда из Бежецка в Сонково на поезде. Когда я на выходные приехал домой, мать сказала, когда и где надо получить паспорт. Так я стал обладателем заветного документа, какого тогда у колхозников не было. Мои родители получили паспорта через 11 лет после меня, в 1976 году.

Последние полтора года учебы я жил в общежитии техникума, которое располагалось в трехэтажном доме на пересечении улиц Красноармейской, бывшей Постоялой, и Рыбинской. Жили в комнате на втором этаже, где было самое большое окно из трех частей. Через улицу Красноармейскую стоял трехэтажный дом из красного кирпича, где тогда размещалась школа №3, говорили, что до Октябрьской революции здесь была гостиница, которую выстроил купец А. Кузнецов.

Напротив нашего общежития на другой стороне Рыбинской улицы стоял двухэтажный дом. На первом этаже дома была студенческая столовая, на втором этаже – техникумовская библиотека. До революции это был дом купчихи Е. Сергеевой, она с семьей жила на втором этаже, а на первом находился их магазин. Через несколько домов от своего, на пересечении улиц Рыбинской и Спасской, Сергеева построила женскую богадельню. При нас там располагалась средняя школа №3, а позднее – Бежецкое педагогическое училище.

С первых дней обучения в техникуме я поставил перед собой цель – овладеть прочными знаниями, так как отличные школьные оценки этих глубоких знаний мне не дали. В первый месяцы учебы в техникуме я скатился до троек по математике, химии, физике и иностранному языку. Это грозило тем, что по итогам первого семестра мог бы не получить долгожданной стипендии.

Как тогда жить, как учиться, если в деревне небольшие деньги на трудодни тогда давали один раз в год? Я внимательно и старательно усваивал предметы на уроках, много занимался дома. Ходил домой к своим однокурсникам, которые жили в Бежецке, и занимался с ними. Занимался много, упорно и старательно, к новому 1965 году у меня оставались тройки по математике и химии, которую я так и смог усвоить. На итоговой контрольной работе по химии мне пришлось рисковать.

Я сидел на первой парте и мучился над заданиями. Понимая, что могу их не выполнить, достал свои конспекты, положил их, не скрывая, на парту, и стал списывать с них ответы. Подошла учительница, уперлась руками о нашу парту, практически о мою тетрадь, стала внимательно смотреть вдаль на других учеников. Видела ли она мои конспекты или нет, не знаю, но контрольную работу написал на четверку, которая позднее вошла в итоговую ведомость. Со второго семестра я стал получать стипендию в 20 рублей в месяц, а со средины второго курса оказался на Доске почета и не сходил с нее до окончания учебы в техникуме.

Математику нам преподавал легендарный в Бежецке человек Борис Иванович Белобородов. Он всегда был прилично одет в костюм с безрукавкой, белую рубашку с бабочкой. Его часто можно было встретить на улицах города, где он был одет в темно-серое пальто, на голове шляпа. Ходил с неизменной тросточкой в правой руке и со светло-коричневым кожаным портфелем в левой руке. При встрече с кем-либо из знакомых, он перекладывал трость в левую руку, правой приподнимал шляпу и кланялся.

У Бориса Ивановича была странная привычка. Во время ответа у доски кого-либо из учащихся, он оставлял на столе очки, шел в аудиторию, вставал за спиной одного из юношей. Просовывал руку ему под пиджак или рубашку на груди, шевелил пальцами и слушал отвечающего учащегося. Все привыкли к этому, и особой реакции не было, но однажды в классе раздался громкий хохот. Все стали оборачиваться и увидели, что рука Бориса Ивановича под кофточкой одной девушки, которая была в крайней степени смущения.

В ответ на смех Борис Иванович быстрым шагом вернулся к столу, надел очки, посмотрел на ту девушку, сильно смутился, покраснел, отпустил счастливого отвечающего студента на свое место, и стал объяснять нам новый материал. Было удивительно слышать от Бориса Ивановича обращение «коллеги» к нам, учащимся, больше никто из преподавателей к нам так не обращался.

Во время учебы в техникуме, как и потом в дальнейшей жизни, я применял метод «треугольника»: книга – голова – тетрадь. Я никогда не применял метод «прямой линии»: книга – тетрадь. Не переносил мысли из книги прямо в тетрадь, а делал все обдуманно. Не записывал в тетрадь правила, формулы или обоснования, пока не доходил до их сути своим умом. Нередко для этого мне приходилось переводить сложные научные термины на простой человеческий язык.

Позднее я понял для себя истину, что когда человек формулирует свою мысль не простыми словами, а запутанно и туманно, то он просто хочет запутать собеседника, обмануть его, или сам до конца не понимает того, о чем он говорит. Поэтому прежде, чем записать мысль в тетрадь или шпаргалку, я убеждался в том, что понял ее до конца. Если этого не происходило, вновь и вновь обращался к книгам, конспектам, сокурсникам или преподавателю. Учитывая, что к технике относился безразлично, изучение технических наук мне давалось тяжело.

Когда студенты ложились спать, общежитие успокаивалось, я прихватывал учебник, тетради, стул и садился в конце коридора у подоконника. До средины ночи полностью осваивал одну, уже пройденную тему по предмету «Сопротивление материалов» (сопромат). К концу его изучения хорошо знал практически все темы: упругость, растяжение, твердость и другие характеристики по большинству применяемых в машиностроении материалов.

Чтобы закрепить успехи в учебе, сделал свою первую шпаргалку именно по сопромату. Двойной лист из тетради в клетку сложил так, что образовалась маленькая книжечка из 32 листков. Прошил ее ниткой, и убористым мелким почерком записал туда основные формулы. К нитке привязал один конец тонкой резинки из конструктора. Второй конец резинки привязал к булавке, которую приколол вовнутрь левого рукава пиджака. Когда было нужно, я правой рукой доставал из рукава эту шпаргалку, зажимал ее в левой руке, списывал то, что надо. Потом разжимал кулак, и шпаргалка улетала в рукав.

Я использовал разные варианты крепления шпаргалки. Во время сдачи экзамена по предмету «Сельхозмашины» вставил исписанную мною книжечку между двумя шестернями модели веера, и с помощью паразитного колеса листал ее на нужную страницу. Когда преподаватель Н.М.Удальцов проходил мимо, я очень старательно изучал этот веер, поворачивая его кожухом к преподавателю. Николай Михайлович Удальцов был из Сонкова, не имея семьи, каждый день ездил на поезде домой и обратно, в Бежецке у него была комнатка в коммунальной квартире. Неповоротливый увалень с толстыми губами был добряком, учащиеся его любили.

Нередко за нитку, которой прошивалась книжечка, пришивал шпаргалку спереди к изнанке подола свитера, джемпера, пуловера или футболки. На коленях отворачивал подол, находил и записывал то, что мне было нужно, и снова прикрывал шпаргалку. Когда подходил преподаватель и смотрел под парту или на пол, куда нередко был устремлен мой взгляд, то ничего там не находил. Написание шпаргалок требует большого напряжения силы воли и ума. Нужно не только повторить весь материал, но и суметь выбрать из всей его массы самое основное и важное. Первый семестр закончил с одной тройкой по математике, но уже второй семестр первого курса окончил без единой тройки.

Мы учились шесть дней в неделю, выходной день был один в воскресенье, я на каждый выходной на поезде или автобусе ездил домой за продуктами. От станции Подобино до дома 12 километров, от остановки автобуса в Сулежском Борку – 7 километров. Меня охватывало сильное волнение с того момента, как сходил с поезда на землю. Домой шел быстро, чтобы выкроить лишние минуты общения с родными. Мне хотелось сразу побывать везде: в лесу, на речке, в поле, где работали родители. Но время дома неслось просто безудержно.

Начало сентября обычно было дождливым, от дома до поезда идти очень далеко. Увидев с высокой Душковской горы родную деревню, я прибавлял шаг, чтобы скорее оказаться в домашнем тепле и уюте, откуда-то появлялись силы. На другой день вставал утром под шум дождя в тепло родительского дома. Печь уже была истоплена, обарники – горячие, завтрак готов. До железнодорожной станции Подобино идти два часа, поезд проходил около двух часов дня, значит из дома надо выходить в двенадцать. Самые лучшие часы были с девяти до одиннадцати, пока мы завтракали и разговаривали обо всем: деревенской жизни и заботах, об учебе, о питании в городе.

Я всеми силами пытался оттянуть время выхода из теплого дома под холодные струи дождя. Потом надевал плащ «болонья», сверху макинтош с капюшоном. На ноги обувал резиновые или кирзовые сапоги, на плечи надевал рюкзак и выходил на улицу, как в бездну. В те годы плащи «болонья» вошли в моду, с 1963 года швейное объединение «Радуга» начала их выпускать, из-за отсутствия какого-либо элементарного выбора, они стали пользоваться большим спросом.

Каждый раз, когда я уезжал из дома, мать выходила провожать меня за деревню. Мы проходили на усадьбы, мать останавливалась в конце этих усадеб и долго-долго смотрела мне вслед. Я уже проходил целый километр, спускался к речке, потом поднимался в Душковскую гору и с горы видел, что мать все стояла и стояла в конце деревенских усадеб и смотрела из-под руки мне вслед. Я оборачивался, махал ей рукой, но из-за дальности она этого не видела.

В августе 1966 года нас, учащихся 3-го курса, направили в стройотряд на строительство детского сада в село Сукромны. Мы начали стройку с того, что копали траншеи под фундамент, закладывали их бутовым камнем и заливали фундаменты.

С сентября 1966 года в одной комнате вместе со мной по-прежнему жили еще пять человек: Орлов Виктор, Цепников Владимир, Калугин Анатолий, Осипов Володя и Белов Геннадий. Нам хотелось приодеться, купить рубашку, сшить брюки. Поэтому по ночам разгружали вагоны с дровами и углем на станции города. За ночь шесть человек зарабатывали по 6 рублей каждый. Иногда разгружали по вечерам машины в райпотребсоюзе, три человека зарабатывали по 3 рубля. Другого выхода не было, так как родители ежемесячную зарплату в колхозе начали получать только с 1 июля 1966 года, но расходов было много. Родители хотели накопить денег на одежду, велосипеды, телевизор и стиральную машину, чтобы не отстать от людей, относя деньги на сберкнижку.

В сентябре 1966 года наш курс машиностроительного техникума направили на уборку льна в деревню Красное Раменье. (Красным раменьем раньше называли окраину соснового или елового леса, а черным раменьем – окраину лиственного леса из березы, осины и ольхи – А.Г.). Я работал на льномолотилке, работать в рукавицах было неудобно и небезопасно, ее вместе с рукой могло затянуть между валками. Подавая снопы льна в агрегат без рукавиц, я уколол средний палец правой руки. Палец начал нарывать, через три дня пришлось идти шесть километров через болото в деревню Житищи. Там мне палец разрезали, очистили от гноя, обработали и забинтовали. Я купил в магазине два арбуза и в сетчатой авоське принес их сокурсникам.

Через два дня мне нужно было идти на перевязку. Ребята собрали деньги и попросили взять с собой рюкзак, чтобы купить больше арбузов. Подсчитали, что денег хватит на 30 кг арбузов, одному нести их тяжело, сопровождать меня добровольно вызвался Большаков Юрий из Вышнего Волочка.