Большой круг жизни

Летний день в деревне

«На ноги мальчишка встанет,

повзрослеет, возмужает,

станет сын могучим мужем».

(«Калевала», песнь 31, стр. 373)

28 июля 1961 года я проснулся, как обычно, от петушиного крика. Времени было шесть часов утра, мать и отчим были на колхозном покосе, я оставался в доме один, пятилетний брат был у своей бабушки Фени – матери отчима. Проснувшись, я сбегал «по-маленькому» на двор, успел сосчитать до девяноста, пока все сделал. Умылся под чугунным умывальником в чулане.

Чулан был очень маленьким, примерно два на два метра. Одно окно на улицу, напротив окна – устье русской печи. Ее отчим сложил на второй год, как пришел в дом. Сделал, как положено, чтобы шесток был на уровне подоконника, и свет от окна падал до задней стенки печи. Печь была большая и теплая, из устья дышало жаром. Значит, мать уже до покоса успела ее истопить, как она говорила «на скорую руку», чтобы поставить туда обед.

Раньше, до прихода отчима, была другая печка с каржиной. Каржина служила лазом в подполье. Зимой на ней можно было спать, прижавшись спиной к теплому боку печки. Печка от старости стала дымить и плохо греть. В 1955 году отчим сложил новую печку, уже без каржины. Лаз в подпол был сделан у входной двери за печкой. На лавках в чулане стояли ведра с водой, в самодельном шкафу хранилась посуда. Наверху с обеих сторон шли широкие полки – palca, ниже их – поменьше полицы (palcazet) для посуды из 2—4 полок, соединенных боковыми стенками с продольными рейками, чтобы посуда не падала. Посуду на полицы ставили под углом к продольным рейкам для просушки. Широкие полки шли от передней стены до печки.

Быстро умывшись, я взял с полки граненый стакан зеленого цвета, достал каравай хлеба, принес их из чулана в избу на стол. Сбегал в сени, где стоял плетеный из драни шкаф-молочник sudnicca (судничча). Туда родители ставили молоко, чтобы оно не так быстро скисало, холодильников тогда не было. Я отрезал два ломтя хлеба, прижимая каравай к груди, как это делали мать и отчим. Посолил хлеб и стал запивать его молоком.

На все ушло не больше десяти минут. Взял новую большую корзинку, сплетенную отчимом этой весной, и пошел в лес за грибами. Закрыл дверь в дом, вставив в замочную петлю прутик. Это означало, что в доме никого нет, туда ходить незачем. Замок на дверь обычно вешали только тогда, когда уезжали в гости на два-три дня и никого дома не оставалось. Ключ тогда отдавали соседке, которая ухаживала за нашей скотиной. В те времена в деревне чужого ничего не брали, а если что находили, всегда отдавали хозяину, не жалея времени на поиски владельца.

Деревня шла в два посада, по шестнадцать домов на каждом посаде. Вдоль деревни летом можно было идти хоть по пыльной дороге, хоть по тропинкам вдоль домов. Это весной и осенью деревенскую улицу так развозило грязью, что пробираться возле домов красного посада можно было, лишь держась двумя руками за частокол палисадников. На северном посаде почему-то палисадников не обустраивали, там вдоль домов проходила хорошая твердая тропинка. Весной и осенью на лошадях ездили по усадьбам вдоль огородов. Я обернулся на свой дом и зашагал по деревенской улице.

Огороды за каждым домом обнесены жердями с ольховым частоколом, они каждый год ремонтировались. Посреди улицы шла дорога с колеями от колес, на улицах деревень весной и осенью – вязкая грязь, без сапог не пройти, летом дорога пыльная. В заулках зеленая травка – гусиные лапки да куриная слепота. Дома в деревнях серые по цвету, все бревна дома и драночные крыши напоминали эту уличную грязь.

Наш дом стоял в центре деревни на самом высоком месте. Вспомнил, как в 1957—1958 годах за весну и осень успевали общиной построить по три-четыре новых дома – Нетрусовых, Майоровых, Ивановых, Фомичевых, Семеновых, Базловых, Быстровых. При строительстве домов карелы гвозди не применяли, почти все соединения были с помощью деревянных нагелей, которые забивались деревянной киянкой или кувалдой. Дома, построенные с помощью топора и нагелей, покрытые осиновыми досками или дранкой, служили хозяевам до 100 лет, а то и более.

Денег друг у друга не брали, их просто в деревне не было. После окончания постройки одного дома, два-три дня пили у хозяина самогон и пиво, потом начинали строить дом у другого хозяина. Наш дом подрубали весной 1958 года, по вечерам угощали мужиков пивом да кормили обедом и ужином. Крыши новых домов белели свежей дранкой, станок для ее изготовления стоял за деревней возле выгона, на пути в ельник.

Я тогда еще не задумывался о том, что домов у человека за жизнь может быть несколько. Но самый светлый, самый лучший тот дом, в котором провел свое детство. Я тогда не мог знать и даже предполагать, что это были последние построенные семь домов за триста лет существования деревни. Больше в ней дома уже не строились, а построенные были разобраны на дрова и бани через 40 лет, и куда-то увезены.

Вблизи деревни начинался выгон, весь поросший мелкой травой. По нему утром и вечером прогоняли скот в лес, потом обратно, когда поля были еще заняты зерновыми, льном, клевером и сенокосами. После их уборки коров и овец выгоняли на стерню и отаву. В обед доярки ходили доить коров на опушку леса. Здесь, в выгоне, на зеленой траве, мы оборудовали футбольное поле.

Перед выгоном, вблизи бывшей часовни, стояла общественная пилорама, в любой свободный день, кому это было нужно, могли собрать братьев, родственников, навезти бревен и начать пилить их на доски или байдак. Один пильщик поднимался по лестнице наверх, вставал ногами на доски, а второй стоял внизу.

Нужно отметить, что продольные пилы у карел были давно с XVII века, а вот поперечные появились лишь к концу XIX века, до этого деревья валили топорами. И дома строили только при помощи топора, поперечные пилы не применяли. Топор не только обтесывает бревно, но и сохраняет его крепость, заглаживая волокна, а пила нарушает структуры волокон дерева, ослабляя его.

Пока я шел к лесу, навстречу никто не попадался и не догонял, до леса было меньше полукилометра. Я любил этот ельник с детства, лет с пяти. В 1954 году, когда отчима еще не было, мы с матерью жили очень бедно, мать просила меня сходить в лес и собрать хоть каких-нибудь грибов. Я с пяти лет один ходил и набирал разных сыроежек, серушек, волнушек, опят. Мать солила грибы на зиму.

Она мне внушала, чтобы я не боялся леса, ориентировался по солнышку и домой всегда шел на него. Позднее отчим учил меня, что если нет солнца, то надо смотреть на елки, у них больше сучьев с южной стороны, смотреть на пни, где кольца шире с южной стороны. В крайнем случае, никогда не перелезать огород, а идти вдоль него до дороги или до поля.

Лес спасал меня каждый год от уколов и прививок. Завидев приближающуюся к деревне фельдшерицу, я убегал в лес и не выходил оттуда до тех пор, пока не видел с высокого дерева, что она ушла из деревни. Мать выходила на край деревни, кричала, звала меня, я ее слышал, но не откликался, пока в деревне была фельдшерица.

Ельник был в форме треугольника вершиной к выгону. От деревни до леса был сделан выгон для скота. Сам лес, длиной около двух километров и шириной в его глубине тоже до двух километров, был огражден изгородью, которая называлась по-карельски «aida». На опушке ельника широкой полосой рос можжевельник, из него плели обручи на шайки, из корней – корзины. Им обрабатывали все шайки и бочки перед засолкой огурцов и грибов. Им окуривали корову после отела и перед выгоном на пастбище.

Со второй половины апреля всю первую половину мая каждый год крестьяне ходили «по огороды» ремонтировать их. Приносили с собой много первых весенних грибов – сморчков и строчков.

Сегодня я шел за белыми, знал, что идет первый хороший слой белых, и шел уже не первый раз. Мать говорила: «Ты не бегай по лесу, ищи грибы внимательно. Грибы ведь не бегают, они стоят на месте и ждут тебя». Я хорошо знал свои места, которые не подводили. Замечал, что утром, когда у меня хорошее настроение, ветки елок мягкие, не колются и ласково отгибаются от лица.

Под многими из них на земле росли белые. Когда кто-то портил настроение, и лес как бы ощетинивался, пытаясь уколоть ухо, глаз или подложить бревно, чтобы споткнулся. Я пришел на первое его место, которое все называли «на краю». Взрослые, да и многие мальчишки уходили сразу вглубь леса, это место пропускали, но я знал, что это делают они зря.

Роса еще не сошла, небольшие лесные поляны заполняли запахи хвои, грибов и земляники. Я медленно обходил кочки со мхом, пытаясь обнаружить маленькое белое или коричневое пятно шляпки гриба. Ставил корзинку, обхватывал руками этот гриб, приминая мох, аккуратно срезал под самый корень складным ножом, который всегда носил с собой. Затем опускался на колени и руками начинал мять мох на кочках, приподнимать ветки деревьев, проползая вокруг каждого дерева.

Обычно на одном месте находил десяток – полтора крепких, ядреных, замечательных белых грибов. После этого шел на другое место «у болота», обходил это болото, используя проверенный свой способ поиска грибов, находя еще десятка два – три белых. Потом шел «на клин», потом «к прудику», потом на развилку трех дорог, потом «за низину». Набирал полную корзину белых грибов, это обычно 200 – 250 штук. Пристегивал к корзине свой брючной ремень и нес ее, перекинув ремень через плечо. Белые грибы, в отличие от всех других, мы всегда считали на штуки.

На поиск и сбор грибов у меня уходило 1,5 – 2 часа, времени было еще немного, около восьми часов утра, поэтому я не шел сразу домой, а направлялся к шалашу пастуха Морева дяди Вани, который всегда ходил босиком до снега. Дядя Ваня из соседней деревни Душково пас в нашей деревне лошадей, которых было около тридцати. Он приходил в лес вечером, когда лошадей после работы загоняли в выгон, а уходил домой утром, когда в лесу были люди. Я знал, что дядя Ваня раньше восьми часов утра не уйдет из леса и заходил к нему. Тот снова удивлялся, что я набрал так много грибов, рассказывал, как он провел ночь.

Когда он с колотушкой в руках делал обходы, видел лосей, зайцев, тетеревов, рябчиков. Дядя Ваня рассказал, что утро выдалось очень тревожное. Ночью из Сулежского леса в ельник пришли волки. Встревоженные лошади с жеребятами выбежали на опушку леса и сгруппировались недалеко от выгона. Он с кнутом в руках пошел посмотреть, что происходит. Лошади кругами стали бегать вокруг него так, что он вместе с жеребятами оказался в центре табуна.

Из леса выскочили волки, их было около десятка во главе с большим и сильным вожаком. Лошади как по команде повернулись головами к центру табуна, где были жеребята вместе с пастухом, и стали яростно отбиваться от волков копытами. Некоторым волкам досталось по мордам и бокам. Они не смогли проникнуть к жеребятам в центр табуна, и были вынуждены ретироваться восвояси через «Тропан-Кохта» в Сулежский лес. На прощанье дядя Ваня несколько раз с громким звуком хлестнул кнутом, вслед уходящим волкам.

О встрече с лесными обитателями он умело и подробно рассказывал. Я откладывал ему десятка два белых грибов на суп, а дядя Ваня дарил мне свирельку из бузины или ивовую палочку с красиво вырезанной кожурой. В этот раз он подарил очередную изящную корзиночку для ягод. Мы поговорили с полчаса, дядя Ваня угостил чаем с дымком, заваренным зверобоем, мятой, иван-чаем и другими травами, и мы пошли вместе по домам.

Я пошел не деревенской улицей, а усадьбами, чтобы завистники не слишком зарились на добычу. Подходя к своей усадьбе, увидел, что мать и отчим уже вернулись с колхозного покоса и, как они говорили, «уповодочками» по одному часу каждое утро, косили свою усадьбу.

«Уповодок» – это старое слово, которое идет с той поры, когда еще не было часов. Оно означает время от еды до еды, зимой три уповодка, летом – четыре. Первый уповодок летом считался от восхода солнца до завтрака, или от 4 до 8 часов, второй – от завтрака до обеда, или с 8 до 12 часов. Третий уповодок от 12 до 16 часов и четвертый от 16 до 21 часа.

Примерный распорядок дня моих родителей во время сенокоса был следующим. Вставали в 4 часа утра, задавали корм скотине, доили корову, топили русскую печь и готовили в ней обед. В нее ставили щи, каши, яичные и грибные запеканки, молоко. А пока печь дотапливалась, пекли в ней оладьи или булочки из серой муки – обарники.

В 5 часов выходили на покос и косили до 10 часов, потом до 11 часов работали на своей усадьбе: косили, разбрасывали копна или переворачивали сено. С 11 до 12 часов был то ли поздний завтрак, то ли полдник, при этом обязательно на столе был вскипевший самовар. С 12 до 14 часов дойка коров и домашние дела, а в это время подростки и старушки шли сушить колхозное сено. С 14 до 16 часов – обед, с 16 часов – возка сена в сараи, работа продолжалась до 19—20 часов. После работы был уход за домашними животными, дойка коров и ужин. Взрослые в 22 часа ложились спать, а молодежь шла гулять за околицу деревни.

Я поставил корзину с грибами в своем огороде под яблоней, вышел на усадьбу и стал руками разносить сено из копен, скошенное позавчера. Потом взял стоящие у изгороди грабли и стал шевелить вчера скошенное сено.

Мать с отчимом были ниже, за картофельным участком. Они видели, что делает сын, но никто никому ничего не говорил, жалко было времени. Сделав дело, я подошел к родителям, мать спросила, удачно ли сходил в лес, велела ставить самовар, они полчасика еще покосят. Броды на покосе были пройдены накануне.

Прежде, чем косить траву на своей усадьбе, отчим приглашал туда соседей с обеих сторон. На границе, обозначенной большим камнем, он ставил вешку – высокий шест, возле него вставал сосед. Потом отчим проходил в конец усадьбы, находил в траве пограничный камень, ставил там вторую вешку, возле нее вставал второй сосед. Отчим шел по траве, ставя одну ногу перед другой, и внимательно глядя на вешку. Соседи наблюдали за идущим, чтобы он не сбился ни влево, ни вправо. Если брод в траве все-таки получался кривой, то один из соседей, повторно делал его. Таким же способом проходили брод и с другой стороны усадьбы. Брод проводили ранним утром во время обильной росы, чтобы его было хорошо видно.

Я зашел в свой огород, подошел к сосне, которую принес из леса и посадил этой весной. Однажды в мае бродил по лесу в поисках сморчков и строчков и увидел пятилетнюю сосну, она была единственной среди елок. Я заметил место, вернулся домой, взял заступ, выкопал сосну в лесу и посадил у задней стороны огорода. Каждое утро наблюдал, все ли нормально, если не было дождей, поливал ее.

По-видимому, это не случайность, если потом через пять лет встретил девушку, символ которой «сосна», и счастливо прожил с ней всю свою жизнь. Эта сосна может называться мемориальным деревом не только нашей усадьбы, но и всей деревни Петряйцево, как и сохранившийся дуб в Слепневе. В мае 2021 года, когда я завершаю писать эту книгу, сосне исполнилось 65 лет, и 60 лет со времени ее посадки на нашей усадьбе.

А в то утро я пришел с усадьбы домой, оставил корзину с грибами в сенях, начал ставить самовар. Налил из ведра воды, заложил в трубу угли из тушилки. Ножом из сухого полена нащипал щепы, зажег ее, вставил в самовар, поставил трубу. Пока самовар закипал, почистил грибы, разложив по решетам. В одном решете были грибы постарше, которые мать будет сушить на печке, разослав там газеты. В другом решете были средние белые, которые будут жарить, а в третьем поменьше, которые пойдут на суп и яичницу.

Мать с отчимом вернулись около 10 часов утра. Мать начала ставить на стол завтрак, а отчим пошел поить теленка, который был привязан наклину, то есть на участке земли, который был нам дан из-за нехватки размера усадьбы в сорок соток.

На стол были выставлены из русской печки: пшеничная каша с румяной корочкой в чугунке, яичница со вчерашними белыми грибами тоже в чугунке, земляника со сливками, утром испеченные в печи на железных листах булки – обарники. На стол был водружен самовар. Вернулся отчим и отрезал хлеба, также прижав каравай к груди. Хлеб обычно мать пекла один раз в четыре-пять дней, до десяти караваев. Хлеба шло много, им баловали иногда корову, теленка и лошадь, посолив солью.

Сначала поели, потом стали пить чай. В стаканы наливали густую заварку и кипяток из самовара. Заварочный чайник постоянно стоял на камфорке самовара. Чай пили с блюдечек, наливая из стаканов, слегка дуя на него, положив в рот кусочек колотого сахара. В сахарнице вместе с 2—3 кусками сахара лежали небольшие щипцы. Ими от куска откалывали маленькие кусочки сахара, и с ними пили по 5—6 стаканов чая.

Завтрак продолжался не менее часа, в 11 часов мать с отчимом ложились отдыхать на час – полтора. Мы с мальчишками, девчонками и старушками шли шевелить (переворачивать) позавчерашнее и вчерашнее колхозное сено, на обратном пути я пошевелил сено и на своей усадьбе. Домой пришел около часа дня. Мать ушла доить корову возле скотного двора, на так называемый «белый двор». Отчим в это время отбивал косы как свои, так и принесенные почти с третьей части деревни.

Мы с мальчишками побежал купаться на речку Оносиха, где было два глубоких омута. Один из них, где мы постоянно плавали, почему-то называли «Киомут», а второй, где ополаскивались – «Парник». Речка Оносиха начиналась от родников на границе нашего ельника и леса с таким же названием «Оносиха». Возле дороги на Грудино в нее впадал ручей, вытекающий из родников Душковского ельника.

В омуте на другой речке Теплинка купались очень редко, там было мелко. Когда в 1962 году на его берегу построили общественную баню, речку перегородили запрудой, воды стало больше. Но купаться по-прежнему ходили редко, так как ноги увязали в слое ила, и вода быстро мутилась.

Если бы не деревенские заботы, на реке можно проводить, хоть весь день, так весело здесь было. Когда мы были маленькими и не умели плавать, брали с собой наволочки. Надували их воздухом, дважды обернувшись вокруг себя, клали под голову и так плавали. Лет с 8—9 плавали уже без наволочек, учились плавать, ныряя. Нырнув и проплыв какое-то расстояние под водой, поднимали голову и продолжали плыть, сколько могли. И сегодня на реке, в двух ее омутах, было человек около двадцати ребятни.

Но до обеда надо было последний раз этим летом успеть сбегать в лес за земляникой, потом нужно будет собирать малину. В нашей деревне по установившейся традиции взрослые разрешали нам, мальчишкам и девчонкам, собирать ягоды, когда они полностью созреют. Землянику и чернику собирали с 12 июля, малину – с 25 июля, бруснику – с 25 августа, клюкву – с 10 сентября. Обычно эти сроки придерживались все, правда клюква у нас расти перестала из-за мелиорации полей и осушения болот.

Я купался не больше часа, и в два часа также один пошел с корзинкой дяди Вани в лес собирать землянику. Этот лес назывался «Тропан-Кохта», то есть место, где много тропинок. Тропинки эти наделали лоси. В этом лесу разрешалось пилить деревья – осину, ольху и березу на дрова. Вокруг оставшихся пней, особенно березовых, в траве было много земляники. Мне требовалось немногим более часа, чтобы набрать с литровую банку земляники. В ельнике тоже была земляника, но там ее было меньше. Крестьяне еще по-старинному обычаю в ельнике пней не оставляли. Свалив дерево на строительство дома или двора, мужики все ветки и верхушки привозили в деревню на дрова, а парни – их сыновья корчевали пни вместе с корнями, кололи их на две или четыре части и отвозили пни на единственную оставшуюся ригу. Там ими топили большую печь для просушки льнотресты.

Я прошел мимо последней оставшейся риги Паскина дяди Васи, она была на пригорке в полукилометре от деревни. Печки там уже не было года три, туда свозили сено, как и в сараи. Домой вернулся около четырех часов дня, дома готовились к обеду. Из самодельного посудного шкафа, который стоял в зимней избе, отчим доставал и расставлял посуду. Мать возилась в чулане, доставая из печки чугуны и чугунки. На первое были густые дымящиеся щи из квашенной прошлогодней капусты с мясом – говядиной.

Когда осенью резали теленка, то оставляли в кладовке висеть четверть туши, из которой готовили еду зимой. Остальное мясо солили в деревянные шайки. Одну шайку оставляли на конец зимы и весну в кладовке, а вторую ставили на хранение в подполье. Это уже позднее мать солила мясо в трехлитровые банки, а тогда мясо еще солили в шайки. В них же солили огурцы и грибы, капусту тоже квасили в деревянные шайки.

На второе была тушеная в печке картошка с мясом. К ней были поданы соленые огурцы и грибы. Хотя прошел почти год со времени их засолки, но были они крепки, ядрены и вкусны. На керосинке мать успела пожарить белых грибов, которых ели после тушеной картошки. Из печки она достала топленое молоко. Не успели его допить, как бригадир Нетрусов стал звонить в подвешенный на березу рельс.

Это означало, что пора запрягать лошадей и возить в сарай позавчерашнее сено. В начале шестого часа мужики с бабами и девушками выехали в поле возить сено. Парни пошли к сараям, чтобы складывать привезенное сено. Мальчишки и девчонки тоже разбрелись по сараям, чтобы трамбовать сено и укладывать его, заполняя углы и пустоты.

Жаркая пыльная работа продолжалась до девяти часов вечера. Затем мальчишки дружно побежали купаться на реку Теплинку. Когда я вернулся домой, мать уже доила корову, отчим привел теленка, загнал в хлев овец и готовился ко сну, покуривая на крыльце.

Дверь из сеней на ночь запирали на деревянный засов, продетый в толстые скобы. Так закрывали двери, ворота и калитку со двора во всей деревне. В десять часов вечера все легли спать, чтобы встать полчетвертого утра, а в четыре выйти на покос. Я тоже лег спать, завтра в шесть часов утра снова встану, и буду проводить день по своему расписанию, завтра днем первый раз в это лето пойду за малиной. Наступила ночь, деревня затихла, даже петухи замолчали. В домах не единого огонька, и трудно одинокому путнику с дороги разглядеть деревню, лишь на фоне неба, присев на корточки.

Это у взрослых день короткий: утром – «здравствуй», а вечером – «до завтра». У ребенка день очень долог, за день он проживает целую маленькую жизнь. В этот день 28 июля у отчима был день рождения. Стояли жаркие солнечные дни, которые позволяли заготовить на зиму больше сена. Поэтому отмечать день рождения решили тогда, когда пойдут дожди. Ведь в деревне летом живут и работают не по рабочим дням и выходным, а каждый погожий день, от зари до зари. Отдыхать можно было не в воскресенье, а когда идет дождь. Человек осознанно чувствовал и относил себя к частице природы, где больше естественности и нет надуманных искусственных правил.

Гроза

«Улетай на небо, ветер,

поднимись повыше, к тучам,

к роду-племени родному,

к челяди своей, семейству!»

(«Калевала», песнь 42, стр. 479)

Почему-то я помню свою первую грозу, которая прошла летом 1952 года, хотя мне было тогда всего три года. Как раз в Петров день 12 июля 1952 года над деревней пронесся ураган, была страшная гроза. Мать оставила меня, трехлетнего, в сенях на матрасе, набитом сеном, одного, а сама убежала вместе с другими колхозниками тушить телятник, который загорелся от молнии. Спасти помещение и телят не удалось. Я помню темноту, треск, удары грома, яркие вспышки молний, сильно испугался и плакал.

Потом в деревне долго обсуждали этот пожар, связывали его с разрушением часовни. Рассказывали передававшуюся из уст в уста легенду, как в 1690 году после пожара была построена часовня на берегу пруда. Ее несколько раз перестраивали, разрушили летом 1951 года, бревна пустили для строительства колхозного склада. А через год, в июле 1952 г., над деревней и прошел тот страшный ураган, он обрушился не на дома жителей, как было в 1690 году, а на колхозные постройки. От молнии загорелись скотный двор и телятник. Пока спасали и выводили упиравшихся коров, многих телят спасти не удалось. Спаслись только те, которые сами выбежали со двора.

После урагана старушки подходили к тому месту на берегу пруда, где была часовня и молились, чтобы не случались пожары, просили у Бога помощи. Это был первый и последний пожар в нашей деревне до ее кончины, от пожаров никто не пострадал.

Во время грозы мы с матерью, когда еще жили вдвоем без отчима, всегда выходили на крыльцо и переговаривались с соседкой Калачевой тетей Машей из-за дощатых переборок крыльца, не видя друг друга. Однажды тетя Маша на крыльцо не вышла. Обеспокоенная мать после грозы пошла к соседке, тетя Маша сказала, что дома была одна без сына и дочери, сильно испугалась и пряталась от грозы в шкафу.

С ней были связаны и другие курьезные случаи. Однажды ее сын Володя на стене приклеил картину молотобойца во весь рост. Тетя Маша как обычно спала на печке. В четыре часа бригадир Нетрусов под ее окном крикнул: «Выходи на покос!» Спросонок, услышав крик и увидев картину мужика во всю стену, тетя Маша сильно испугалась и упала с печки.