Большой круг жизни

Что-то горячее и тревожное поднялось в моей груди. Я сказал Зине, что это будет последний раз, я отлучу учителя от нее. Она спросила, как я это сделаю, ответил, что знаю как. Сразу после этого танца я ушел домой, чтобы больше никого сегодня не видеть. Этот судьбоносный танец я запомнил на всю жизнь.

Целую неделю думал о том, как быть дальше, что делать. Идти к ней в дом, сойдя с поезда, и прошагав пять километров, я не мог, так как сам испортил начавшиеся добрые с нею отношения. В субботу поехал домой не на поезде, а опять другим путем на краснохолмском автобусе, потом пешком прошел через Ханино, Слепнево и Поцеп, чтобы вечером успеть в кино и на танцы.

В клуб пришел рано, до кино оставалось полчаса. Весь был какой-то взволнованный, красный, нервный, все доставал из кармана и убирал обратно складной перочинный нож. Это заметила киномеханик Зубова Римма, попросила у меня нож, чтобы зачистить клеммы. Она что-то поделала этим ножом и убрала его в ящик стола. Я стал просить, чтобы она вернула мне нож. Римма сказала, что он ей еще пригодится сегодня, а мне незачем. Я ответил, что надо отучить одного хахаля от одной девушки. Римма сказала, что тем более не отдаст мне нож.

Я вышел на улицу, подошел к соседнему огороду, где сломал кол потолще. С этим колом, опираясь на него, как на посох, пошел по улице, в конце деревни стал ждать. Увидел, что они приближаются, идут, держа друг друга за руки. Я загородил им тропинку, сказал Зине, чтобы она шла вперед, а с ним надо поговорить. И вот стояли мы друг перед другом – взрослый сильный учитель школы и щуплый худой подросток – студент техникума.

Я сказал учителю, чтобы с этого момента он не смел больше, подходить близко к девушке, иначе этот кол начнет гулять по его телу. Тут что-то произошло, но учитель испугался, не заходя в клуб, повернулся и пошел в деревню Гремячиха, где он снимал квартиру. Уже взрослый и опытный, он понимал, что парни во время первой влюбленности становятся яростными, шутить с ними нельзя. Или просто не стал связываться с малолеткой, чтобы не давать повода для дурной славы о себе среди деревенских жителей.

Придя в клуб, во время киносеанса я сел рядом с девушкой, и первый раз в жизни взял ее за руку и не отпускал ее. С момента нашей первой встречи прошло уже больше пяти месяцев, все это время в наших душах зрело большое чувство. Она смотрела кино, а я все смотрел на нее, смотрел по-новому, запоминая черты ее лица. Она была немного поменьше меня, худенькая с осиной талией. Волосы русые, челка прикрывала родимое пятно на ее лбу. Нос курносый, немного задиристый, губы небольшие, но полноватые, глаза серые.

Потом мы танцевали, и никто нас не мог разлучить. После танцев я пошел ее провожать, дорогой мы не могли наговориться друг с другом. Говорили друг другу, что теперь будем дружить, и никто из нас никуда не будет пропадать. Даже нечаянное прикосновение к ее руке сначала приводило меня в трепет, я весь терялся, краснел, смущался. Потом мы долго-долго стояли возле ее дома, молча, слушая свое прерывистое дыхание. Я несмело взял ее руку и слегка пожал ее, она ответила взаимностью, я взял вторую ее руку. Я тогда еще не знал, что все влюбленные юноши отличаются робостью, а девушки – смелостью.

Она со мной не кокетничала, а я никогда не принимал перед ней небрежной позы, не позволял никакие непристойные жесты. Я понимал, что девушка шла «постоять» на свидании с тем парнем, который ей нравился. У нее был ясный открытый взгляд и красивая улыбка. У меня не было той мужской смелости, которая способна поймать момент, чтобы во время порыва страстно обнять, расцеловать и расположить к себе девушку. Да и за всю последующую жизнь такая смелость у меня появлялась лишь в отношении одной-единственной женщины – своей жены.

До этого времени Зина жила своей жизнью, где не было меня. Но после этой встречи мы с трудом дожидались субботы. Нас объединило то, что обое были сиротами, но поняли, почувствовали богатую душу друг друга. Нам с молоком матери внушили народную мудрость: «Раз жениться – век жить». На вид я был некрасив, но понимал, что по характеру все больше и больше нравился ей. Я приезжал домой на автобусе, семь километров шел пешком. Быстро ужинал, переодевался и шел в клуб. Она приходила туда вместе с деревенскими мальчишками и девчонками. В воскресенье на поезде я возвращался в город.

Однажды Зина пожаловалась мне, что учитель немецкого языка грозит ей и даже один раз дал пощечину. В следующую субботу я, проходя с поезда по селу Карело-Кошево, случайно встретился с этим учителем, который шел в магазин, встал у него на пути. Я был мирным, спокойным парнем, до того времени ни с кем не подрался. Но, увидав учителя, я разволновался, достал из кармана брюк складной нож, раскрыл его и, держа в опущенной руке, сказал, что если хоть еще раз он нагрубит моей девушке, я ему этим ножом истыкаю весь зад, что не присядет и не приляжет. После сказанного, не дожидаясь его ответа, гордо пошел дальше по дороге домой.

После этого случая друг Николай в разговоре передал мне еще раз просьбу учителя немецкого языка, чтобы я отошел в сторону. На этот раз я ему прямо и честно сказал, что Зина мне нравится, я буду к ней ходить, пока она сама не откажется встречаться со мной.

Наступил апрель 1967 года, ах, какая это была весна! Это была самая лучшая весна в моей жизни! Я постоянно никак не мог дождаться окончания недели и очередной субботы. Чем чаще я виделся с Зиной, чем больше с ней разговаривал и узнавал её, тем все больше и больше находил в ней достоинств. Меня пленили её простота, непосредственность, не по годам житейская мудрость и хозяйственность, её практичный ум, речь, голос, не говоря о красоте лица, волос, фигуры и вдумчивых глаз.

В комнате общежития нас было шесть студентов. По вечерам, некоторые из них начинали рассказывать о своих похождениях и своих победах над девушками. Я просил их замолчать и держать при себе то, о чем вслух говорить не надо. Говорил, что легкие победы над девушками никакой радости в жизни не приносят. Если меня не слушали, я брал книгу, выходил в коридор, садился на подоконник и читал ее.

Нечасто, но бывало, что вечером ребята собирались, чтобы выпить портвейна или другого красного вина. Особенно после удачной ночи по выгрузке вагонов с углем или дровами. Я ложился на свою кровать, отворачивался к стенке, в выпивках участия не принимал. Они звали меня, тормошили, но я заявлял им категорическое «нет».

После занятий в субботу, сломя голову, бежал по городу три километра на железнодорожный вокзал, рядом с которым была автостанция, чтобы успеть на автобус. Выйдя из автобуса в чистом поле между Сулежским Борком и Борисковым, мчался прямиком по растаявшим полям и снежным балочкам, укорачивая себе путь домой. Немного отдохнув, мчался за четыре километра в клуб на свидание с Зиной.

Чтобы я по ночам не ходил от нее расстояние в семь километров, чтобы можно дольше быть друг с другом, Зина перебралась жить в учительский дом к подруге-учительнице в село Карело-Кошево, где была школа. От этого села до дома мне нужно было идти всего три километра.

Первый раз я поцеловал Зину 2 мая 1967 года. Это был первый поцелуй в моей жизни, он хорошо запомнился. После танцев мы пришли к учительскому дому, сели на упавшую березу. В тот год весна была ранней, на черемухе уже начинали распускаться листья, наполняя воздух окрест дурманящим горьковатым запахом. Над нашей головой в зарослях черемух заливисто пели голосистые соловьи.

Я правой рукой держал ладошку ее левой руки. Через некоторое время перехватил ее ладонь в левую руку, а правой обнял ее за плечи. Она покорно наклонила голову к моему плечу. Я повернулся к ней и неожиданно для себя поцеловал ее в щеку. Она сказала, что никого еще не целовала, кроме трехлетнего двоюродного братишки. И показала, как она его целует, чуть прикоснувшись к моим губам. У меня внутри все поднялось, затрепетало, горячая волна прошлась по телу от головы вниз и тяжело остановилась внизу живота. Я обнял ее двумя руками, впился губами в ее губы и долго не отпускал, пока хватило дыхания.

Смутившись оба, мы некоторое время сидели молча, потом снова говорили и снова целовались. Это был один из самых красивых, самых ярких, самых памятных вечеров в моей жизни. Нас повенчала душистая черемуха под трели соловья. Мы с Зиной находились в том возрасте и состоянии, когда наша любовь была бесхитростна, мечтательна и бескорыстна. Мы с ней мечтали о том, чтобы любовь оставалась такой на всю нашу совместную жизнь. Поздно ночью я проводил ее в учительский дом и пошел, нет, не пошел, а полетел домой, как на крыльях.

В тот май мне исполнялось 18 лет, родители начали усиленно готовиться к этой дате. Варили пиво, варили студень, закупали в магазине вино и продукты, к тому времени деньги в колхозе платили уже каждый месяц. Также тратили зимние деньги, оставшиеся от продажи в Ленинграде мяса и лука. Основные продукты были заготовлены дома – соленые огурцы, соленые и сушеные грибы, мясо, овощи. На день рождения я пригласил Зину, своих друзей, молодых учителей школы, всего человек двадцать.

С утра пошел на Высочку, наломал целую охапку цветущей черемухи. Ее поставили в глиняных кринках на столах, весь дом был заполнен запахом черемухи. На стол выставили зимние запасы: соленые грибы и огурцы, солянку из сушеных грибов, мясную тушенку, холодец, винегрет, а также продукты из магазина – селедку и колбасу. Мой друг Николай играл на баяне, танцевали на улице. Деревенские бабы и мужики пришли посмотреть на молодежь и наши танцы. Когда все разошлись, я пошел провожать свою девушку в дом одноклассницы, у которой она ночевала в нашей деревне.

После этого праздника моя мать была всерьез обеспокоена, не женится ли ее сын совсем молодым еще до армии? Она видела, какие теплые, задушевные отношения были между мной и Зиной. Это был не только день моего рождения, это были и ее смотрины. Раньше Зина в нашу дальнюю деревню никогда не приходила, многие жители деревни ее не видели и не знали. А в тот день они по одной или парами заходили в наш дом, поздравляли меня с днем рождения, а сами открыто рассматривали Зину.

Для жителей деревни был приготовлен отдельный стол недалеко от двери. На столе были выставлены закуски, им наливали то, что они просили: вино, водку, пиво или чай. О Зине и раньше ходила добрая слава, но после того дня она пошла по нашей деревне дальше. Было, наверное, много потом обсуждений ее среди деревенских жителей.

Я успокаивал мать, говорил, что полюбил эту девушку за ее ум, заботливость, хозяйственность, житейскую смекалку, честность. Она степенная, сдержанная, рассудительная. Но о своей любви ей еще ничего не говорил и ничего ей не обещал. Поэтому жениться я буду только после армии, если она меня дождется. Она ведь постарше меня, и ей хочется выйти замуж, за время моей службы случиться может всякое.

Летом я спал в летней половине дома, однажды проснулся от тихого разговора за стеной. Мать разговаривала с пришедшей женщиной, чьим сыном я дружил в начальных классах. Она рассказывала женщине, что вот сын вот-вот заговорит о женитьбе, а ему только еще 18 лет, надо идти в армию. Соседка на это вспомнила Калачева Володю, который просил разрешения у своей матери жениться до армии, но та не разрешила. А теперь что получилось, ему 28 лет, беспробудно пьет, жениться не хочет, да и мало какая девушка пойдет за пьяницу. Так что, если отговаривать, то надо отговаривать осторожно, чтобы не ошибиться.

Нужно сказать, что наш сосед Калачев Владимир погиб в августе 1969 года в возрасте 30 лет. Он, будучи пьяным, спускался на комбайне с Душковской горы, не справился с управлением, и вместе с комбайном упал с крутого берега в речку. Володя погиб на месте, а комбайн восстановлению не подлежал. Я в то время служил в Военно-Морском флоте.

В то лето 1967 года Зина перешла на второй курс пединститута, где училась на учителя начальных классов. Ездила на сессию, я работал в строительном отряде, заливали фундаменты под будущий детский сад в селе Сукромны Бежецкого района. Но времени для встреч все равно было достаточно.

Мы встречались в клубе, вечера в клубе отличались от деревенских посиделок, которые я хорошо помнил. В клубе парни девушек к себе на колени не сажали и не целовали при всех. Когда какой-нибудь еще довоенный парень хватал за руку, проходившую мимо девушку, и сажал ее на колени, она вырывалась, вскакивала и отбегала от него подальше.

После танцев я провожал Зину домой, в деревню Горбовец, времени для разговоров было много. Возвращался обычно под утро, чтобы сильно не раздражать мать, не заходя домой, шел в лес, чтобы придти домой с грибами. В лесу я набирал в рубашку и кепку грибов, приходил домой уже с белыми грибами. Говорил, что встал рано утром и ходил за грибами, хотя, в самом деле, еще не ложился спать. Мать обо всем догадывалась и молчала.

Мы с Зиной понимали, что о своих чувствах надо говорить тихо и только друг другу, чтобы не вспугнуть их. Не надо о них говорить, кому попало, а тем более, кричать на всю округу, хотя именно так и хотелось сделать. И только в лесу я мог давать волю своим чувствам – петь, бежать, подпрыгивать, кувыркаться через голову и улыбаться.

В конце августа 1967 года Зина отмечала свой день рождения, пригласила меня и двух своих подруг. Как-то я шел по лесной дороге, возле болотца попалась целая поляна незабудок. Они росли так густо, что их цветы казались сплошной, наброшенной на луг, скатертью. Я мечтал о том, как вместе с Зиной мы придем на эту поляну, и я скажу, что дарю ей всю эту поляну. Утром в день ее рождения я пошел в лес, нашел эту поляну, набрал целый букет незабудок, чтобы вечером подарить их Зине. Принес цветы домой, поставил в стеклянную банку с водой, чтобы взять их с собой.

Я после обеда поехал к Зине на велосипеде. Мать сказала, чтобы новые шерстяные брюки взял с собой, а ехал в простых штанах. Тогда в деревне были брюки двух видов – простые из хлопчатобумажного материала для работы и шерстяные для праздников. Я доехал на велосипеде до горы возле Горбовца, заехал в лес, там переоделся, старые штаны оставил завернутыми в газете под березой. Букет незабудок тоже был вместе с одеждой, завернутый в газету. Пока я его вез, цветы все завяли, съежились, потеряли всякий вид, их пришлось выбросить. В новых шерстяных брюках, рубашке и синем пуловере появился перед Зиной. Был какой-то пустяшный подарочек, что именно, уже не помню, но что можно было ждать от бедного студента.

За столом ее две подруги говорили о себе, о своей дальнейшей жизни, мечтали удачно выйти замуж, лучше за комсомольского или партийного работника, и прожить с ним счастливо. Они вслух обсуждали будущих возможных кандидатов в женихи. Прошлись по всем районным комсомольским секретарям, начальникам отделов. Потом начали обсуждать молодых перспективных районных партийных работников, в том числе и недавно назначенного первого секретаря райкома партии. Позднее он длительное время работал председателем облисполкома. Как мне казалось, они с недоверием смотрели на меня, как деревенского юношу без всяких дальнейших перспектив. Могу ли я сделать счастливою их подругу? Конечно, нет.

Надо сказать, что одна из них так и сделала. Ушла из школы, где работала учительницей, поступила работать в райком комсомола, вышла замуж за второго секретаря райкома. Они с мужем в скором времени уехали жить в развивающийся тогда город Тольятти. Пути-дороги ее со своими подругами разошлись навсегда.

Я пробыл у Зины до позднего вечера. Вторая ее подруга, приехавшая издалека, осталась ночевать. В лесу я снова переоделся и поехал на велосипеде в темноте по ночной дороге домой. Решил спуститься с Душковской горы в самой высокой ее части, а не там, где спускались все. Но гора была столь крутой (это потом ее частично спустили бульдозером), что тормоза не выдержали, с колеса слетела цепь и меня понесло. Перед самым мостом или на мосту нужно было вывернуть руль влево градусов на сорок пять.

Я летел с горы с такой бешеной скоростью, что уже попрощался с жизнью. В то же время надеялся, что ударюсь не об камни на дне реки, а перелечу на другой берег и ударюсь об деревья. Мгновенно пережив все это, я невероятным усилием воли все-таки вывернул руль влево в 10—15 сантиметрах от края моста. По инерции проехал по дороге метров 40, остановил велосипед, оставил его на дороге. Вернулся и долго стоял на мосту, еще раз переживая все возможные варианты своего падения.

Я понял, что мост соединяет двух людей, как два берега реки. Можно определить мост, как образ всей дальнейшей жизни – ты оказался на мосту или под мостом. И от того, что все обошлось, что я жив, здоров и завтра опять увижу любимую девушку, мне стало так счастливо и радостно на душе, что, не скрывая своих эмоций, громко запел: «Я люблю тебя жизнь и надеюсь, что это взаимно!»

Были последние три дня лета и последние встречи перед новым учебным годом. Расставались со слезами на глазах, неделя для нас казалась вечностью. В первую же субботу сентября я пришел к ней домой, мы попили чаю, потом пошли в клуб. Опять начались лишь субботние встречи-провожанья-расставанья и семь километров пути домой. Ночи в сентябре темные, однажды я забыл фонарик, прошел уже много, оставалось пройти последнюю деревню Душково. Был я в летних ботинках, перед деревней угодил в лужу, прошагав по ней 3 – 4 шага. Остановился и стал решать – идти вперед, полагая, что лужа скоро закончится, или идти назад. Так и пошел по луже, которая была больше десяти метров длиной.

Пройти от дома невесты до своего дома расстояние в семь километров для меня было обычным делом. Мне было не привыкать шагать по земле пешком, быть на ногах с утра до вечера, ходить то по полю или лесу, вдоль речки или по дороге в школу и обратно. Даже если предлагали подвезти на деревенской телеге, чаще всего отказывался, очень на ней тряско, и не намного быстрее, чем пешком.

*****

После окончания учебного года учитель немецкого языка, который раньше ухаживал за Зиной, уехал куда-то далеко. Через много-много лет, когда я был уже заместителем губернатора области, встретил того учителя, который в молодости провожал до дома мою будущую жену. Тот пришел ко мне на прием просить материальной помощи на жизнь. Рассказал, что его помотало по области. В последние годы он преподавал историю и обществоведение в одном из районных центров. Женат, но детей у них с женой нет. Живут в комнате общежития, своего дома или квартиры у них никогда не было. До пенсии ему еще пять лет, но он давно уже на инвалидности. Жена тоже инвалид, работать они не могут. Я тогда оказал ему максимально возможную материальную помощь. Дома рассказал своей жене об этой встрече, вместе обсудили ее возможную перспективу. Больше я этого учителя никогда не видел и разговора о нем дома не заводил.

Преодоление

«Не берут невесту силой,

против воли не увозят».

(«Калевала», песнь 18, стр. 204).

У матери укоренилась мысль о том, что именно она сможет устроить судьбу своего сына, как это было раньше у предыдущих поколений. Молодой глупый сын может совершить ошибки и неправильно устроить свою судьбу. Чтобы как-то отвлечь меня от Зины, мать шла на разные уловки. На лето в деревню из школы-интерната города Бежецка, где я учился, приехала к родственникам односельчанка с подругой. Мать разговаривала с сиротой-подругой, приглашала в гости пить чай. Та несколько раз приходила в наш дом. Я сразу же поднимался, брал корзинку и уходил из дома в лес. Душой понимал, для чего мать приглашает в наш дом эту девушку.

В конце сентября 1967 года мать сказала мне, чтобы шел не на поезд, а пошел в Бежецк через деревню своего двоюродного брата, до нее было шесть километров. Сказала, что надо что-то передать брату, отдав мне какой-то узел. Что от той деревни до большака брат довезет меня на машине, а там до Бежецка можно доехать на рейсовом автобусе. Я пришел в деревню брата, зашел в его дом. Он весь разнеженный и самодовольный лежал на кровати с 17-летней девушкой, которая была на 7 лет младше его. Был уже полдень, дверь в дом не была закрыта.

Я передал брату узел и хотел идти дальше. Брат, не вставая с кровати, предложил сесть на табурет и отдохнуть. Начал говорить о том, что вот они подружились с этой девушкой, скоро они поженятся и все у них будет хорошо. Зачем же я дружу с той, которая почти на три года старше меня. Неужели в городе, где я учусь, мало девчонок. Нашел бы себе моложе, а после армии женился, а сейчас жениться еще рано.

Я поблагодарил брата за совет и ушел из этого дома, прошагав пешком до Бежецка еще 14 километров. Попутных автобусов не было, во мне кипела злость на мать и брата, что по их прихоти пришлось вместо 12 километров на поезд, отшагать 20 километров от дома до Бежецка. Что зачем они вмешиваются не в свое дело, отношения мы со своей девушкой разрешим сами, без их вмешательства. Свадьба брата была поздней осенью того же года, я был на ней вместе с родителями. Опять зашел разговор обо мне, из-за которого были неприятные последствия с Зиной, чуть не приведшие к нашему с ней разрыву. Больше никогда в дом двоюродного брата не приходил, а через пять лет этой деревни не стало.

Через неделю я рассказал матери о встрече с братом и разговоре с ним. Спросил, не специально ли она построила эту встречу, чтобы как-то отвадить меня от своей девушки? Мать этого не отрицала, говорила, что мне еще надо идти в армию и чтобы у меня не получилось чего-нибудь непоправимого. Я убеждал свою мать в том, что все прекрасно понимаю, мы со своей девушкой ведем себя достойно и честно. Я понимал волнение, и беспокойство матери, и на нее по-серьезному тогда не обижался.

Нет ничего на свете нежнее, чем девичья рука. Когда я брал в свою руку ладонь Зины – это было умопомрачение. Только таким словом, можно определить состояние моей влюбленности. Мы встречались один раз в неделю каждую субботу в старом клубе. Если я приходил раньше, а ее в клубе не было, шел ей навстречу. После танцев шел ее провожать, времени для разговоров было много. Мы шли дорогой, держась за руки, и когда возле ее дома целовались, я чувствовал, как все тело пронизывает электрическим током.

Был холодный октябрьский вечер 1967 года, мы стояли возле ее дома, глядя в глаза друг другу, и взявшись за руки. Со дня нашей первой встречи прошел целый год. Освободив левую руку, я притянул к себе ее голову и прошептал: «Я тебя люблю!» В этом шепоте было столько теплоты, ласки, нежности, полета в счастливое будущее, что она тут же ответила: «Я тебя тоже люблю!» А я смущенный, неопытный, взволнованный сказал: «Спасибо!» Она отреагировала, что за это спасибо не говорят. Я долго не решался произнести эти самые главные в жизни слова. Как она отреагирует на них? Поверит ли она мне? Не будет ли этот вечер окончанием наших таких доверительных, чистых, теплых отношений.

В этот вечер мы породнились словами, могли уже думать о будущем и мечтать вдвоем. Мы говорили о том, что я отслужу в армии два года, мне исполнится 21 год, мы создадим счастливую семью. Она обещала ждать меня столько, сколько будет нужно. Говорила, что за ней пытались ухаживать парни, но они ей не нравились. Она ждала того, с кем можно обо всем говорить, которому можно доверять, на кого можно надеяться, кто может стать опорой для нее и будущей семьи. По-видимому, она своей женской интуицией понимала, что свое счастье не надо ждать, его надо искать, брать и вести в свой дом.

Чаще всего именно девушки выбирают себе в мужья парней, одновременно давая понять парню, что выбор не ее, а его. Вот поэтому девушка никогда не скажет первой о своей любви, даст возможность сделать это парню. А уже после него повторит главные слова жизни. С момента нашей первой встречи, как я уже написал, прошел год.

После того, как было сказано самое главное, трудно было уйти. Я не хотел своим уходом обидеть ее, а она – меня. Она уже несколько раз сказала, что поздно, но не делала никакой попытки отстраниться. Она вслух читала стихи Степана Щипачева: «Все будет, слякоть и пороша, но вместе надо жизнь прожить. Любовь с хорошей песней схожа, а песню нелегко сложить!» Любовь всегда чувствуется в каждом обычном слове, если оно произнесено особым голосом и подкреплено ласковым взглядом.

Осень 1967 года пробежала быстро, как один миг. В ноябре Зина приехала на сессию в город Бежецк, где я учился. Туда выезжала приемная комиссия преподавателей пединститута из Калинина. Мы встретились, она сказала, что хочет познакомить меня своей тетей и ее семьей. Они только в прошлом году переехали из деревни в город, дом еще не был полностью достроен.

К вечеру мы пришли к ее родственникам. Я сел на стул в прихожей, меня стали расспрашивать о себе, о родителях, родственниках. Я сидел на стуле, подкидывал и снова ловил свои перчатки. Попили чаю, выйдя на улицу, мы с нею поговорили и распрощались. Я через весь город пошел в свое общежитие. Уже позднее родственники Зины говорили мне, что при первом знакомстве я оставил о себе неплохое впечатление. Особенно запомнили, как подбрасывал перчатки во время разговора.