Большой круг жизни

Мы преодолели при помощи шеста болото, на котором была заметна тропинка, шедшая в Житищи. В участковой больнице мне снова обработали рану, забинтовали палец, и мы с Юрием пошли в магазин. В магазине арбузов не оказалось, недолго думая, мы сели в кузов попутной машины и доехали до бывшего районного центра Моркины Горы, что в 25 километрах от Житищ. В магазине того села арбузов также не оказалось.

Мы сели в крытый кузов попутной почтовой машины и доехали до микрорайона Штаб города Бежецка, проехав еще 38 километров. В центр города ехать не решились, боялись встретить кого-либо из преподавателей. Там в магазине заполнили два больших рюкзака арбузами, поели, запивая булку лимонадом, и тронулись на попутной машине в обратный путь. На грузовике добрались обратно до Моркиных Гор, оттуда пешком пошли в сторону села Теблеши. Прошли километра два, нас догнала грузовая машина и подвезла до деревни Шульгино. Дальше хорошей дороги уже не было, мы пошли по лесу пешком к деревне Нечаево.

Юрий шел впереди, я за ним, пошевелил больным пальцем, он шевелился. Обрадованный, я громко закричал: «Юрка, шевелится!» Юрий с огромным рюкзаком резко соскочил с дороги в канаву, лег поперек кювета головой кверху и испуганно спросил: «Кто шевелится?» Я тоже сначала испугался, потом засмеялся: «Палец шевелится». Юрий с моей помощью выполз из канавы, и мы пошли дальше. Юрий долго выговаривал мне за то, что напугал его.

До деревни Нечаево пришли уже в сумерках, нашли сарай с сеном. Зашли в него, разрезали один арбуз, поели его с булкой. Сделали в сене норы, забрались туда и быстро уснули. Проснулись от сильного холода, зуб не попадал на зуб. Быстро вылезли из нор, на улице трава от мороза была белой. Мы быстрым шагом пошли по раскисшей дороге в Красное Раменье, до которой было еще более пяти километров. В лесу нас нагнал трактор с санями, мы сели на сани, освободили болевшие плечи от рюкзаков. Вода в некоторых ямах доходила до верхнего настила саней, мы не замочились только потому, что сидели на копне соломы.

Прибыли в деревню около 6 часов утра, ребята еще спали рядком на полу. Я подошел к старосте группы Белову Анатолию, потихоньку разбудил его, мы прошли с ним в чулан. Анатолий сказал, что утром двое – Орлов Виктор и Цепников Владимир должны были идти в Житищи искать нас. Они боялись, что мы сбились с тропинки и утонули в болоте, а мы рассказали ему о своих приключениях. Стали просыпаться ребята, мы повторяли и повторяли свой рассказ. А вечером в местном клубе давали концерт для жителей деревни. Вот с этих концертов начинали свои выступление будущие знаменитые в городе Бежецке музыканты Стратонитский Борис и Грибов Сергей. После концерта и ужина мы все дружно ели арбузы.

Зимой 1967 года началась преддипломная практика на заводе «Бежецксельмаш», она продолжалась полгода. За это время я смог поработать на токарном, сверлильном, фрезерном и заточном станках. Здесь летом 1967 года мне выдали трудовую книжку с первой записью «токарь 3 разряда». Эта книжка сопровождала меня 42 года, весь трудовой путь.

В феврале 1968 года я успешно защитил дипломную работу по теме: «Копирующее устройство льноподборщика». С увлечением работал над этой конструкцией, пытаясь сделать ее практичной и простой в работе. По замыслу эта конструкция состояла из небольшого колеса, копирующего почву, нескольких тяг и масляного насоса. Копирующее колесо, которое крепилось к льноподборщику, шло на 1 – 1,5 метра впереди него. При неровностях почвы оно поднималось или опускалось. Движения колеса через тяги передавались на поршень масляного насоса. Когда сам льноподборщик подъезжал к этой неровности, с помощью масляного насоса он поднимался или опускался, то есть полностью копировал почву. Сложность была в том, чтобы копировать подъемы и впадины на почве, а не любую ямку или холмики, сделанные кротами. Иначе льноподборщик мог пропускать тресту или зарываться в землю.

Когда я в 1971 году вернулся домой после службы в Военно-Морском флоте, с чувством удовлетворения увидел на наших полях льноподборщики, на которых было смонтировано мое копирующее устройство с некоторыми усовершенствованиями.

В поисках любви

«Нет прекрасней девы лета,

девы теплых дней – щедрее».

(«Калевала», песнь 32, стр. 383).

В 16 лет я думал о том, что меня никто и никогда не полюбит. У меня было непривлекательное лицо, сутулые плечи, отчим все недоумевал, как я буду носить погоны на таких покатых плечах. Высокий лоб, редкие волосы, зачесанные назад, с широким пробором. Утром я причесывал их одежной щеткой, прижимался затылком к стене и долго сидел, чтобы волосы не распадались, и прическа была красивой. Но они упрямо распадались на две стороны, обнажая этот широкий пробор.

Нет, как бы я ни старался, такой красивой прически, какая была у артиста Вячеслава Тихонова из кинофильма «Дело было в Пенькове», у меня не получалось. Я смотрел этот фильм сначала своей деревне, когда его летом 1958 года вручную крутили в сарае. Потом посмотрел еще раз в клубе соседней деревни Душково, когда барабан с кинолентой уже крутил движок. Я уходил в лес, долго там бродил, постепенно успокаиваясь. Поняв, что такой красивой прически у меня никогда не будет, я стал зачесывать волосы на левый бок.

Кроме прически, я внушил себе, что ни одна девушка меня никогда не полюбит из-за длинного носа с горбинкой. При этом кончик носа был вздернут, а не смотрелся ястребиным клювом. По ночам я прижимал кончик своего носа к подушке, мечтая таким образом превратить его в красивый орлиный нос. Единственное, что я умел – это красиво рассказывать о прочитанных книгах, о кинофильмах, о своих мечтах. Я мечтал встретить красивую душой девушку, жениться на ней, воспитывать вместе детей и заниматься своим любимым делом, полагая, что это будет не работа на заводе, а что-то другое.

Имея первый отрицательный опыт взаимоотношений с девчонкой, я очень переживал, что никогда мне не жениться, никто из девчонок ко мне не подойдет. А если кто и подойдет, я абсолютно не знал, как надо себя вести. С такими мыслями закончил два курса техникума.

В мае 1966 года, в один из понедельников, я пошел на поезд, меня до села Карело-Кошево провожал друг Николай, который по своим делам шел в Бережки. В селе нам встретилась молодая красивая девушка, которую я сразу не узнал. Николай сказал, что это Лебедева Зина работает в школе учительницей. Я целую неделю думал об этой девушке, в субботу, проходя домой через Карело-Кошево, заглянул в школу.

Зина была там, я отозвал ее, мы немного постояли и поговорили у окна прихожей на первом этаже школы, она мне сказала, что после окончания семилетки училась сначала в Пищалкине, потом в Сонкове, получила среднее образование. Уехала в Ленинград, там немного поработала на фабрике, и вот вернулась в родную школу работать учительницей русского языка и литературы, вместо ушедшей в декретный отпуск. Дополнительно ей дали преподавание уроков пения и рисования, а также поручили быть пионервожатой на общественных началах, без всякой оплаты.

В следующую субботу мы с Николаем пошли в клуб, дорогой он мне говорил, что с Лебедевой Зиной дружит учитель немецкого языка, хочет на ней жениться. Николай говорил, что учитель – умный, начитанный парень, предложил с ним познакомиться. Мы пришли в дом Кононовой бабы Матрены в деревне Шейно, где жил учитель, та сказала, что его нет дома, но скоро придет. Предложила нам чаю, мы отказались, в скором времени пришел и он, Николай нас познакомил, они стали о чем-то разговаривать. Учитель меня не впечатлил, но я решил не вставать у него на пути. Летние каникулы 1966 года проводил дома, помогал родителям, ходил в лес и на рыбалку, а вечером – в кино и на танцы, но Зины за все лето больше, ни разу не видел. Позднее узнал, что в то лето она готовилась к экзаменам и поступила в Калининский пединститут на учителя начальных классов.

В тот год по стране только определили для крестьян новый праздник «День колхозника», который должны были отмечать в октябре. Как-то, уже в сентябре, я шел с поезда домой через деревню Бережки, где был старый деревянный клуб. Я заглянул туда на огонек, в клубе хозяйничала киномеханик Римма. В тот день на сцене колхозная и учительская молодежь готовилась к празднику, проводя репетицию номеров концерта. Среди них был и мой друг Николай, который играл на баяне. Я остался на репетиции, так как знал несколько сценок, которые мы ставили в деревенских клубах во время поездок в колхозы на картошку. Вот эти пьески я и начал репетировать со своими местными ребятами.

Воскресенье, 9 октября 1966 года, один из самых ярких, самых памятных дней в моей жизни. Концерт прошел с большим успехом, колхозники остались довольны. Председатель колхоза выделил участникам художественной самодеятельности 100 рублей. На эти деньги накупили вина, закусок, что-то принесли из дома. Прямо на сцене был установлен и накрыт длинный стол. Выступившие участники художественной самодеятельности сами устроили праздник для себя.

За столом я оказался напротив Лебедевой Зины, я посмотрел на девушку, почему-то покраснел и опустил вниз глаза. Она тоже посмотрела на меня и как-то засмущалась. Налили в стаканы красного вина, Зина предложила мне выпить за праздник. Мы чокнулись, выпили по глотку, закусили. Через некоторое время начались танцы. Я подошел к радиоле и стал заводить пластинки, Зина танцевала с другими парнями.

Когда объявили «белый танец» она подошла ко мне и пригласила меня танцевать. Танцуя, мы о чем-то говорили, спрашивали друг друга. После этого я два раза пригласил ее на танец, потом ушел снова заводить пластинки. На всю жизнь запомнил, что один танец мы танцевали под мелодию «Под небом Парижа» в исполнении Ива Монтана, другой танец – под недавно вышедшую популярную мелодию Сальваторе Адамо «Падает снег», обе на французском языке.

Зина подошла ко мне, сказала, что уходит домой, провожать ее пойдет учитель немецкого языка. Предложила в следующую субботу зайти к ней домой пить чай. Я спокойно отреагировал на это и пошел домой совершенно в другую сторону, между нашими деревнями расстояние семь километров.

Прошла неделя, в субботу 15 октября 1966 года, я прямо с поезда пошел не домой, до которого было 12 километров, а в деревню, где жила Зина. Возле деревни Дельки не повернул налево, пошел к бывшему селу Головское. Там еще была начальная школа, стоял учительский дом, а в бывшей церкви поместили молокозавод. Рядом с ним выкопали два пруда, из которых каждую зиму вырубали лед, складывали возле стены и засыпали кострой. Потом все лето этим льдом охлаждали бидоны с молоком.

Далее мой путь шел мимо деревни Горка к деревне Рыльково, пройдя которую, сворачивал на полевую дорогу, ведущую к лесочку под названием «Кобелькино». На полпути от деревни к лесу перешагивал ручей Уйвешь. Времени было восьмой час вечера, на улице темно, в окнах ее дома на краю деревни горел свет. Еще в общежитии я обул кирзовые сапоги, так как на дороге была сплошная октябрьская грязь, в другой обуви не пройти. Перед ее домом в пруду долго отмывал от грязи эти сапоги.

До чего противны кирзовые сапоги из свиной кожи. Если долго их не носить, они становятся жесткие, как из металла. Когда их отмоешь, они черны, и вроде бы ничего. Но немного просохнут и становятся серыми, как будто постоянно грязные.

Взойдя на открытое крыльцо, я несмело постучал в дверь. В сенях сразу же зажегся свет, Зина открыла мне дверь и пропустила вперед. Я в сенях снял свои кирзачи и вошел в избу. Там была ее тетка, которая заменила умершую при родах мать. Войдя в избу, я снял макинтош, Зина предложила сесть на стул возле стола.

Сама она проверяла тетради по русскому языку. Я несмело взял одну тетрадь, нашел ошибки, она передала мне простой карандаш. Я стал им подчеркивать обнаруженные ошибки. Мы сначала сидели над тетрадями, молча, поглядывая друг на друга, и смущаясь, когда наши взгляды встречались.

Зина попросила меня рассказать о себе с того времени, как она ушла из школы пять лет назад. Она тогда окончила семь классов школы и уехала сначала в один поселок, где окончила восьмой класс. Потом переехала жить в районный центр, где окончила 11 классов в прошлом году.

В своей школе она училась на два класса старше меня. После нее я учился еще три года с шестого по восьмой классы. При нашем выпуске школа перешла с семилетки на восьмилетку. В школе мы друг с другом не общались, знали друг друга так, в общем. После окончания восьмилетки я поступил в техникум и учился уже на третьем курсе.

Зина рассказывала о себе, что воспитывалась с бабушкой и тетей. Ее мама умерла во время родов, отец позднее женился и уехал жить в Ленинградскую область. Дедушка умер, когда ей было семь лет. Бабушка умерла два года назад. После школы она ездила к отцу, он оформил ей паспорт. Она немного поработала на прядильной фабрике, работа была не по душе. Когда в феврале 1966 года освободилось место в родной школе, она с радостью вернулась домой.

Рассказав немного о себе, я, проявив полную бестактность, неопытность и свою глупость, спросил: «Ты училась на два года раньше меня, тебе уже 19 лет?» Она ответила, что не 19, а уже 20 лет, так как пошла в школу с 8 лет. Я окинул взглядом ее, такую уже взрослую, опытную и хозяйственную, она сильно покраснела, щеки ее залил румянец.

Проверив все тетради, она пошла в чулан, разогрела там чайник на электроплитке, мы вдвоем стали пить чай. Зина поставила на стол печенье, сушки, конфеты, сахар, вазочку варенья из крыжовника. Сказала, что варенье варила сама. Мы пили чай и разговаривали об учителях, о книгах, о школе. Она сказала, что поступила на педфак пединститута, учится на первом курсе.

Я сказал, что дважды хорошо запомнил ее. Первый раз мы на машине ехали на поле копать картошку мимо ее дома. Она в это время после стирки выливала в заулке воду из тазика. Я тогда совсем не придал значения, что девочка-подросток самостоятельно занимается хозяйством в доме.

Второй раз, когда мы со своим классом работали в ее деревне, остановились ночевать в сарае напротив ее дома. Я видел, как она, стоя дома на полу, мыла окна с двух сторон – изнутри и снаружи. Тогда я даже залюбовался ею, но ребята меня отвлекли. Это было четыре года назад, когда мне исполнилось 13 лет. Возле деревни, где жила Зина, находилась самая высокая точка Бежецкого Верха. Мы тогда поднялись на эту гору, там стояла деревянная вышка, возле нее – палатка геологов, в ней жили парень и девушка. Они изучали свойства местного песка, можно ли его использовать на строительство автомобильных дорог. С горы открывался прекрасный вид на всю окрестность с холмами, ручьями, перелесками и лесами.

Нужно сказать, что через 30 лет после этого от самой высокой горы остался глубокий котлован. Весь песок пошел на строительство и ремонт шоссейных дорог всех ближних районов области.

Зина вспомнила о том, как одна ее одноклассница спрашивала меня о моем двоюродном брате, с которым она дружила. Тогда все девчонки их класса высыпали на лестницу, ведущую на второй этаж школы, и слушали этот разговор. Она тоже была среди них, они учились в последнем седьмом классе.

Такие вот воспоминания нахлынули на нас в первый совместный вечер. Она предложила в следующую субботу тоже зайти к ней домой. Я пожал ее руку, она в ответ пожала мою – это было наше первое бессловесное согласие на общее будущее. Я пробыл у нее два с половиной часа, в начале одиннадцатого ночи оделся, попрощался и пошел домой. Ночь была темной, не было ни звезд, ни луны. До своей деревни надо было идти семь километров, больше часа. Было немного жутковато, когда я проходил рядом с кладбищем, когда спустился с Шейновской горы и был под нею на мосту. Не очень уютно чувствовал себя, спустившись с Душковской горы, когда вокруг темень, лишь слышно журчание воды в реке под мостом.

Я всю дорогу думал об этой девушке, вспоминая ее лицо, ее голос, ее уверенность в движениях. Вспоминал моменты нашего разговора, не веря, что она хочет со мной встречаться и дружить. Она уже взрослая, ей 20 лет, ей уже пора идти замуж, а я еще желторотый птенец, ничего не умеющий и ничего еще не имеющий. Мне было приятно и страшно, при прощании едва посмел дотронуться до ее руки. До этого я ни с кем за ручку не ходил, тем более, ни с кем не целовался, хотя шел мне уже восемнадцатый год.

Пришел домой уже за полночь, весь мокрый и грязный, сказал встревоженной матери, что опоздал на поезд, добирался сначала по большаку на попутной машине, потом от Холма шел пешком.

Через неделю я снова зашел в дом Зины, мы снова проверяли тетради, пили чай, потом вышли на улицу. На ней было осеннее белое пальто в темную мелкую клеточку. Позднее, прожив друг с другом сорок лет, мы купили для нее пальто такой же расцветки, только зимнее.

В тот вечер мы стояли друг против друга возле стены ее дома и о чем-то говорили, говорили. Она рассказала мне о бабушке, которая воспитывала ее, о тете, которую она называет «мамой». Дошла до девичьих откровений, сказав, что ее преследует учитель истории, ему 24 года, предлагает ей выйти за него замуж. Но он ей не нравится, она не хочет с ним встречаться, поэтому в выходные дни нет никакого желания идти в клуб.

Я рассказал, что в школе хотел дружить с одной девчонкой, но она меня отвергла. Сначала я очень переживал, но потом все прошло. Прощаясь, я пожал ее холодную ладошку, задержав на некоторое время ее в своей руке. Потом шел домой долгую дорогу, вспоминая о встрече и о чем-то мечтая.

Эти наши еженедельные субботние встречи продолжались весь ноябрь и в начале декабря 1966 года. От Зины я многое узнал о ее семье и родственниках.

Я тоже многое рассказывал о себе, говорил, что своего отца не помню, меня до пяти лет воспитывала мать, потом в дом пришел отчим. Так за два месяца мы поведали друг другу свои судьбы.

Утром одного декабрьского воскресного дня ко мне домой пришел друг Николай, с которым мы в школе сидели за одной партой, потом продолжали вместе проводить свое свободное время. Николай хорошо знал, с кем я встречаюсь, в деревне ничего ни от кого не утаишь. Он рассказал, что на празднике в соседней деревне познакомился с одной девушкой из-за леса. Предложил в следующую субботу вместе сходить туда, там много девчонок, можно познакомиться.

Я ответил другу, что уже встречаюсь с одной девушкой, она мне начинает нравиться. У нее чистая глубокая душа, она много пережила в своей жизни, многому научилась, с ней очень интересно. Меня смущало лишь то обстоятельство, что за ней ухаживает взрослый парень, который намерен жениться. Другу я об этом не сказал, лишь подумал, хотя он все знал не хуже меня. Николай сказал, что за Зиной ухаживает учитель истории, он хорошо знает этого учителя, несколько раз бывал в доме, где тот живет, с ним очень интересно беседовать. Один раз в разговоре с ним учитель обмолвился, что если ему ничто не помешает, он хотел бы здесь жениться на Зине и остаться работать в нашей школе.

Друг Николай все-таки сумел убедить меня в том, чтобы я не мешал учителю немецкого языка, в следующую субботу никуда не заходил, а шел прямо домой как можно раньше. На душе у меня было неспокойно, я понимал, что делаю что-то не так. Разрывался между старой мальчишеской дружбой и новыми нарастающими отношениями с девушкой.

Обычно домой я ездил на поезде до станции Подобино, а потом 12 километров шел домой. Мой путь проходил по проселочной дороге мимо деревень Дельки, Красный Октябрь (Коммуна), Гостиницы, Карело-Кошево, Шейно и Душково. Дорога зимой была накатана санями, а летом – телегами, запряженными лошадьми. Машины и трактора по этой дороге от Подобина до Карело-Кошево не ездили. Я шел по лошадиному следу, иногда отступаясь в колеи от телег. От Карело-Кошево до дома шел, выбирая тропинки и обочины, вдоль расхлестанной тракторами дороги. Проходил по деревянным мостам через речку Уйвешь возле Коммуны, речку Каменка у Шейна и речку Оносиха у деревни Душково.

Но в следующую субботу поехал из города домой не на поезде, как обычно, а на автобусе, который шел по маршруту Бежецк-Красный Холм. Сошел на остановке Сулежский Борок, от которой до дома было семь километров. По санному лошадиному следу я дошел до Ханина, затем – до Слепнева. Миновал Поцеп и пришел домой около пяти часов вечера.

Дома отдохнул, хорошо пообедал и забрался греться на русскую печку. Полседьмого вечера пришел Николай, сказал, что в семь часов они идут в деревню Прокино, будет пять человек, стал звать идти вместе. Не очень-то хотелось идти мне, уже уставшему, но что не сделаешь ради дружбы. Тепло одевшись, обув на ноги валенки, вшестером тронулись в путь за семь километров через лес, из них лесом надо было идти четыре с половиной километра.

В местный клуб пришли где-то полдевятого, кино уже кончилось, начинались танцы. Во время танцев мы познакомились с местными девчонками. Мне понравилась одна местная девушка, она училась на первом курсе техникума в городе Красный Холм. Мы танцевали с ней, разговаривали, но она не захотела, чтобы я ее провожал. Все ребята пошли провожать девчонок, а я один пошел через лес обратно домой.

Мороз был около двадцати градусов, на небе – звезды и луна, которая двигалась вместе со мною. Я шел по узкой санной дороге, над которой смыкались верхушки высоких деревьев. Вдруг услышал тяжелый скрип, остановился, осмотрелся, увидел, что скрипит дерево, упавшее в развилку другого. Мне стало как-то жутко одному в этом ночном лесу, и я побежал, впереди меня по небу бежала луна. Бежал до тех пор, пока не устал, домой пришел в первом часу ночи.

Утром к моей матери приходили деревенские женщины и спрашивали, в какое время я пришел домой. Говорили, что их сыновья пришли уже в третьем часу ночи.

После этого случая я приезжал в субботу домой, никуда не ходил, субботний вечер проводил дома, занимался фотографиями. Приходили друзья, звали меня снова в Прокино, но я отказывался. В деревню к Зине идти мне тоже было очень стыдно, как ей объяснить, почему я неожиданно пропал?

В феврале была «неделя невест», в нашу деревню к родственникам на лошадях приехали девушки из дальних деревень. Их приглашали в другие дома, знакомились с ними, по вечерам в нанятом доме проходили беседы. Там они с взрослыми парнями плясали и танцевали под гармошку. Парни на этой неделе выбирали себе будущих жен. В наш дом в гости тогда приехали две девушки, мои троюродные сестры. Мать и приехавшие родственники усиленно знакомили меня с ними, нахваливая их мне и меня им. Но те девушки так, ни с кем из нашей деревни и не подружились, позднее уехали в город Березники, где и сложилась их судьба.

В начале марта я еще раз сходил в Прокино, танцевал там с девушками. Опять хотел проводить домой ту, которая мне понравилась, но снова получил отказ. Из-за леса никто из наших деревенских парней, моих ровесников, себе жену не привел. Хотя раньше, лет десять назад, наоборот полдюжины местных девушек вышли замуж за русских парней из-за леса. Местные парни бились за них, одного даже убили оглоблей, но ничего не помогло, девушек из нашей деревни увели.

Отошли те далекие времена, когда родители силой выдавали девушку замуж, порою за богатого, но нелюбимого. Теперь, наоборот, за красивой девушкой ухаживали несколько парней, но нередко выбор был не за ними, а за ней. Она могла выбирать, кто серьезный парень, а кто легкомысленный. Счастливы потом были те из них, которые могли предположить свое будущее и помочь суженому его добиться.

Пришла любовь

«За нее ты стой стеною,

будь надежною опорой».

(«Калевала», песнь 24, стр. 283).

Любовь не может придти сразу, в один день, она приходит и крепнет постепенно. Любовь приносит не только радость узнавания друг друга, но и сердечную боль вместе с тревогой за близкого человека и наши дальнейшие отношения. После холодной зимы наступила весна 1967 года, это была лучшая весна в моей жизни!

В один из субботних вечером в средине марта я один из парней своей деревни пошел в клуб на центральную усадьбу своего колхоза в деревню Бережки, остальные парни снова пошли в Прокино. После кино в клубе начались танцы, возле Лебедевой Зины стоял учитель истории, она посмотрела в мою сторону, этот взгляд я запомнил навсегда. Я отошел к радиоле, где заводили пластинки, и стоял там, ни с кем не танцуя. Зина подошла ко мне и пригласила на танец. Я сразу весь вспотел, всегда сухие ладони стали влажными.

Танцуя, она спросила, почему пропал, где был и что делал. Я, не умевший врать, сказал ей всю правду. Что она уже очень взрослая, что за ней ухаживает учитель, который хочет жениться на ней. Что я еще даже несовершеннолетний, до женитьбы далеко. Что поддался на уговоры друга и дважды ходил в чужой приход. Она подтвердила, что учитель от нее не отстает, сегодня опять пойдет провожать. Я узнал, чтобы быть поближе к той, которую учитель уже называл своей невестой, с осени 1966 года он перешел жить в Гремячиху. Одно дело шагать после свидания из Горбовца пять километров до Шейна и другое дело – два километра до Гремячихи.