Большой круг жизни

С первыми колхозными пенсиями, назначенными в 1965 году, возникла явная несправедливость, из-за которой в скором времени многие молодые семьи уехали жить в совхозы под Ленинград. Незадолго до ее назначения, в 1962—1963 годах, самые отстающие колхозы в каждом районе преобразовали в совхозы. Передовые остались колхозами, первая пенсия колхозникам была установлена по 12 рублей в месяц. А пенсионеры бывших беднейших колхозов, ставших совхозами, начали получать пенсию по 30 рублей в месяц. Начинался новый этап в жизни деревни, когда деньги были, а покупать было нечего, стало развиваться пьянство. Почти каждая деревенская семья относила излишки денег в сберкассу, они в 1990-е годы пропали у крестьян, оказавшись в руках разных проходимцев, вдруг ставших миллионерами.

Памятные рассказы

«Далеко несутся вести,слух расходится повсюду…»(«Калевала», песнь 3, стр. 34)

Я многое узнал о советском прошлом деревни и страны от бывшего хозяина нашего дома Василия Васильевича Паскина, который приезжал посмотреть на свой дом зимой 1960—1961 года. Я тогда учился в пятом классе Карело-Кошевской семилетней школы. Вечерами в нашем доме собирались молодые мужики и слушали дядю Васю, которого уже мало кто помнили из мужиков и женщин. Но его хорошо знали и помнили оставшиеся в живых старики и старухи. В. В. Паскин первым в нашей деревне назвал Сталина «извергом и тираном».

До Октябрьской революции он жил с семьей на краю деревни в сторону Поцепа, хозяйство было крепким. В 1917 году, после смерти одного хозяина, Паскин купил у его наследников второй дом в центре деревни. В 1918 году полностью его разобрал, и на этом месте построил совершенно новый дом-пятистенок. За огородом построил житницу для хранения зерна, а на усадьбе – два сенных сарая. За усадьбами на пригорке построил новую ригу. В 1931 году дядю Васю вместе с семьей выселили в Казахстан, а дом со всеми постройками, скотом и сельхозинвентарем забрали в колхоз. В нем сначала был колхозный детский сад, а потом – правление колхоза. Где-то в 1937 году этот дом выкупила у колхоза моя бабушка по отцу Иринья Тимофеевна.

Дядя Вася похвалил отчима за то, что он подрубил дом и содержит его в исправности, хотя дому тогда было 43 года. Он вспоминал, как раскулачивали и отправляли в Сибирь его вместе с семьей весной 1931 года. У него было шесть малолетних детей, да жена-инвалид. Сначала был раскулачен в 1930 году, у него отобрали все, что можно было отобрать, оставив семью на голодное существование. Но этим не успокоились, 8 февраля 1931 года Душковский сельсовет дал ему твердое задание сдать государству одну корову, одного теленка, один центнер льносемени, десять центнеров клевера, пять центнеров соломы, тридцать центнеров сена, два центнера ржи, четыре центнера овса, четыре центнера картофеля, один центнер льноволокна.

На другой день, 9 февраля 1931 года собрались на свое собрание все жители деревни, чтобы поддержать Паскина, который сам стал голью перекатной, ничего не имея, кроме дома да детей. Жители деревни просили уполномоченного по коллективизации прокурора Голубева не выселять семью Паскиных, которая уже стала нищей, власть взяла у них все, что могли. На этом собрании жителей поддерживал и пытался защищать семьи Паскиных, Ивановых и Прохоровых председатель Душковского сельсовета П. П. Костров, молчал секретарь сельсовета И. Д. Баруздин. Лишь недавно вернувшийся из Ленинграда Михаил Майоров требовал раскулачить Паскиных, Ивановых и Прохоровых. Он агитировал жителей деревни за вступление в колхоз.

Сонковский райисполком оставил жалобу Паскина и просьбу жителей без удовлетворения. Когда представители власти вместе с милицией приехали забирать семью для высылки, Паскин истошно кричал: «Подавитесь домом и сараями вместе с ригой. Все равно все пропьете да проедите, все у вас прахом пойдет. А вот руки мои да голова со мной останутся, я не пропаду!»

Позднее Петр Петрович Костров из деревни Поцеп пострадал за то, что защищал на собраниях зажиточных крестьян и крепких хозяев. Благодаря ему, не были выселены из своих деревень Дмитрий Иванович Иванов из деревни Петряйцево и Николай Дмитриевич Соколов из деревни Поцеп. За то, что он «не вел работы по очищению колхозов от кулацких вредительских элементов» Кострова исключили из партии коммунистов и сняли с должности председателя Душковского сельсовета.

Дядя Вася рассказывал почему-то нам о Колыме, о людях, с которыми пришлось ему встречаться в ссылке. Говорил, что многих единоличников и политических заключенных в начале тридцатых годов направляли на Колыму, где открыли залежи золота, нужны были рабочие руки. Создали трест «Дальстрой» по добыче золота, директором треста назначили какого-то Берзина. На Колыму поступали новые и новые партии заключенных. Многие из них умирали от побоев, холода и голода.

А его семью привезли на жительство в Казахстан, куда именно, я уже не помню. Дядя Вася говорил, что через Казахстан поезда с заключенными шли на Дальний Восток примерно так же, как воинские эшелоны шли на запад во время Отечественной войны 1941—1945 годов.

Шла одна волна репрессий за другой: тех, кто арестовывал и расстреливал, через некоторое время признавали «врагами народа» и самих направляли в лагеря или расстреливали. Родителей разлучали с детьми, братьев и сестер друг с другом. Люди, умирая, так и не понимали, за что их выслали с родины, и за что они умирают. В пути и в местах временного расселения было много больных, особенно детей, распространялись: корь, скарлатина, воспаление легких, дизентерия. В вагонах и помещениях для временного размещения находилось много народа, питание плохое, лекарств и врачей не было. В Казахстане эшелоны с переселенцами принимали спецкомендатуры, на разгрузку одного эшелона отводились не более трех часов.

Из рассказа В. В. Паскина помню, что в Казахстане сначала они жили в землянках, потом он построил для своей семьи хороший дом, в котором прожил до 1947 года. В том году он продал дом в Казахстане, переехал с семьей в город Сестрорецк Ленинградской области, где опять выстроил дом, лучше, чем был в Казахстане и в деревне Петряйцево. И вот решил на старости лет побывать на своей родине, посмотреть родную деревню и рассказать о своей судьбе.

Дядя Вася рассказал, что когда он ехал на поезде из Ленинграда сюда, на свою родину, в Пестове рядом с ним сел один мужчина. Они разговорились, тот тоже оказался карелом, высланным с родины, но по другим причинам. Сам он родом из карельской деревни Остречиха, что в Сандовском районе. Сначала районный центр был в селе Сандове три года с 1929 по 1932 годы. В 1931 году недалеко от этого села вблизи станции Дынино обнаружили гравий хорошего качества. Поэтому районный центр из села перенесли в деревню Орудово при железнодорожной станции Сандово в том же 1932 году. А село Сандово переименовали в Старое Сандово.

Я слушал дядю Васю с открытым ртом, мать просила всех говорить по-карельски, чтобы ребенок ничего не понял. Она даже не подозревала, что я все хорошо понимаю и на карельском языке.

Как я понял из рассказов жителей деревни, в доме В. В. Паскина, после его раскулачивания, в 1931 году организовали деревенский детский сад, но он был недолго. Продукты для детского сада приносили из колхоза, но воспитателем там быть никто не соглашался. Потом в доме сделали правление колхоза. Когда председателем колхоза в 1937 году избрали Майорова Дмитрия Яковлевича, он перевел правление колхоза в свой дом, а дом Паскина стал пустовать.

Жена умершего в 1936 году от болезни моего деда Головкина Якова, бабка Иринья выкупила этот дом из колхоза. Она переселилась сюда с краю деревни жить вместе со своими сыновьями Михаилом, Николаем и Петром. Дочь Пелагея была уже замужем в деревне Душково, вторая дочь Анна после смерти отца уехала жить в Ленинград. Вскоре сын Михаил женился, они вместе с женой стали жить в Петряйцево. Жена Михаила работала счетоводом в колхозе, была членом партии. В начале войны Анна вернулась из Ленинграда с маленькой дочерью, они жили в этом же доме, а уже после войны перешли в дом на краю деревни. После ареста сына Николая в 1950 году бабка Иринья ушла жить к своей дочери Анне и жила там до своей смерти в 1952 году.

*****

Позднее, изучая архивные документы, я узнал, что недалеко от станции Дынино создали лагерь заключенных между бывшим районным центром и деревней Агафоново. В этом лагере содержали около 30 тысяч заключенных, которые стали осваивать месторождение гравия. Этим гравием с Дынинской, Мухинской, Старосандовской и Сивцевой гор в 1934—1937 годах выложили весь канал Волга-Москва. Для многих заключенных лес между Старым Сандовом и Агафоновым стал могилой. Местные жители стали называть оставшиеся после разработок гравия карьеры «Проклятыми горами».

Начиная с 1931 года, сразу после обнаружения гравия из окружных карельских деревень Большая Попиха, Малая Попиха, Григорцево, Дымцево, Туково, Благовещенье, Остречиха стали вывозить семьи крестьян в Семипалатинскую область. Всего из этих деревень вывезли 64 семьи, в том числе и семью этого мужчины, остальные семьи переселили в другие русские деревни. Теперь он переехал жить в поселок Пестово, и ехал на родину навестить могилы своих предков.

На пересыльных пунктах в 30-е годы судьба столкнула дядю Васю с одним карелом из Овинищенского района Пьяновым Власом Степановичем. Тот рассказал, что родом из деревни Вяльцево Быковского сельсовета. Его признали зажиточным и в 1931 году приговорили к 3 годам лишения свободы. Вспомнил о том, как встретили коллективизацию в их районе, а также в соседних Сандовском и Весьегонском районах.

В марте 1930 года активно выступили жители карельского села Залужье Топалковской волости Сандовского района. Они требовали выпустить всех арестованных и восстановить их в правах, восстановить и возвратить населению разрушенные церкви, вселить в свои дома всех раскулаченных, возвратить старым владельцам все маслобойки, мельницы и конезаводы, выселить из деревни всех коммунистов и посадить весь их актив.

В Международный женский день 8 марта 1930 года перед зданием райисполкома собралась толпа граждан около 2-х тысяч человек. Мужчины были вооружены топорами, а женщины – кольями. Пытавшегося выступить председателя Сандовского райисполкома толпа скинула с подмостков. Митингующие выдвинули требования: неприкосновенность личности и жилища, свободу слова и собраний, прекращение гонений на религию, освобождение из-под ареста священнослужителей и крестьян, не совершивших уголовные преступления, привлечение к ответственности тех, кто угрозами и насилием загонял в колхозы женщин Сандовского района. Одновременно в тот день митинги прошли в деревнях и селах района, в них приняли участие до шести тысяч человек.

Такие же выступления в феврале-марте 1930 года прошли в крупных карельских селах Чамерово и Кесьма Весьегонского района. На подавление бунтов из Бежецка и Москвы прибыли милиционеры и целые воинские подразделения. Пересажали в лагеря почти всех мужиков из Сандовского и Молоковского районов. Он, Пьянов, оказался среди них.

Работая с архивными материалами через полвека после этой встречи, я узнал из них, что Паскин Василий Васильевич, 1893 года рождения, уроженец и житель деревни Петряйцево Бокаревской волости Бежецкого уезда, крестьянин-единоличник, был обвинен по ст. 58 п.п. 10, 11, арестован 25 февраля 1931 года. Приговором тройки ОГПУ по Московской области от 20 апреля 1931 года он вместе со всей семьей был выслан в Казахстан сроком на 3 года. Такова была политика коммунистической партии и советского правительства, направленная на государственный разбой в отношении крестьянства под вывеской «раскулачивание».

Учеба в школе

«Никогда в былое время

мать ума не занимала,

не просила у соседей».

(«Калевала», песнь 32, стр. 385).

В 1956 году я пошел в первый класс Карело-Кошевской семилетней школы. Начальная школа размещалась в здании бывшей церковно-приходной школы, построенной еще до 1885 года. При нас начальная четырехлетняя школа была с двумя совмещенными классами, учительской, жилой комнатой учительницы Тамары Павловны Румянцевой с семьей, и маленькой кухней. Из коридора дверь вела в большой класс, где учились второй и третий классы. Через этот класс можно было пройти в наш класс, где вместе с нами, первоклассниками, обучался и четвертый класс.

В нашей деревне тогда было 32 дома, 110 жителей, из них более четырех десятков детей дошкольного и школьного возраста. Вместе со мной в школу ходили 27 учеников из одной нашей деревни. Только через три года после войны стали отходить от физических и душевных ран вернувшиеся деревенские мужики. Кто-то из них отходил после ранений и болезней, кто-то после голодных лет плена, находясь там, на пороге жизни и смерти. Да и окрепнуть сразу не смогли в голодной послевоенной деревне, понемногу приходя в себя через 2—3 года после войны.

В 1949 году деревенские бабы выстрелили, как из автомата, родив сразу 13 детей в одной нашей деревне, через полтора-два года – еще половину того. Родильный дом тогда располагался в деревенском доме в деревне Калиниха, что в семи километрах от нашей деревни.

Еще до школы наши одногодки Нетрусов Валера вместе с родителями уехал жить в Ленинград, Малинин Вова – в Мурманск, приезжая каждое лето к своим бабушкам в деревню. А мы, оставшиеся 11 одногодков, 1 сентября 1956 года дружно отправились учиться в первый класс Карело-Кошевской семилетней школы.

Родители работали в поле, им было некогда провожать нас в первый класс школы. Они просили кого-нибудь из старшеклассников позаботиться о нас. Шефство надо мной взяла Румянцева Нина, которая училась в шестом классе. В первые учебные дни она утром приводила меня в класс, а после уроков – домой. Через неделю мы вместе с одноклассниками освоились и ходили в школу уже самостоятельно без провожатых.

Выходили из дома рано, часа за два до начала занятий, до школы было три километра. Пройдя с километр до Душкова, мы садились на бревна под окнами у дома Моревой бабы Паши и слушали по радио «Пионерскую зорьку», она начиналась в 7 часов 40 минут и шла до 8 часов. Отдохнув, шли дальше, на уроки никогда не опаздывали. По пути в школу, в Душкове к нам подсоединялись местные мальчишки и девчонки. С утра до вечера в деревне слышались веселые голоса детворы, деревня жила заботами о детях. Школьная жизнь была интересной и насыщенной.

Пока учились в начальных классах, зимой нас иногда довозил до школы молоковозчик Старшов Петр вместе с бидонами молока, перевязанными веревкой в передке саней. Мы рассаживались на бидоны или пристраивались, свесив ноги сзади и по бокам саней. Молоковозчик возил молоко на молокозавод за 11 километров в село Головское. О том, что там, на кладбище похоронен министр путей сообщения царской России М. И. Хилков, а также весь род Неведомских, мы тогда и понятия никакого не имели. При советской власти молокозавод разместили в разрушенной церкви, кладбище уничтожили, разрушив все могилы.

Иногда во время сильных морозов или вьюг нас отвозили в широких санях-розвальнях кто-то из наших родителей. На сани укладывали поддон, сплетенный из длинных ивовых или черемуховых прутьев. Он был сделан по форме саней – спереди узкий и высокий, а сзади – широкий и плоский, у нас его называли «кошева» или «постельник».

Детей или гостей при встрече сажали на охапку сена в передок этого поддона спиной к лошади. Укутывали в тулуп, поднимали воротник, было тепло и удобно. Возница сидел в задней части саней лицом к лошади, не обращая внимания на летящие из-под копыт комья снега.

В начальных классах придавали большое значение красивому почерку, по которому судили о грамотности человека. Для этого в школе был введен урок чистописания, на котором каждая буква выводилась, соблюдая наклон, нажим пера и переходы от буквы к букве. Писали мы перьевыми ручками с тонким пером «звездочка» или «комарик». Перо с утолщением на конце «лягушка» нам разрешили использовать с пятого класса.

Нужно было писать не только правильно и красиво, но так аккуратно и осторожно, чтобы не поставить кляксу на тетрадный лист. Макнешь мало чернил, они быстро кончались, не успеешь написать одну-две буквы. Макнешь много чернил, только успеешь донести ручку до тетради, как посадишь на лист кляксу. Но большинство из нас приноровилось писать ручкой с пером аккуратно, красиво и правильно. Чаще всего, когда заканчивалась 24-страничная тетрадь по русскому языку, математике или чистописанию, на ее листах не было ни одной кляксы, лишь чувствовался кислый запах чернил.

Во всех классах у меня были хорошие и отличные оценки. На уроках арифметики нам попадались задачки, где нужно было ответить на вопрос: за какое время из ванны выльется вода, если наливается столько-то литров в минуту, а выливается столько-то? У нас, деревенских мальчишек, было больше вопросов к учительнице, чем у нее. Что такое ванна? Откуда туда льется вода, если ее черпают ведром из колодца? Куда выливается вода, когда ее выливают на помойки? Наша учительница начальных классов Антонина Федоровна Ботина, направленная к нам из города Рыбинска, подробно все объясняла.

Однажды была сильная февральская метель, я ходил тогда в третий класс. Из деревни в школу мы пошли вдвоем с Нетрусовым Володей, с трудом прошли деревню Душково, никого из школьников по дороге не было видно ни спереди, ни сзади. Когда вышли из-за дома Баруздиных в деревне Шейно, сильный порыв ветра уронил нас в снег. Но мы упрямо добрались все-таки до школы. Никого из учеников в школе не было, в учительской сидели три учительницы – Тамара Павловна, которая учила второй и четвертый классы, Галина Васильевна Грачева, обучавшая первый класс и наша учительница Антонина Федоровна Ботина. Услышав наши шаги, они очень удивились, что мы такие маленькие вдвоем добрались до школы в сильную метель. Нас они напоили чаем с вареньем и отправили обратно домой.

Когда перешли из начальной школы в семилетнюю, сильно повезло в том, что русский язык и литературу преподавала учительница Лебедева Вера Алексеевна – дочь священника. С ней мы пропадали в школе допоздна: рисовали стенгазеты, готовились к литературным вечерам и праздникам, засиживались в библиотеке, состоящей из трех двухстворчатых шкафов с книгами, помогали друг другу в обучении русскому языку, а также проверяли по ее просьбе тетради учеников младших классов. Она разрешала отмечать ошибки красным карандашом, хотя после этого обязательно тетради перепроверяла.

В школьной библиотеке мне попалась книга Г. М. Маркова «Строговы» о жизни сибирских крестьян до революции и во время Гражданской войны. Она так захватила меня, что некоторые страницы я перечитывал по несколько раз и сравнивал жизнь сибиряков с жизнью нашей деревни. Вера Алексеевна каждый год готовила вечера памяти А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, других писателей и поэтов. Лучшим исполнителям стихов дарила томики сочинений этих авторов. Она вспоминала, что моя мать в школе плохо знала русский язык, коверкая слова и ставя ударение на первом слоге, и хотела, чтобы я в совершенстве овладел русским языком и русской литературой. Ворчала и бранилась, когда мы не ходили в школу в праздник Сретенье 15 и 16 февраля каждого года.

Каждое утро дежурный по классу приносил в фанерных ящичках наполненные чернилами чернильницы-непроливайки. За все годы обучения я не помню ни одного случая, чтобы дежурный, спускаясь со второго этажа утром или, поднимаясь на второй этаж после уроков, споткнулся и уронил ящик с чернильницами. Посредине каждой парты было отверстие для чернильницы, ручки с перьями у учеников были свои. Редко, но были случаи, когда зимой чернила замерзали, тогда мы писали карандашами на черновиках.

Мы восемь учебных лет каждый день преодолевали путь до школы в три километра, несмотря ни на что. Интересно было идти утром в школу целой ватагой, рассказывать и слушать, что было накануне. Подшучивали друг над другом, зимой клали комочки снега в валенки впереди идущего, весной – яйца дроздов в карман рубашек. Название этих птиц мы узнали в школе, но продолжали по-деревенски называть их «таратушками». Накануне мы ходили в лес, забирались на высокие елки, где были гнезда дроздов, и брали оттуда яйца. Наши руки, штаны и рубахи были в пахучей смоле. Вокруг нас с грозными криками летали стайки дроздов, пытаясь клюнуть в руку, которая тянулась к гнезду. Были слезы, плач, смех и грех.

Ходили в школу в любые морозы и метели. Каждый вечер, согреваясь после гуляния на русской печке, я внимательно слушал последние известия. Согревшись, спускался с печки, открывал «Атлас мира» и начинал искать страны, о которых говорили по радио. Внимательно изучал расположение страны, моря, которые ее омывали, реки, указанные на карте, столицы. Запоминал руководителей этих стран. Поэтому уроки географии мне давались очень легко.

Многие ученики школы пробовали себя в других внеучебных занятиях, которые в школе проводили с нами учителя. Вместе с учителем труда и физкультуры Анатолием Михайловичем Бычковым после уроков оставались на тренировки. Бегали кроссы и короткие дистанции, прыгали в длину и высоту, метали на дальность мячи и гранаты. Оставались с ним заниматься в кружках технического творчества – выпиливали, вырезали из дерева, мастерили полочки, рамочки, фигурки, моделировали парусники, самолеты, корабли. К тому времени построили учительский дом, семья учительницы Т. П. Румянцевой выехала из школы, в бывшей ее жилой комнате оборудовали столярную мастерскую. Установили верстаки, приобрели слесарные тиски, столярный и слесарный инструмент.

Кроме того, я посещал фотокружок, который вела директор школы Нина Арсеньевна Румянцева, и литературный кружок под руководством учительницы русского языка и литературы Веры Алексеевны Лебедевой.

В деревенских школах весенние каникулы были не по расписанию с 24 марта, как это было в городах, а во время половодья. Оно начиналось в разное время, поэтому и каникулы могли быть с 1 апреля или с 7 апреля. Нередко случалось, что в последний учебный день нам приходилось с трудом преодолевать речки и канавы. Вода хлестала поверх деревянных мостов так, что почти заливала наши резиновые сапоги, пытаясь сбить нас в реку. По сложившейся традиции, в те дни мы возвращались из школы вместе со старшеклассниками. Они выбирали из загона длинную жердь, становились по обе стороны моста, держа ее в руках. Мы перебирались через мост, держась руками за эту жердь. Тех малышей, кто боялся таким образом перейти мост, старшеклассники переносили на спине.

Летом отрабатывали практику на пришкольном участке, ездили на велосипедах в Карело-Кошево полоть и поливать гряды. Пришкольный участок кормил учеников каждую зиму. Молодая энергичная директриса Нина Арсеньевна Румянцева много внимания уделяла пришкольному участку, кроликоферме и нашему питанию. До нее мы приносили с собой в школу бутылки с молоком, заткнутые газетной пробкой, да домашние булочки или лепешки. С ее приходом учеников начали зимой на большой перемене поить горячим чаем, из дома приносили только хлеб. Потом стали собирать яблоки, черную смородину, крыжовник, из них варили варенье и поили нас чаем с вареньем.

Картошка, капуста, морковь, лук, чеснок – все выращивали сами на пришкольном участке. На школьной кроликоферме разводили кроликов. За ними ухаживали сами школьники, самых старательных из нас награждали маленькими кроликами. Овощи и мясо сдавали в заготконтору, полученные деньги переводили на спецсчет школы.

Учащиеся Карело-Кошевской школы, начиная с 11 лет, ежегодно привлекались к уборке картофеля и другим сельхозработам. Наш класс в 1961—1964 годах убирал картофель в деревнях: Байки, Бережки, Горбовец, Душково, Калиниха, расстилал лен в деревне Петряйцево. Нас также направляли работать в карельские деревни Акиниха и Терехово русского колхоза «Буревестник». Работали с 10 до 14 часов, потом нас кормили обедом и отвозили в кузове грузовой машины до школы, откуда мы шли по домам пешком. Иногда мы оставались ночевать у одноклассников или в сенных сараях. Я, например, ночевал у Борисова Вити в Бережках, Румянцева Вовы в Терехове. А они ночевали у нас, когда работали в Петряйцеве.

Учитель физкультуры Карело-Кошевской школы Иван Васильевич Харчиков очень хорошо знал и положительно характеризовал Головкиных – моего дядю Михаила Яковлевича и его жену Татьяну Андреевну. Не случайно, когда мы, школьники, в 1961 году работали на уборке картофеля, он подходил ко мне и говорил: «Ты не должен пропустить ни одной картофелины. Ты должен дальше достойно нести свою фамилию Головкин». Его слова я запомнил на всю жизнь.

Однажды две ночи мы ночевали в Горбовце, в сенном сарае, вечера проводили на горе, где был старый маяк, там стояла палатка геологов. В конце третьего дня пошли пешком по домам, до деревни было больше семи километров. Мы с Нетрусовым Володей дошли до Душковской реки, нарвали сухих ольховых листьев, свернули цигарки и закурили. Я затянулся всего один раз, от дыма закружилась голова, сильно закашлял. Испугался, что дома будут ругать, Володя учил, что надо пожевать лавровый лист, и запаха не будет. Я дома так и сделал, но мать откуда-то прознала, что курил, не ругала, а внушала. Это был первый и последний раз в моей жизни, когда попытался курить, после этого не выкурил в жизни ни одной сигареты.