Большой круг жизни

Число учеников в нашем классе постепенно сокращалось: кто-то остался на второй год, кто-то уехал с родителями в другую местность. За год до выпуска школа стала восьмилетней, в нашем классе осталось девятнадцать человек из двадцати восьми, пришедших в первый класс.

В один день октября 1963 года, после трех уроков в школе, нас отправили в Бежецк, вступать в комсомол. В тот год по неумному решению Н. С. Хрущева по укрупнению районов, наш Сонковский район отнесли к Бежецкому. Сопровождала нас молодая учительница, окончившая институт, Нина Арсеньевна Румянцева, недавно ставшая директором школы.

Нарядно одетые, протопав по грязи 9 километров от школы до железнодорожной станции Подобино, мы прибыли на поезде в Бежецк. В райкоме комсомола нас завели в маленький кабинет заведующего отделом. Тот, сидя за столом, достал из нижнего ящика комсомольские билеты, потом встал и сунул их каждому в руку. Сказал несколько слов о задачах комсомола, и мы, без обеда, отправились обратно на поезд, перекусив в вокзальном буфете чаем с булочной. Домой я пришел уже затемно, голодный и уставший, прошагав от станции 12 километров.

С молодой директрисой школы Ниной Арсеньевной Румянцевой пробовали учиться играть на баяне, но у меня не получалось. Зато она дала первые уроки увлечения фотографией.

В июне 1964 года я с отличием окончил Карело-Кошевскую восьмилетнюю школу, мне исполнилось 15 лет, нужно было определять свою дальнейшую судьбу.

«И снова окунусь я в золотое детство,

Пройду по знакомым тропинкам.

Откуда стал познавать Отечество

И мама сдует с меня пылинки…»

Глава II. Мы – дети природы

Наши детские заботы

«На вершок всего поднялся,

уж ему дают работу».

(«Калевала», песнь 31, стр.376).

К пяти годам я изучил поля, луга и речки вокруг деревни, начинал захаживать в окрестные леса, сначала по их опушкам, потом заходил все глубже и глубже. Так постепенно я прочно связывал себя с природой, по собственному опыту уже знал, что под елками растут белые грибы, под осинами – подосиновики, под березами – подберезовики и тоже белые грибы. Каждому грибу – свое место, среди кустов ивняка растут грузди, волнушки и серушки, а на березовых пнях – опята. С заботой о семье, я начал собирать в лесу грибы уже с пяти лет, ягоды – с семи, ловить рыбу с восьми лет.

В деревне ребенок с малых лет имеет свои обязанности по дому, чем он старше, тем больше его ответственность. Деревенская жизнь учила нас, подростков, быстрее расти и лучше понимать жизненные заботы. Еще при нашем детстве были случаи, когда девочек с восьми лет на лето определяли в няньки, а мальчиков с десяти лет – в пастухи. Пример родителей был для нас на виду – постоянная тяжелая работа с весны до зимы. Лишь зимой можно было дать некоторую слабину – ухаживать за скотиной, прясть нити, столярить да принимать гостей.

Начиная с осени, по вечерам долго не зажигали лампу, экономили керосин. Отчим в сумерках что-то делал на улице, мать в потемках поила теленка и овец. Мы с братом лежали на печке, я слушал радио, мать, как бы про себя говорила, что вот уже Нетрусовы и Фомичевы зажгли лампы, пора и ей зажигать ее. Пятилинейная лампа висела на крючках перед простенком между окнами. Когда кончали ужинать, лампу перевешивали низко над столом, и я начинал делать уроки.

Зимой дни короткие и очень долгие вечера, отчим делал рамы, табуретки, шкафы. Я помогал ему, чем мог – строгал рейки, отпиливал их в размер, прибивал, вместе дело шло быстрее. Зимний вечер очень долгий.

Домой из школы мы возвращались около трех часов дня и еще полтора часа до темноты успевали покататься на санках или лыжах. Было весело и жарко, несмотря на морозы. Потом делали уроки, на них обычно уходило два – три часа, зимними вечерами оставалось много времени для чтения книг и изготовления разных поделок. Когда были страшные метели, дети все равно ходили за три километра в родную школу.

Я любил весну не только потому, что весной у меня день рождения. Весной под солнцем начинали чернеть от конского навоза санные дороги. Весной появлялся на снегу наст, и можно было, распахнув пальто, катиться на лыжах при помощи попутного ветра. Прилетали грачи, они строили многочисленные гнезда на березах, бродили по дорогам в поиске соломинки или веточки. Я очень жалел их, когда вдруг, после солнечных дней, наступали холода и сильные ветры обдували грачей в гнездах со всех сторон.

В начале марта мы начинали ремонтировать скворечники, сняв их с берез, или делали новые. Обычно после 25 марта прилетали скворцы и начинали обживать старые и новые свои домики. Как только в средине марта снег оседал и уплотнялся, со средины деревни в оба конца начинали бежать весенние ручьи. Мы делали игрушечные деревянные плоты с парусами и отправляли их в поход по ручью к краю деревни. На Пасху в домах вынимали вторые рамы из окон, на некоторое время распахивали наружные рамы, и весенняя прохлада вместе с солнцем, гвалтом птиц и уличным шумом заполняли всю избу. Изба проветривалась первый раз за всю зиму, из нее выходил душный застоявшийся воздух с кислым запахом.

Дети и подростки много помогали дома, особенно весной и осенью. Весной копали гряды, а осенью поднимали в поле лен. Зимой собирали и сдавали леснику еловые шишки. Весной собирали и относили в школу березовые почки. Весной и осенью по воскресеньям лесники привлекали нас сажать в лесу елочки. Работали в паре мальчик и девочка. Мальчик резко опускал тяжелый меч и расшатывал его к себе и от себя. В образовавшуюся ямку девочка опускала саженец ели и притаптывала ногой. Так шли до конца борозды. Потом на бывших вырубках вырастали ровные ряды стройных молодых елочек.

В средине марта, когда снег немного оседал, его сбрасывали деревянными лопатами с крыш домов, дворов и построек. Я любил подниматься на самый гребень четырехскатной крыши своего дома, пытаясь увидеть, что же происходит за лесом на дороге Бежецк-Красный Холм. Из-за деревьев ничего увидеть не мог, лишь слышал шум и звяканье проезжавших редких полуторок.

Снега на крышах скапливалось много около полуметра. Деревянной лопатой откалывал снежный прямоугольник, подталкивал его, и тот легко скатывался вниз. Иногда сугроб, в котором я стоял, не удерживался на крыше, я вместе с ним и лопатой в руках оказывался погруженным выше колен в снежный вал.

После того, как снег сбросили, возле скотных дворов сугробы становились продолжением крыши. Мы на санках и лыжах катались с крыш, на гребень которых забраться было непросто.

Мне, давно взрослому, нередко снился сон, когда я вместе со снегом скатываюсь не с крыши двора, а с высокой крыши дома. Внизу перед собой вижу оголенные электрические провода, идущие от столба к дому, и в этот момент всегда просыпался.

В дни весенних каникул, когда еще не сошел полностью снег, прихватив нож и топорик, я утром по насту шел в ближний ивняк драть корье. Связав вязанку корья веревкой, нес ее на спине домой. При поездках в районный центр за комбикормом или удобрением отчим грузил на телегу или сани корье, тряпье, кости, шкурки кротов, чтобы по пути сдать их в заготконтору. В условиях полного безденежья выручал хоть какие-нибудь рубли и копейки.

У меня был маленький топорик, я его носил под ремнем, которым опоясывал свое старенькое пальтишко. С топориком я ходил на речку в апреле вырезать ивовые прутья для мерд, а потом ходил в мае устанавливать сплетенные из ивовых прутьев мерды. Делать заплоты для мерд меня с 8 лет научил брат отчима Валентин, который был на десять лет старше меня. Мерду ставили посредине речки, закрепив ее двумя кольями, вбивая их, под углом друг к другу. От мерды к двум берегам под углом делали заплот, вбивая колья в два ряда, а между ними укладывали сучья ольхи. Вся вода вместе с рыбой, начинала стекать в мерду. Таким способом ловили рыбу обычно до конца мая.

В начале июля начинала созревать земляника, с семи лет я ходил в лес за ней почти каждый день весь период ее созревания. 3 июля 1956 года почтальон Щукина Шура сказала отчиму, что звонили из больницы на почту, родился сын. Вечером отчим сказал мне, что завтра после обеда поедет навещать мать. На другое утро я встал очень рано, сходил в лес, набрал пол-литровую кружку земляники. Боялся опоздать, но успел принести ягоды домой до отъезда отчима, попросил его отвезти землянику матери. Так с семи лет я летом стал ходить за ягодами для семьи, сначала за земляникой, потом за малиной и черной смородиной, и уже не ел их вволю в лесу, а нес домой.

Мой младший брат по матери Владимир родился 3 июля 1956 года, детских садов в наших деревнях не было, бабушки и дедушки умерли. Никаких отпусков по уходу за ребенком не было, в деревне даже не использовали положенные 56 суток до рождения и 56 суток после рождения ребенка. Женщины работали до самых родов и выходили на работу через неделю после родов. Летом 1957 года младшему брату исполнился годик, мать с отчимом с утра уходили на работу, оставляли его со мной, случались разные истории, ведь мне было всего восемь лет.

Однажды я усыплял брата в самодельной кроватке, которая могла качаться. В это время прямо на улице молотили лен. Для этого улицу выровняли, подмели, на дороге разослали снопы льна в четыре ряда попарно головками друг к другу. По ним ездила грузовая машина под управлением нашего соседа Быстрова Алексея из одного конца деревни в другой. Она колесами отбивала льносемя, в кузове катались мальчишки и девчонки с визгом и криками. Мне очень хотелось быть там, и кататься вместе с ними. Я открыл окно и смотрел, как они катаются, но в это время брат заплакал.

Я принес из кладовки длинную веревку, один конец ее привязал к кроватке, а второй конец петлей надел на свою ногу. Стал качать кроватку и смотреть в окно. Проезжавшие мальчишки что-то крикнули мне, я высунулся дальше в окно, чтобы посмотреть на них. Не рассчитав, сильно дернул ногой за веревку, брат с ревом оказался возле передней лавки, на которой я сидел. Пришлось оторваться от окна, успокаивать его, качая кроватку.

В другой раз я что-то мастерил за столом, годовалый брат сидел на подоконнике, спиной к раме. Он стал раскачиваться, ударяя спиной о раму. Я не успел выскочить из-за стола, увидел, что шпагат на гвоздике развязался, окно открылось, и в нем мелькнули ноги брата. Окна в избе были на такой высоте, что взрослому человеку с улицы в них не заглянуть, но достать рукой до нижнего наличника было можно. Со страхом я выбежал на улицу, брат лежал на земле. Все обошлось, на нем не было ни повреждения, ни царапины.

Когда я не мог успокоить заплаканного брата, сажал на «закорки», то есть на спину, и тащил его в поле к матери. Она его там кормила грудью и успокаивала, я нес его в дом обратно на спине. К осени 1957 года брат уже хорошо ходил, как-то он решил забраться по ступенькам на печку. На краю ее висело одеяло, брат карабкался наверх до последней ступеньки, потом вместе с одеялом упал на скамейку, с нее на пол, и опять все обошлось.

Уже зимой, когда брату исполнилось полтора года, я был в школе, а он с родителями сидел на низкой скамейке, на улице. Родители не уследили, как малыш упал с этой скамейки и вывихнул руку в плече, она болела больше месяца. Вот такие жизненные казусы, когда судьба оберегала меня от подобных неприятностей.

К 10 годам я не только самостоятельно ходил в лес за ягодами и грибами, но уже сам делал заплоты для мерд, отводил и приводил из леса или с поля лошадь. Без седла на лошади лучше скакать галопом, чем рысью, тогда тебя не трясет так, чтобы ты подпрыгивал и ёрзал по ее спине.

Брату было пять лет, а мне 12, мы с ним ходили в лес за грибами. С нами ходил Поляков Витя из Ленинграда с братом Володей, тому было семь лет. Мы сдерживали своих братьев, чтобы они не бежали бегом в лес. Когда до леса оставалось метров сто, мы подавали команду «Вперед». Наши младшие братья до прихода нас в лес, должны были найти как можно больше белых грибов. Победителю устанавливали приз – выполнение его желания: сделать лук, рогатку, взять с собой купаться на реку, дать покататься на своем велосипеде, да мало ли желаний и возможностей их исполнения было в деревне.

Однажды мы с Поляковым Витей, который приехал в нашу деревню к бабушке из Ленинграда, шли в лес. Увидав на изгороди скворцов, он выстрелил в них из рогатки. Один скворец упал на землю, Витя подбежал, взял его в руки и заплакал. Он повторял, что не хотел его убивать, просто проверял свою меткость. Скворец немного отогрелся в руках, зашевелился, потом взлетел, Витя радостно засмеялся.

Карелы никогда не ели голубей, считая их явлением святого духа, даже если умирали от голода. Но в голодные годы после войны старшие подростки ловили на ферме голубей, в темноте освещая их фонариком или фонарем, потом варили из них суп. Это было следствием не только голода, но и воинствующего атеизма, проводимого советской властью.

Однажды младший брат моего отчима Валентин принес мне раненого голубя, очень красивого, фиолетового цвета. Я посадил его в кроличью клетку, кормил и выхаживал его всю зиму. Весной, посадив голубя на плечо, выходил с ним на усадьбу. Голубь взлетал, делал большие круги в воздухе, улетая далеко до леса, потом возвращался и садился мне на плечо. Так продолжалось около трех месяцев. В начале августа голубь взлетел с моего плеча, сделал надо мной круг и улетел. Я ждал его часа три, но так и не дождался. Вечером безутешно плакал, родители меня с трудом успокоили, принеся через несколько дней маленького щенка.

Как-то в конце лета я один пошел за грибами в лес под названием «Тропан-Кохта», в переводе с карельского языка «Место троп», эти тропы там наделали лоси. Я шел по дороге и справа от себя услышал хруст сломанного валежника, посмотрел в сторону и обомлел. Вдоль дороги метрах в двадцати от меня в том же направлении шли пять лосей. Впереди шел большой рогатый сохатый с обвислыми губами и лохматой бородой. Второй шла лосиха, она была меньше ростом и без рогов, следом за ним шла годовалая телочка тоже без рогов. За ней – два маленьких лопоухих теленка. Сохатый с рогами и бородой покосился в мою сторону, я от испуга остановился возле большой осины, чтобы, в случае чего, забраться на нее. Но лоси спокойно прошли мимо меня, немного подождав, когда они скроются из вида, я тоже пошел дальше.

Был июль 1961 года, мне недавно исполнилось 12 лет. Бригадир Нетрусов нарядил меня сгребать клевер на тракторных граблях. Трактористом был Быстров Николай из соседней деревни Душково, пять лет назад он женился на нашей соседке Нетрусовой Марии. К тому году у него уже подрастали двое сыновей. Тяжело было высидеть целый день на жестком металлическом сиденье граблей, без всякой амортизации. Я вытерпел три полных дня, на четвертый день после обеда меня разморила полуденная жара. Но я всеми силами пытался уверенно сидеть на жестком железном сиденье и вовремя поднимать рычаг, чтобы ряды клевера были ровными. Николай увидел, что я стал уже пареный, и, чтобы не свалился под грабли, посадил меня в трактор рядом с собой. К рычагу он привязал веревку, пропустил ее через заднее открытое окно кабины трактора.

Я сидел вполоборота, и когда надо, дергал за веревку, чтобы поднялись грабли и сделали валок клевера. Увидал, как вдоль межи смешно бежал коростель, у нас его называют «дергач». Он сильно пригибал голову к земле и отчетливо поднимал вверх свой хвост. К вечеру у меня болела шея, отошла только к утру. Поля с клевером мы в то лето с трактористом Быстровым Николаем сгребали целую неделю.

В начале сентября 1961 года мы с Нетрусовым Володей после школы пошли за грибами на Репенку, что в полутора километрах от деревни, нам было по 12 лет. На Репенку мы ходили за подосиновиками, подберезовиками, белыми груздями, волнушками и серушками. Черных груздей, которых всегда было в изобилии, мы никогда не брали. Обычно шли по дороге, ведущей в деревни Алешино и Борисково, до оборонительной траншеи, выкопанной жителями наших деревень и военными осенью 1941 года. Затем поворачивали направо, проходя вдоль траншеи с полкилометра в сторону леса под названием «Тропан-кохта». Выходили на дорогу и по ней возвращались домой.

В тот раз, не доходя до траншеи, слева от дороги нам стали попадаться молодые подосиновики. Мы с Володей увлеклись и незаметно для себя зашли на незнакомый нам участок леса. Грибов набрали немного, менее половины корзинок, а сами заблудились. Блуждая по лесу, вышли в поле, недалеко от деревни Слепнево, до дома около трех километров. Понемногу стало смеркаться, Володя занервничал, что далеко зашли, высыпал все грибы на траву. Я его убеждал собрать их снова, он отказался. Так и пошли домой, я с грибами, а он – с пустой корзинкой.

Мне нравилось ездить на лошади верхом рысью или скакать в галоп. За всю мальчишескую жизнь с лошади ни разу не падал, один раз мы упали вместе с лошадью на деревенской улице. После того, как отчим распряг ее, я надел на шею лошади веревку с цепью, сел верхом и хлестнул уздечкой по боку. Лошадь от неожиданности отпрыгнула в сторону, наступила на цепь и повалилась на бок, придавив мне левую ногу. Я пытался вытащить ногу, исцарапав ее. Лошадь вскочила, я подвел ее к одру, с него снова сел верхом, и мы уже медленно поехали вдоль деревни. Больше такого падения никогда не повторялось.

Детство – это не просто минуты, а счастливые и радостные дни, недели, месяцы и годы жизни, о чем мы задумываемся, лишь став взрослыми, и куда мысленно уходим при трудных жизненных ситуациях.

Одежда деревенских мальчишек

«Не хочу заморских платьев,

мне пшеничный хлеб не нужен!

Обойдусь простой одеждой!»

(«Калевала», песнь 4, стр. 49)

Летом мы, послевоенные мальчишки, одевались в черные трусы и белые майки. В такой одежде проходило все наше босоногое детство со средины мая и до средины августа. На сенокосные луга обували сандалии на «босу ногу», чтобы не колола ноги стерня после покоса. В лес надевали рубаху с длинными рукавами да хлопчатобумажные старые штаны.

Мне исполнилось шесть лет, один раз мы пошли в лес за грибами с двоюродным братом отчима, тот был на десять лет старше меня. Стояла холодная осенняя погода, я надел на себя старое пальтишко. Идя по выгону, Иванов Анатолий, поглядев на мое пальто, сказал: «У тебя на пальто одни батраки, даже хозяина не видать». Действительно, оно было все в заплатках, новое пальто мне купили через год перед школой. Идя в лес, на ноги обували резиновые сапоги или вошедшие тогда в моду кеды. У каждого мальчишки было обычно по две-три пары кед: новые в школу, а старые в лес или гонять мяч. На голове всегда была кепка-восьмиклинка, но одно время, лет пять-шесть, была мода на татарские тюбетейки, которые носили и взрослые мужики, и мальчишки, потом эта мода постепенно отошла.

Кепка была основным сезонным атрибутом не только у деревенских мальчишек, но и мужиков. Они не снимали ее с апреля по октябрь. Интересно было смотреть на лицо мужика, щеки и подбородок которого были загорелыми до черноты, а лоб и лысина совершенно белыми. В деревенском обиходе было много выражений, связанных с кепкой.

«Гулял без кепки», означало, что мужика привели домой пьяного, он в прямом смысле был без кепки. Это, наверное, положительный момент, так как на второй день он ходил по домам искать свою кепку. Дело обычно было в праздники, чем больше домов он обходил в поисках кепки, тем больше его угощали пивом и самогоном. Нередко на поиски кепки ходила жена, чтобы не допустить своего суженого до такого состояния, в каком он был накануне.

Плотники-карелы были мастеровыми людьми. При строительстве не только домов, но даже сараев не допускали никакого просвета в пазах между бревнами. На плотника – бракодела говорили: «У него между бревнами кепка пролетит».

Иногда по весне или осени, озоруя на охоте, жертвовали своей кепкой. На спор или просто из-за азарта один бросал свою кепку бумерангом вверх, а второй из ружья стрелял в нее.

Взрослые мужики рассказывали, что раньше в деревне были силачи, которые одной рукой за нижнее бревно приподнимали с камня угол бани или житницы. Если кто-то из мальчишек донимал этого богатыря, он догонял его, срывал с головы кепку и клал ее между нижним бревном житницы и камнем. Потом, через два-три дня, сжалившись, приподнимал угол житницы и доставал кепку ее хозяину.

Кепка была незаменима везде: на реке, в лесу, на покосе. Она оберегала от солнца, от комаров, ею зачерпывали жарким летним днем воду из реки, болота или лужицы, и пили из кепки.

Кепка была одним из основных орудий лова у мальчишек, ею сбивали низко летящих майских жуков, накрывали бабочек, которые кружились стайками на лугах и полях.

Кепкой накрывали упавших с гнезда птенчиков, которые безуспешно пытались взлететь. Приносили их домой, родители, отругав, заставляли отнести птенца обратно в лес под ту же елку, откуда взял. Кепка помогала поймать бельчонка в лесу или маленького зайчишку в поле, когда жали рожь. Самое трудное было взять их из-под кепки, они царапались и кусались.

С кепкой в руке гонялись по полю за птенцами коростеля. Смешно было видеть, как они, спрятав в межу голову и подняв хвост, бежали по меже.

Осенью в школу ходили в хлопчатобумажных или вельветовых костюмах: брюки и пиджак, а чаще куртка. Вельвет тогда был необычайно популярен – долго носился и дешево стоил. В таких костюмах ходили, пока из него не вырастали или не истирали коленки и локти добела. На праздники надевали шерстяные костюмы, обычно черные, реже – серые или коричневые.

Начиная где-то с моего третьего класса, в деревне все больше стала появляться школьная форма. Тогда проблем с одеждой почти не стало: пять-шесть лет в школу ходили только в форме, даже на праздники надевали новую школьную форму.

Обувь была разная, когда сухо, надевали сандалии, кеды, ботинки. Тогда низких полуботинок почти не носили, носили высокие ботинки со шнурками. Когда было сыро и грязно, обували сапоги, кирзовые или резиновые «литые». Обычные резиновые не обували, от них болели пальцы ног, а вот «литые» носились безболезненно.

Но чаще всего носили кирзовые сапоги из поросячьей кожи. Особенность их была в том, что когда их долго не носишь или они высохнут после дождя, становились как железные. Приходилось разнашивать один-два дня. И еще их трудно было отмыть. Как бы ни мыл в луже перед школой, все равно они были серыми и грязноватыми из-за углублений в коже.

Зимой надевали двое штанов, зимнее ватное пальто, шапку-ушанку и обязательно валенки. Почти у каждого в семье было по две-три пары валенок. Замочив одну пару, ставили на русскую печь и обували вторую пару валенок, в сырую пору – с калошами. Некоторые мальчишки из бедных многодетных семей бегали босиком до октября месяца, пока не выпадал снег.

Самое интересное время было весной, начиная с марта. Накануне мы договаривались с другими мальчишками, в чем пойдем в школу – в валенках или сапогах. Потом вместе надевали кепки вместо шапок, потом вместе сбрасывали с себя пальтишки и так до лета одновременно меняли одежду.

Понятие о какой-нибудь моде не было, лишь бы было что одеть и обуть. Первые модники в узких брюках стали приезжать в деревню из Бежецка и Ленинграда примерно в 1961—1962 годах. Ширина их брюк внизу доходила до пятнадцати – четырнадцати сантиметров. Этих парней сразу метко окрестили – «стиляги». Бабы с осуждением смотрели вслед и перемалывали языками и брюки, и парней, и их родителей. Мужики надсмехались и спрашивали у мальчишек: «Вы тоже хотите стать такими стилягами?» Мы отрицательно качали головами, а сами с завистью смотрели на парней.

В эти же годы незаменимые телогрейки-фуфайки осенью заменили плащи-макинтоши из прорезиненной ткани. В Ленинграде покупали по одному или два таких плаща на каждого. В них ходили в школу осенью и весной, в лес во время дождя.

Примерно в 1960—1961 годах мальчишкам стали покупать войлочные зимние ботинки на резиновой подошве. Их можно было носить зимой, когда небольшие морозы. Местные острословы сразу переделали поговорку: «Недаром говорится, „форсун“ мороза не боится». Всех, кто вместо валенок с калошами носили также зимние ботинки, стали называть «форсунами».

Первые модные брюки я заказал в 1965 году на втором курсе техникума. Тогда в моде были «клеши». Была цель – заработать деньги на разгрузке вагонов или разгрузке машин в райпо. За вагон платили по шесть рублей каждому, когда разгружали его вшестером, за машину по три рубля каждому из трех грузчиков. Брюки стоили примерно двадцать два – двадцать четыре рубля, а именно: одиннадцать – двенадцать рублей материал и двенадцать рублей за шитье. За четыре вагона можно было заработать на брюки.

Было приятно вместе с сокурсниками идти в ателье, выбрать 1,2 метра ткани по своему вкусу и с помощью друзей заказать брюки «клеш» шириной внизу двадцать пять – двадцать семь сантиметров. Я дорасклешивался до того, что попал служить в Военно-Морской Флот сразу после окончания техникума, где три года продолжал носить брюки – клеш.