Большой круг жизни

Потом были книги Марка Твена, Жюля Верна, стихи А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова. Читая книги А. П. Гайдара, я не сомневался в том, что деревня Алешино – соседняя с нами русская деревня, которая стоит за лесом. Я забирался на крышу дома, пока не было родителей, садился возле трубы и высматривал через лес русскую деревню Алешино и печалился, почему Гайдар не прошел через лес в нашу карельскую деревню, до которой всего четыре километра, и не написал ничего о ней. Книги во многом способствовали моему познанию жизни.

С 1957 года в наших карельских деревнях появилось радио, молодые деревенские парни копали ямы и устанавливали деревянные столбы на расстоянии одного поприща – старинной меры длины в 120 шагов друг от друга. От столбов провода проходили к каждому дому, по вечерам, особенно зимой, было время послушать радиопередачи. Жители стали выписывать газеты, чаще всего «Сельскую жизнь» и районную – «Дело Октября». Теперь они знали больше новостей о событиях, которые свершались в стране, а их было немало. Собираясь по вечерам у нас в избе, мужики курили и обсуждали услышанные и прочитанные новости.

Согревшись на печи, я доставал «Географический атлас» и внимательно смотрел, где находятся Лаос, Камбоджа, Вьетнам, Корея, Куба, о которых часто и много тогда говорили по радио. Тренируя память, запоминал руководителей этих и других стран, и где находятся эти страны.

Благодаря радио, узнавал новости культуры. Еще не знавший ни эстрадной, ни классической музыки, лежа на русской печке, я слушал в 1959 году оперу «Кармен». Она мне запомнилась тем, что там вместе с советской певицей Ириной Архиповой пел солист из Италии Марио Дель Монако. Диктор говорил о том, что оперу в их исполнении слушали руководители партии и правительства во главе с Н. С. Хрущевым. Я тогда не мог знать, почему Марио Дель Монако называют «выдающимся исполнителем», а его приезд в Советский Союз – «триумфальным».

Мне под руки попала привезенная из Ленинграда книга Г. И. Матвеева «Тарантул», 1957 года издания. Хотя я был еще мал, но с глубокими переживаниями читал о жизни ленинградских подростков в годы Великой Отечественной войны. После чтения этой книги мне очень захотелось побывать в Ленинграде.

В одиннадцать лет, в январе 1961 года, меня вместе с только что женатым, двоюродным братом Борисом Визюркиным отправили в Ленинград. Я с малых лет был очень стеснительным, особенно в незнакомой обстановке. В вагоне почти все время лежал на третьей полке, свернув под голову свое пальтишко, и смотрел в узкое окно вагона. Одну ночь я ночевал у них в коммунальной квартире, на второй день Борис отвез меня к тетке отчима, Ивановой Татьяне Ивановне, семья которой была раскулачена в феврале 1931 года. Но они смогли избежать высылки по настоянию жителей деревни, и уехали жить в Ленинград. Ее муж, дядя моего отчима, Иванов Дмитрий Иванович погиб в войну. У Татьяны Ивановны было трое детей, младший сын Дмитрий – мой ровесник, родившийся от кого-то уже после войны.

Их семья жила в двух маленьких комнатках коммунальной квартиры с общей кухней, общим туалетом и душем. Я своим детским умом не мог представить, как можно жить в таких условиях в большом городе. В восьмиметровой комнатке на железной кровати спала мать и ее 24-летняя дочь, инженер на заводе. В двенадцатиметровой комнатке на кровати спал 27-летний брат Димы, тоже инженер на заводе, а мы с ним спали под обеденным столом на ватном одеяле. Дима мне говорил, что обычно он спит на одной кровати с братом, у них есть еще раскладушка.

Дима многое показал мне в Ленинграде: Исаакиевский и Казанский соборы, Адмиралтейство. Мы бродили по берегам Невы, Фонтанки и Мойки, проходились вдоль многих каналов. Целый день посвятила экскурсии по Эрмитажу, пройдя незначительную ее часть.

Любовались памятником Петру I, который одной рукой показывал на здание бывшего сената, а другой рукой – на Неву. Ленинградцы тогда говорили, что этим император предупреждает жителей города, что лучше утопиться в Неве, чем судиться в сенате или суде.

Мы с Дмитрием и его матерью побывали на заснеженном Пискаревском кладбище с расчищенными дорожками к братским могилам. Пискаревское кладбище, как мемориал, было открыто совсем недавно, весной 1960 года. В музее мемориала читали дневник погибшей во время блокады девочки-блокадницы Тани Савичевой.

Мы побывали на нескольких новогодних елках, там я занимал первое место по кручению шпагата на палочку, получил несколько подарков. Мы ходили в Кировский театр, где смотрели спектакль «Оптимистическая трагедия», который я запомнил на всю свою жизнь. Поездка в Ленинград открыла мне глаза на жизнь в городе, которую я сравнивал с жизнью в деревне. Мне Ленинград очень понравился, но уезжать из деревни тогда я еще никуда не хотел, очень любил свою деревню и просторы вокруг нее.

Потом Дима несколько раз летом приезжал в нашу деревню, мы с ним спали на душистом сеновале при свежем воздухе. Днем бродили по полям, купались в речке, ловили рыбу, ходили в лес за ягодами и грибами. Были заняты с раннего утра до позднего вечера, ему очень нравилось в деревне.

В детстве я боялся фотографий, на которых родственники склонялись над гробом с покойником, лицо которого было хорошо видно. Такие увеличенные фотографии в рамках почему-то висели над кроватями почти в каждом доме. В деревне самыми уважаемыми людьми были священники и учителя. Но коль священников к тому времени уже не стало, оставались учителя, их слово для учеников и их родителей было непререкаемым. Если дома ученик начинал в чем-то упрекать учителя, то родители никогда не вставали на сторону ребенка, объясняя ему, почему прав учитель.

Перед тем, как мне идти в пятый класс, моя мать долго беседовала со своей бывшей учительницей русского языка и литературы Верой Алексеевной Лебедевой. Они вспоминали, как моей матери трудно давался русский язык, так как до школы она не знала ни одного русского слова. Мать просила Веру Алексеевну обратить на меня внимание, вовлекать в литературные чтения, а та советовала, чтобы я больше читал книг, а также изучал правила правописания.

Мать хотела, чтобы я хорошо усвоил русский язык, поступил учиться дальше и жил в городе. По ее мнению выйти в люди можно только в городе. Дома между собой родители говорили только по-карельски, но со мной говорили только по-русски. Они хорошо знали историю «карельского дела», так как односельчанин матери Беляков Иван Степанович, будучи первым секретарем окружного комитета ВКП (б) Карельского национального округа, был в 1938 году арестован. Его родители и дочери рассказывали деревенским жителям эту историю, мать ее знала. Мать и отчим не хотели для меня каких-либо неприятностей, соглашаясь даже забыть свою национальность и называть меня русским. На улице я постоянно слышал карельскую речь, так как русских в деревне почти не было.

Русской у нас в деревне была одна бабушка Ульяна, ее привел после Гражданской войны из русской деревни Ножкино, чтобы в 7 километрах от нашей, Нетрусов Иван. Она постепенно научилась карельским словам и могла общаться в семье мужа. Так как Нетрусовых в деревне было несколько семей, Нетрусова Ивана и всех его детей стали называть по имени жены Ульяновыми, из молодых жителей деревни мало кто знал их настоящую фамилию.

Старший брат моей матери Визюркин Михаил в 1936 году женился на русской девушке из деревни Рудихово Краснохолмского района и привел ее в свою деревню Поцеп. По-карельски она не говорила, но карельскую речь со временем хорошо понимала. Старшая сестра моей матери Анастасия в 1937 году вышла замуж за русского в деревню Зобищи Бежецкого района. Она окончила 7 классов школы и хорошо владела русским языком. А моя мать и ее младшая сестра Александра вышли замуж за карел в деревню Петряйцево.

Было удивительным то, как горстка карел в 13 деревнях среди русского населения такое длительное время, более 300 лет, сохраняла родной язык. Они говорили и думали по-карельски. Странное впечатление производила карельская речь в глухом центре России, в 200 километрах от столицы для тех, кто приезжал в карельские деревни по каким-то делам. А наше поколение уже начинало не только говорить по-русски, но и думать по-русски, мысленно переводя карельскую речь родителей на русский язык.

Деревенское детство

«Так у нас ведут хозяйство,

так работы выполняют».

(«Калевала», песнь 23, стр. 265.)

Мое детство длилось пятнадцать лет, сначала до 5 лет голодное и бедное, с пяти до 15 лет – счастливое и радостное деревенское детство. Когда мы жили вдвоем с матерью, дома не было хлеба, ели «дуранду» – лепешки и караваи из льняного жмыха, из которого выжали льняное масло. Особенно было плохо зимой, летом было легче. Голодное детство давало большую волю фантазии: ребятишки перепробовали на язык всю зелень и все ягоды. С пяти лет я почти постоянно был в лесу и на реке.

Сразу же, как сходил снег, шли в лес в поисках первых грибов – сморчков и строчков. Они росли порою на солнечных полянах, когда вокруг поляны еще лежал снег. На солнцепеке вырастала первая крапива. Щи из первой крапивы, которые спасали от голода и многих болезней, остались одним из моих любимых блюд. Молодая крапива, картофель, морковь, лук, да одно яйцо на человека и получались замечательные щи. Ранней весной бегали на поля, ели стебли хвоща, называли их «опестыши». Потом подрастала заячья капуста и щавель. Из щавеля обязательно варили зеленые щи. Ели корни осоки – белые и сочные. Летом на берегах рек росло вдосталь будок, их очищали от кожуры и наслаждались зеленой мякотью.

Затем уходили на горох, гороха с овсом сеяли тогда много. Ребятишек, выгоняли с полей не потому, что было жалко гороха, а просто много топтали гороха и овса, которые назывались «вико-овсяная смесь». Ели зеленые яблоки, с которых только успел опасть цветок, зеленый крыжовник, смородину. Удивительно, как это все переваривалось в детских желудках, когда эту зелень дома запивали молоком, простоквашей, сывороткой и другими молочными продуктами. Молоко от своей коровы я стал пить, когда в 1956 году пошел в первый класс.

Первая корова по кличке Субботка у нас появилась летом 1955 года, ее телкой купили в деревне Сулежский Борок, отелилась она в феврале 1956 года, с тех пор в течение 40 лет у нас было четыре коровы – две Субботки, Нежданка и Жданка. В 1964 году ожидали бычка, а Субботка принесла телочку, ее решили оставить на племя, назвав Нежданкой. Когда ей было около 10 лет, ожидали телочку, а она все приносила бычков, и уже на 12-ом году принесла, кого ждали, назвав Жданкой. Последняя корова у нас тоже была Субботка, ее пришлось уже мне отвозить на мясокомбинат в город Бежецк, после смерти отчима в 1996 году. Когда прощались, плакала мать, которая не в силах была одна держать корову, и плакала корова Субботка.

Каждую корову родители выбирали по звездочке на лбу. Если звездочка находилась ниже глаз, то корова хорошая и даст много молока. Если звездочка между глаз – средняя корова, а выше глаз – корова будет давать мало молока. Я видел, что каждый раз, через неделю после отела, мать окуривала корову кадилом. В кадило она клала горячие угли из печи, на них ягоды можжевельника и дымом окуривала корову, проходя вокруг нее три раза. После окуривания коровы, взрослые начинали есть молоко от нее, а детям разрешали есть его еще через неделю.

Будучи взрослым, я узнал утверждение ученых-генетиков, что после 14 лет большинство русских людей перестают усваивать молоко. А представители финно-угорских племен, наоборот, хорошо усваивают молоко с детства до старости. Эта особенность возникла давно, еще у древних финских племен, которые занимались скотоводством, и передается из поколения в поколение. В то же время финно-угры генетически не усваивают алкоголь. Судя по любви к молоку жителей наших карельских деревень от рождения до старости – утверждение ученых-генетиков близко к истине.

В 1955 году в колхозе на трудодень давали 60 копеек, тот, кто работал каждый день без выходных, по итогам года получал 219 рублей, что после денежной реформы 1961 года составляло 21 руб. 90 коп. Билет на двоих до Ленинграда и обратно стоил тогда 240 рублей, больше годовой зарплаты одного колхозника.

В 1956 году реабилитировали часть граждан, расстрелянных в годы «большого террора». Семьям расстрелянных заплатили компенсацию по 650 рублей за человека. На эти деньги можно было купить ватник или теленка.

Какие развлечения были зимой в заснеженной дикой деревне? Молодежь собиралась на беседы в нанятой избе, сюда приходили парни и девки из других деревень, что в 1—2 километрах. Играла гармошка, плясали «ланцею» и «русского», влюблялись. Женщины собирались у кого-то из них на посиделки, захватив с собой прялки, слушая пластинки на патефоне с песнями Лидии Руслановой. Мужики собирались группами в одном или двух домах поговорить, покурить, почитать дошедшую до деревни газету, да обсудить насущные хозяйственные вопросы.

Веселее стало с 1957 года, когда провели радио, и можно было слушать новости в стране и мире, репортажи с футбольных полей, радиоспектакли и классическую музыку. С 1963 года в домах стало светлее, провели электричество, а через год у кого-то стали появляться первые небольшие черно-белые телевизоры с постоянными помехами и рябью.

Работы в деревне было много круглый год. Зимой – это постоянный уход за колхозным и личным скотом: раздать корма, напоить, подоить коров, убрать навоз. Ночные дежурства во время массовых отелов коров, приплода овец, лечение маленьких телят и ягнят. Сено и клевер колхозному скоту на фермы возили из стогов и сараев. Туда же привозили силос из силосных ям, с трудом добывая его, иногда с применением лома. Льнотресту зимой вывозили на лошадях на льнозавод за двадцать километров.

Радость деревенской жизни была не в потехах и праздниках, которые тоже отмечали, а в постоянной работе, порою тяжелой и длительной с раннего утра до позднего вечера, после которой оставалось время лишь на сон. День в деревне начинался рано, мать летом вставала в четыре часа, а зимой в пять часов. Сразу же затапливала большую русскую печь, пока она топилась, мать доила корову, поила из ведер и задавала корм овцам, теленку и корове. В шесть часов вставал отчим, уходил на ферму, поил и задавал корм колхозным телятам, за которыми ухаживала мать. На обратном пути приводил к дому лошадь и запрягал ее. Пока лошадь хрумкала сено, мы все вместе завтракали.

Я просыпался полседьмого, проснувшись, еще некоторое время лежал, слушая в тишине тиканье маятника настенных часов. Печь к завтраку уже протапливалась, на красные угли мать ставила железные листы с обарниками – булочками из серой ржаной муки, которые быстро пеклись на углях. Или на этих красных углях мать пекла блины, ставя специальным ухватом поочередно две сковородки. Обычно красные угли после топки из печки сгребали в жаратки – углубления в боковых стенках на шестке. Под печи становился гладким, на него ставили чугуны и чугунки со щами, с мясной и грибной тушенкой, разными кашами, с молоком для его топления, простоквашей для творога, а также чугуны для подогрева воды. В тот день, когда была истоплена печь, в деревенском доме всегда могли накормить, кроме семьи, троих-пятерых неожиданных гостей.

Хлеба пекли много, по 8 – 10 буханок, его хватало на 4 – 5 дней. Чаще всего хлеб получался коричневатый, когда не было дрожжей и настаивали тесто с вечера в квашне на закваске. Хлебом баловали теленка, корову и лошадь. Когда пекли хлеб, над всей деревней по утрам разливался вкусный-превкусный сладковатый запах дыма.

Если на углях хотели печь блины, оладьи или булочки-обарники, то холодные угли выгребали из жаратков и бросали на красные, чтобы они нагрелись, потом равномерно распределяли по поду печи. На угли ставили железные листы с обарниками, на сковородках пекли блины. Угли из жаратков использовали также для разогрева самоваров.

Позавтракав булочками или блинами с молоком, сметаной, творогом или вареньем, попив из самовара чаю, мы расходились по своим делам. Отчим на лошади ехал за сеном, соломой или грузить тресту для завтрашней поездки на льнозавод. Мать шла смотреть на ферму, что там нужно делать. Я же в семь часов утра шел к кому-то из своих одноклассников, и мы бодро шагали по деревенской улице в школу. Со стороны леса деревня была ограждена изгородью из еловых жердей, которая называлась «околица».

Мылись в печках, бань в наших деревнях не было до 1960-х годов, у нас общественную баню построили в 1962 году. Накануне женщины обметали печь от сажи. Утром топила жарко, больше обычного подкидывая дров. Ставили большие чугуны с водой. Варили «щелок», хорошо просеянную золу засыпали в чугун, заливали водой и ставили в печь. Мыться начинали после пяти часов вечера. Вытаскивали ухватом из печи чугун со «щелоком», сливали воду, сколько могли. Запасали много холодной воды. Первыми забирались в печь по очереди мужчины, пока было очень жарко. На под печи постилали свежую солому, туда ставили или деревянную шайку с теплой водой, или чугун.

Отчим обычно наполовину прикрывал устье печи заслонкой, чтобы было жарче, и начинал хлестать себя веником. Потом мылся с хозяйственным мылом, стараясь стряхивать воду с ладоней в чугун, чтобы меньше лить на под печи. Напарившись, он открывал заслонку, звал мать и ложился на живот на шестке, она начинала хлестать веником его спину.

Потом отчим снова садился в печке и мыл голову «щелочью». После этого вылезал из печи и обмывался в корыте, которое стояло возле устья печи в чулане. Надевал чистое белье и садился пить чай, выпивал по шесть – восемь стаканов. На столе стояла сахарница с большим куском сахара и маленькими щипцами. Отец щипцами колол сахар на мелкие кусочки, с одним таким кусочком выпивали целый стакан, а то и два стакана чаю, наливая его в блюдце, и держа его тремя пальцами.

После отчима мылась мать, она брала меня с собой до шести лет, потом меня в печке мыл отчим. В больших семьях каждая из женщин брала с собой в печь мыть ребенка, иногда сразу двух детей.

Деревенские люди так привыкли мыться в русской печке, что почти не задевали за ее стенки, потолки и не мазались сажей. Порою продолжали там мыться, когда уже была общая баня. Другое дело, когда начинали мыть гостей из города. Они, особенно дети, вылезали из печи, измазанные сажей. Приходилось отмывать их в корыте с мылом или щелоком. После мытья солому выгребали и выбрасывали во двор на подстилку скотине. Весь дом был заполнен запахом веников, соломы и чистоты. Мне пришлось мыться в русской печке до 12 лет, пока в деревне не построили общую колхозную баню.

Приготовленным щелоком не только мыли голову и мылись сами, но и стирали в корыте белье в теплой воде. Зимой я отвозил корыто с бельем на санках на пруд «Часовенка» или «Шави-прувду» в конец деревни, где мать его полоскала. В прудах уже были проруби для полоскания белья. Рядом с прорубью я маленьким топориком делал углубление.

Прополоскав с помощью кичиги – палки с утолщением и изгибом на ее конце, что-то из белья, мать складывала его в углубление. Наполнив его бельем, начинала толочь его кичигой, и так происходило 2—3 раза, прополоскав белье третий раз, мать складывала его в корыто. Потом из углубления вычерпывала грязную воду и засыпала его чистым снегом. После этого подобным образом полоскала очередную порцию белья, к концу полоскания ее руки были красными от мороза.

Дома мать развешивала белье на улице, и оно на морозе промерзало целую неделю. После этого белье сушили дома, раскатывали его вальком, складывали стопкой и убирали в сундук до следующего нашего мытья в печке.

В нашей деревне редко кто пускал теленка, поросенка или баранов на полную зиму, много нужно было им корма. Обычно резали их на зимнего Николу 19 декабря или, в крайнем случае, на Сретенье, 15 февраля. Деньги в деревне по итогам года первый раз после войны выдали в 1955 году, с того времени мои родители перед Сретеньем (15 февраля) ежегодно ездили в Ленинград закупать продуктов. Подготовка к поездке начиналась за неделю, резали теленка или двух баранов. Рубили мясо на куски и аккуратно укладывали их в большой фанерный чемодан, на дно которого в два слоя была постелена белая простынь, ею же закрывали мясо сверху. Тяжелый чемодан с мясом до отъезда волокли в кладовку. В другой такой же огромный чемодан складывали на продажу лук.

Кто-то из родственников на лошади провожал родителей до станции Дор за девять километров. Там родители садились в общий вагон поезда Москва-Ленинград Северной железной дороги и, через Пестово и Мгу, приезжали прямо на городской рынок. Там они продавали мясо и лук, потом ехали к сестре матери. У нее гостили несколько дней, закупали продуктов, лыжи, велосипеды, одежду.

Когда деревенские жители ездили в Ленинград к своим родственникам, видели, как те, бедные, маялись в маленьких комнатках коммунальных квартир с общей кухней. Как они считали каждую копейку, когда при маленькой зарплате нужно было покупать овощи, фрукты, мясо и молочные продукты, которых в деревне в избытке.

В нашей семье так завелось, что отмечали религиозные праздники, а дни рождения ни детей, ни взрослых не отмечали. Скорее всего, это происходило из-за отсутствия денег, их ведь начали платить только с июля 1966 года, когда я уже перешел учиться на третий курс в техникуме. Но после продажи лука и мяса из Ленинграда обязательно привозили подарки. Первыми подарками у меня были лыжи и детский двухколесный велосипед. Потом купили подростковый велосипед, а затем – взрослый.

После того, как летом 1966 года в деревне стали каждый месяц давать месячную зарплату, к концу года в зимней избе нашего дома две лавки, стоявшие вдоль стен, заменили купленными в магазине четырьмя стульями. Под божницей установили комод с ящиками для белья, в следующем году на нем поставили купленный телевизор. У задней и боковой стены стояли два фанерных гардероба с одеждой. У переборки в чулан стоял самодельный кухонный шкаф, который еще в 1956 году смастерил отчим. Нижняя часть этого шкафа закрывалась наглухо двумя дверцами, дверцы верхней части были со стеклами.

Спали на железных кроватях с сетками, на которых укладывали тюфяки и одеяла, накрывали их покрывалами, и несколько пышно взбитых подушек. Подушки покрывали белыми тканевыми накидками с выбитыми на них ажурными узорами по краям и в центре. На окнах висели легкие занавески с ажурными кружевами. Тяжелый чугунный угольный утюг был заменен на легкий, электрический.

Тогда же керосинки и керогазы были заменены газовыми плитами, установленными в чуланах. Газовый баллон устанавливали на улице в металлическом ящике, напротив чулана. Отработанные газовые баллоны на лошадях отвозили для обмена на центральную усадьбу колхоза в деревню Бережки.

К зиме готовились основательно: замазывали глиной пазы между бревнами, вокруг домов до окон и выше делали «опелётки» из соломы или осоки, придавив ее жердями или тонкими столбами. В окна вставляли вторые рамы, между рамами на подоконник укладывали мох, который украшали гроздями рябины и калины. Полы устилали сплошь домоткаными половиками. Устанавливали металлические лежанки, которые топили на ночь, у кого их не было, то русскую печь протапливали второй раз на ночь.

Сельповский магазин в Карело-Кошеве снабжал товарами первой необходимости жителей всех окружающих карельских деревень вплоть до смерти многих из них. Жители ближайших деревень Бережки, Шейно, Гремячиха могли чаще приходить в магазин пешком с котомками, загружая их товарами. Из дальних деревень, что в 3—4 километрах, в магазин приезжали нечасто, и на лошадях. После получения денег по итогам года закупали мешок сахарного песка, много соли, бидон керосина, а также подсолнечное масло, селедку, вино. Потом долго не приезжали в магазин, пока не появлялись деньги.

С лета 1966 года, когда в деревне стали платить ежемесячную зарплату, по заявкам колхозников в сельский магазин стали привозить одежду и мебель. Продавец магазина занимал высокое положение в деревне, он по авторитету был вторым после председателя колхоза, авторитет председателя сельсовета, помня время коллективизации и раскулачивания, был значительно ниже. Продавец мог оформить в кредит что-то из мебели, одежды, продать товар из-под прилавка, оставить его знакомым или продать им вне очереди. Карелы окрестных деревень называли продавца магазина прежним словом «приказчик».

После Великой Отечественной войны наши родители оставались активными членами-пайщиками сельпо. Отдельной организацией в системе райпотребсоюза была заготконтора, которые заключали договоры на заготовку разного сырья. Еще после войны в наших деревнях появлялись заготовители, закупая тряпье, кости, бумагу, шкуры животных. Они заключали договоры со школами и нашими родителями на сбор сырья.

Нам, послевоенным ребятишкам, школьные учителя и родители поручали сбор лекарственных трав: мать-и-мачеху, подорожник, иван-чай, зверобой, полевую душистую и аптечную ромашку и другие. Мы сушили эти травы и относили в школу. Кроме лекарственных трав по весне, в марте-апреле, мы собирали почки березы, сидя высоко на дереве. Заготавливали кору ивы в местных болотцах, которую родители сами отвозили целыми возами за 20 километров в заготконтору райпотребсоюза.