Крушение империи. Хроники

Но свеча горела, и в её колеблющемся свете буквы начинали плыть, сливаться, превращаться в другие буквы.

«Государь устал».

«Заменить на время войны».

«Цесаревич не выходит».

«Конец династии».

Он отодвинул бумаги, взял чистый лист.

Написал:

«Алексеев, Рузский, великий князь Николай Николаевич, Родзянко, Гучков…»

Тринадцать имён. Тринадцать человек, которые собирались на квартире генерала Поливанова год назад и говорили о будущем России.

Тогда это казалось абстракцией. Теоретическим разговором интеллигентных людей, обеспокоенных судьбой отечества.

Теперь эти люди начинали действовать.

Кузьмин-Караваев посмотрел на список, помедлил – и дописал внизу:

«Кузьмин-Караваев А. А. – протоколист»

И ниже, мельче:

«Алексей Николаевич – наследник»

Свеча догорела до половины.

Он задул её, чтобы сохранить на завтра.

В темноте было легче не видеть этого списка.

… Ночью ему приснился поезд.

Императорский поезд – сине-золотые вагоны, вензеля на дверях, часовые в парадной форме на каждой площадке. Он стоял у насыпи и смотрел, как состав медленно выезжает со станции, набирая ход.

В окнах мелькали лица. Адъютанты, министры, фрейлины. Кто-то читал, кто-то пил чай, кто-то смотрел в темноту, как и он сам.

В последнем вагоне, у окна, стоял государь.

Николай Александрович был в форме, без фуражки, светлые волосы прилизаны. Он смотрел не на перрон, не на провожающих – он смотрел вперёд, туда, куда уходил поезд, в чёрную ночь без фонарей и звёзд.

Кузьмин-Караваев хотел крикнуть: «Ваше величество, не уезжайте! Там ничего нет!».

Но поезд уже ушёл.

Только три красных огня в хвосте состава – один над другим, как три капли крови, – ещё горели в темноте.

Потом исчезли и они.

Он проснулся от собственного крика.

В комнате было холодно, дождь барабанил по стеклу, за стеной кашлял сосед – подполковник Дружинин, старый служака, потерявший сына.

Кузьмин-Караваев лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как стучит сердце.

Поезд ушёл.

Но ему почему-то казалось, что это он сам стоит у окна, смотрит в темноту и не знает, остановится ли состав когда-нибудь или будет ехать вечно, сквозь снег, сквозь войну, сквозь годы, в никуда.

За окном светало. Начинался новый день.

ГЛАВА 4. Протокол №1. Присутствие

Октябрь 1915 – 2026

Октябрь в Петрограде выдался сырой, ветреный, с обложными дождями, которые превращали улицы в месиво грязи и мокрого снега. Полковник Кузьмин-Караваев прибыл в столицу утром 15-го числа с докладом от генерала Рузского и рассчитывал к вечеру уехать обратно в Псков.

Но в департаменте его задержали.

– Александр Александрович, вас просят задержаться. Вечером, частным образом, в квартире генерала Поливанова. Будут некоторые лица.

– По какому вопросу?

– Узнаете на месте.

Он не стал переспрашивать. В военной контрразведке не принято задавать лишних вопросов.

Квартира Поливанова находилась на Моховой, в доме, принадлежавшем когда-то графам Шереметевым. Генерал от инфантерии, член Государственного совета, бывший военный министр – Поливанов имел репутацию человека умного, осторожного и, что важнее, умеющего хранить тайны.

Швейцар в ливрее принял шинель, фуражку, назвал фамилию – и Кузьмина-Караваева провели через анфиладу тёмных, пахнущих воском и старой мебелью комнат в кабинет хозяина.

Кабинет был большой, с высокими окнами, выходящими во двор-колодец. Горели только две лампы под зелёными абажурами – на письменном столе и на отдельном столике у стены, за которым уже сидел человек в форме генерал-адъютанта и быстро писал что-то в блокноте.

Кузьмин-Караваев узнал его сразу: начальник штаба Ставки, генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев.

– Садитесь, полковник, – сказал Поливанов, указывая на свободный стул. – Мы вас ждали.

Кузьмин-Караваев сел.

В кабинете было тепло, пахло сигарами и, странно, ландышами – видимо, от стоявшего на подоконнике флакона духов. За спиной Алексеева, в кресле у камина, сидел ещё один человек – генерал-адъютант, с усталым, болезненным лицом и седыми бакенбардами. Кузьмин-Караваев не сразу узнал великого князя Николая Николаевича.

– Мы собрали вас, – начал Поливанов, – для разговора, который, возможно, покажется вам преждевременным. Уверяю, это не так.

Он обвёл взглядом присутствующих. Кузьмин-Караваев только сейчас заметил, что в кабинете, кроме него и названных лиц, находятся ещё трое: председатель Государственной думы Родзянко – грузный, с тяжёлым подбородком, – и двое штатских, чьи лица показались знакомыми. Один из них, маленький, с бородкой клинышком, был Александр Иванович Гучков.

– Господа, – сказал Поливанов. – Я позволил себе пригласить полковника Кузьмина-Караваева по рекомендации генерала Рузского. Николай Владимирович аттестует его как человека исключительных способностей, абсолютной лояльности и, что для нас сейчас важнее всего, – умеющего молчать.

Кузьмин-Караваев почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он не любил, когда его хвалили в лицо.

– Полковник, – продолжил Поливанов, – мы стоим на пороге событий, которые могут изменить судьбу России. Император болен – не физически, но морально. Императрица находится под влиянием людей, чьи имена мы не хотим здесь называть. Армия теряет доверие к Верховному главнокомандующему. Дума утратила надежду на диалог с властью. Династия…

Он сделал паузу.

– Династия в опасности.

В камине треснуло полено. Великий князь Николай Николаевич качнул головой, но промолчал.

– Мы не заговорщики, – твёрдо сказал Алексеев, поднимая глаза от блокнота. – Мы не готовим переворот. Мы не ищем власти. Но мы не можем сидеть сложа руки, наблюдая, как страна катится в пропасть. Мы должны быть готовы.

– К чему? – спросил Кузьмин-Караваев.

Все посмотрели на него.

– К любому развитию событий, – сказал Поливанов. – И для этого нам нужен человек, который будет фиксировать всё, что мы здесь говорим и решаем. Не для отчёта начальству. Для истории.

– Для потомков, – добавил Гучков. – Чтобы, когда всё закончится, у нас было документальное свидетельство: мы никого не предавали. Мы пытались спасти то, что можно спасти.

– Вы хотите, чтобы я вёл протокол? – спросил Кузьмин-Караваев.

– Да, – сказал Поливанов. – Совершенно секретный. Ни одна бумага не должна покинуть этого кабинета. Только вы, только здесь, и только до тех пор, пока вы сами не решите, что время обнародования настало.

Кузьмин-Караваев молчал.

Он думал о присяге, данной императору. О чести офицера. О том, что разговор, который он слышит, уже есть государственная измена – даже если его участники называют себя патриотами.

Он думал о жене, мёрзнущей в нетопленой квартире. О солдатах, гибнущих в окопах. О мальчике в Царском Селе, который смотрит на мир глазами, в которых слишком много понимания.

– Я согласен, – сказал он. – При одном условии.

– Каком?

– Я не буду участвовать в действиях. Только фиксировать.

Поливанов и Алексеев переглянулись.

– Договорились, – сказал Алексеев.

Так полковник Кузьмин-Караваев стал протоколистом «Общества 13-ти».

Он раскрыл новую тетрадь – ту самую, в кожаном переплёте, которая через сто с лишним лет ляжет на стол его правнука – и обмакнул перо.

«Протокол №1. 15 октября 1915 года. Петроград, квартира генерала Поливанова. Присутствуют: генерал от инфантерии Алексеев М. В., генерал от инфантерии Поливанов А. А., генерал-адъютант великий князь Николай Николаевич, председатель Государственной думы Родзянко М. В., член Государственного совета Гучков А. И.,…»

Он записал всех тринадцать.

– Тема нашего собрания, – начал Поливанов, – сформулирована так: «Престолонаследие в условиях невозможности». Прошу высказываться.

Первым взял слово великий князь Николай Николаевич.

– Господа, я буду краток. Мой племянник, государь император, болен. Не телесно – душевно. Он потерял веру в себя, в династию, в Россию. Он слушает жену, а жена слушает проходимцев. Я люблю Ники, но я не могу смотреть, как он губит империю.

– Что вы предлагаете? – спросил Гучков.

– Я ничего не предлагаю. Я констатирую: если так продолжится, через год-два у нас не будет ни фронта, ни тыла, ни династии. Надо что-то делать.

– Что именно? – настаивал Гучков.

– Убедить государя передать власть регенту. До совершеннолетия наследника.

– А наследник?

Пауза.

– Наследник болен, – сказал великий князь. – Тяжело. Вы все знаете.

– Знаем, – подтвердил Родзянко. – Но закон не предусматривает отстранения наследника по болезни. Если государь отречётся, власть автоматически перейдёт к Алексею Николаевичу. Регентство – временная мера, но императором останется он.

– И что в этом плохого? – спросил Алексеев.

Все посмотрели на него с удивлением.

– Михаил Васильевич, – сказал Поливанов, – вы же сами говорили…

– Я говорю то, что думаю, – перебил Алексеев. – Наследник – ребёнок. Детьми можно управлять. Регентский совет из здравомыслящих людей сможет довести войну до победного конца, восстановить экономику, успокоить Думу.

– А потом? – спросил Гучков. – Когда мальчик вырастет?

Алексеев помолчал.

– Потом будет потом, – сказал он. – Возможно, к тому времени он сам откажется от престола в пользу дяди. Или у него найдутся другие… наклонности.

– Вы предлагаете ждать? – усмехнулся Гучков. – Ждать, пока мальчик подрастёт и начнёт задавать неудобные вопросы? Ждать, пока он вспомнит, кто отстранил его отца? Ждать, пока он станет совершеннолетним и получит власть?

– Я предлагаю не торопиться с выводами, – твёрдо сказал Алексеев. – Наследник – ребёнок. Неизвестно, доживёт ли он до совершеннолетия.

Наступила тишина.

– Вы это серьёзно? – спросил великий князь.

– Я говорю медицинский факт, – сказал Алексеев. – Гемофилия. Любой ушиб, любая царапина может стать смертельной. В 1912-м он был при смерти. Никто не даст гарантии, что это не повторится.

– И вы предлагаете… положиться на судьбу? – в голосе Гучкова звучало почти презрение.

– Я предлагаю не обсуждать то, что противозаконно и безнравственно, – отрезал Алексеев. – Мы здесь не для того, чтобы планировать убийство ребёнка. Мы здесь для того, чтобы спасти Россию. Не перепутайте цели.

Снова тишина.

– Хорошо, – сказал Поливанов. – Вернёмся к главному. Государь должен уйти. Это общее мнение. Вопрос: в чью пользу?

– Есть только два варианта, – сказал Родзянко. – Наследник Алексей или великий князь Михаил Александрович.

– Михаил Александрович не пользуется популярностью в династии, – заметил великий князь. – К тому же его морганатический брак…

– Брак можно оформить задним числом, – перебил Гучков. – Или объявить недействительным. В конце концов, он сам откажется от престола, если его попросить.

– Откажется?

– Да. У него нет амбиций. Он не хочет быть императором. Ему достаточно семьи, имения, охоты. Если мы скажем ему, что это необходимо для спасения России, – он согласится.

– А если нет?

– Убедим.

Гучков сказал это так, что ни у кого не осталось сомнений: «убедим» – это эвфемизм.

– Господа, – подал голос Кузьмин-Караваев. – Разрешите вопрос?

Поливанов кивнул.

– Вы говорите о государе, о великом князе, о наследнике… Но ни разу не упомянули, что скажут сами эти люди. Что скажет государь, когда ему предложат отречься? Что скажет мальчик, когда узнает, что его отца заставили уйти?

– Государь согласится, – сказал Алексеев. – Я его знаю. Он устал. Он хочет покоя.

– А мальчик?

Все посмотрели на него с тем же выражением, с каким смотрят на ребёнка, задавшего неудобный вопрос.

– Мальчик, – медленно сказал великий князь, – ещё ребёнок. Его мнение не учитывается.

– Но он наследник престола, – сказал Кузьмин-Караваев. – По закону, с шестнадцати лет он может принимать решения. Ему сейчас одиннадцать. Через пять лет он станет совершеннолетним. Что вы будете делать тогда?

– Через пять лет, – жёстко сказал Гучков, – война кончится. Россия будет другой. И мы будем другими.

– А если нет?

Гучков посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Полковник, – сказал он. – Вы здесь для того, чтобы записывать. Не для того, чтобы задавать вопросы.

Кузьмин-Караваев замолчал.

Перо скрипело по бумаге, фиксируя каждое слово.

Собрание длилось три часа.

Под конец, когда уже начали расходиться, Поливанов достал из сейфа конверт.

– Господа, – сказал он. – Прежде чем мы примем окончательное решение, прошу ознакомиться с документом, который поступил ко мне из Царского Села. Строго конфиденциально. Ограниченное распространение.

Он вынул из конверта несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком, и передал Алексееву.

– Что это? – спросил генерал.

– Психологический портрет государя наследника. Составлен по просьбе императрицы лейб-медиком Фёдоровым. Официально – для обучения, лечения и воспитания. Неофициально…

– Что неофициально? – насторожился Гучков.

– Прочитайте сами.

Алексеев надел очки, пробежал глазами первые строки. Лицо его медленно менялось.

– Это… откуда у Фёдорова такие данные?

– Наблюдения. Беседы. Ежедневные записи. Он готовил этот доклад полгода.

– И императрица знает?

– Она заказала. Её беспокоит… необычность мальчика.

– Необычность?

– Читайте вслух, – потребовал Гучков. – Мы имеем право знать.

Алексеев помедлил, потом начал читать:

«Его Императорское Высочество государь наследник цесаревич и великий князь Алексей Николаевич, 11 лет. Физическое развитие: ниже среднего, бледен, худощав. Подвижность ограничена ввиду болезни, однако в периоды ремиссии активен, любознателен. Интеллектуальное развитие: значительно выше возрастной нормы. Обнаруживает способности к языкам, истории, математике. Читает много, предпочитает книги по военному делу и истории династии. Эмоциональная сфера: чрезвычайно развита. Склонен к глубоким переживаниям, которые умело скрывает. Отмечается повышенная эмпатия: цесаревич точно угадывает настроение собеседника, его намерения, скрытые мотивы. Неоднократно зафиксированы случаи, когда он предсказывал события, которые затем сбывались с поразительной точностью…»

– Предсказывал? – перебил Родзянко. – Это что, мистика?

– Читайте дальше, – сказал Поливанов.

«…В марте 1915 года, за три дня до кончины великого князя Константина Константиновича, цесаревич сказал фрейлине И.: „Дядя К. скоро уедет от нас. Он очень устал“. Великий князь скончался от сердечного приступа 2 апреля. В июне того же года, во время посещения госпиталя, цесаревич остановился у койки тяжелораненого офицера и сказал: „Вы поправитесь. Вас ждут дома“. Офицер, которого врачи считали безнадёжным, пошёл на поправку и через три месяца вернулся в строй. Сам цесаревич объясняет такие случаи „чутьём“ или „догадкой“. Однако количество совпадений превышает статистически вероятное…»

– Достаточно, – сказал великий князь. – Я не желаю слушать эту ерунду.

– Это не ерунда, – возразил Поливанов. – Это документ, подписанный одним из самых авторитетных врачей России. Фёдоров не склонен к фантазиям. Если он пишет, что мальчик обладает необычными способностями, – значит, они есть.

– И что из этого следует? – спросил Гучков.

– То, что мы обсуждали в начале, – сказал Поливанов. – Наследник не просто болен. Он – неизвестность. Мы не знаем, кем он вырастет. Мы не знаем, как он будет использовать свои… таланты. Мы не знаем, простит ли он нам то, что мы сейчас замышляем.

– Значит, – медленно сказал Алексеев, – нам нужно сделать так, чтобы он никогда не стал императором.

– Или чтобы он никогда не узнал правды, – добавил Гучков.

Кузьмин-Караваев записывал, и перо его дрожало.

ВКЛЕЙКА: ФАКСИМИЛЕ

[В тетради, между страницами 12 и 13, был вклеен конверт из плотной бумаги. На конверте – от руки, чернилами, выцветшими до коричневого: «Копия. Для протокола. Не подлежит оглашению до 2000 г.». Внутри – сложенный вчетверо лист, исписанный с обеих сторон. Почерк аккуратный, каллиграфический, с наклоном вправо. Внизу – подпись и дата: «Лейб-медик С. П. Фёдоров. Царское Село, 12 сентября 1915 г.». ]

Ниже следует машинописная расшифровка, сделанная Верой Павловной:

«Дополнительные наблюдения (конфиденциально).

1. Способность цесаревича к предвидению проявляется нерегулярно, но с возрастом учащается. Наиболее часто – в периоды ремиссии, когда мальчик чувствует себя хорошо и много общается с окружающими. 2. Сам Алексей Николаевич не придаёт своим предсказаниям значения, считая их „игрой воображения“. На вопрос, откуда он знает, что случится, отвечает: „Я просто вижу. Это как картинка перед глазами“. 3. Императрица осведомлена об этих способностях, но предпочитает не обсуждать их. Император, по-видимому, не придаёт им веры. 4. Рекомендации: дальнейшее наблюдение; изоляция цесаревича от информации, которая может стимулировать его „видения“; ограничение круга общения; недопущение стрессовых ситуаций. 5. Особое мнение: я, нижеподписавшийся, не могу дать научного объяснения наблюдаемым феноменам. Однако факт их существования подтверждаю. Считаю своим долгом довести это до сведения лиц, ответственных за судьбу династии.

С. Фёдоров»

Когда чтение документа закончилось, в кабинете повисла тишина.

Кузьмин-Караваев смотрел на лица этих людей – генералов, сановников, великого князя – и видел на них одно выражение. Не страх. Страх был бы понятен. Это было другое.

Смятение.

Они привыкли управлять армиями, министерствами, империей. Они умели считать дивизии, снаряды, бюджеты. Они знали, как убедить, надавить, переиграть.

Но они не знали, что делать с ребёнком, который видит будущее.

– Простите, ваше императорское высочество, – сказал Кузьмин-Караваев, обращаясь к великому князю. – Разрешите вопрос?

Николай Николаевич кивнул.

– Вы знали об этом? О способностях Алексея Николаевича?

Великий князь помедлил.

– Я слышал разговоры. При дворе всегда ходят слухи. Я не придавал им значения.

– А теперь?

– Теперь я не знаю, что думать.

– Позвольте, – вмешался Гучков. – Полковник, вы задаёте не тот вопрос. Важно не то, верим мы в эти… феномены или нет. Важно то, что они есть. И что они представляют угрозу.

– Угрозу? – переспросил Кузьмин-Караваев. – Для кого?

– Для всех, – отрезал Гучков. – Для династии. Для государства. Для нас.

– Чем именно? Тем, что мальчик иногда угадывает события?

– Тем, что он угадывает их слишком точно. И тем, что он не умеет молчать.

– Он ребёнок, – сказал Кузьмин-Караваев. – Он не политик.

– Именно, – сказал Гучков. – Он ребёнок. А дети не умеют хранить тайны. Представьте, что он скажет кому-нибудь: «Я знаю, что вы хотите свергнуть моего отца». Или: «Я знаю, что вы боитесь меня». Что тогда?

– Тогда ему не поверят, – сказал Кузьмин-Караваев. – Примут за бред больного мальчика.

– А если поверят? – спросил Поливанов. – Если слух разойдётся? Если народ узнает, что наследник – не просто больной ребёнок, а… провидец? Ясновидящий? Это создаст вокруг него ореол мученика, пророка. Это усилит династию, которую мы пытаемся спасти, – и уничтожит нас.

– Значит, – медленно сказал Кузьмин-Караваев, – вас беспокоит не столько его способность, сколько то, что о ней могут узнать.

– Да, – сказал Поливанов. – Именно это.

Кузьмин-Караваев посмотрел на свои руки, сжимающие перо.

– И что вы предлагаете?

Никто не ответил.

Тишину нарушил великий князь.

– Я видел его месяц назад, – сказал он тихо. – В Царском. Я приехал с докладом к государю, зашёл к детям.

Он помолчал, глядя в огонь камина.

– Алексей сидел в кресле, читал книгу. Увидел меня, отложил книгу, посмотрел. И я вдруг понял: он знает. Знает, зачем я приехал. Знает, что я говорил государю накануне. Знает, что я думаю о его матери. Он ничего не сказал. Просто смотрел.

– И что вы почувствовали? – спросил Алексеев.

Великий князь повернулся к нему.

– Мне стало страшно, – сказал он. – Я генерал-адъютант, главнокомандующий, я воевал на трёх войнах, я видел смерть сотни раз. А тут – одиннадцатилетний мальчик, больной, с костылём. И мне стало страшно.

– Почему?

– Потому что он смотрит так, будто знает, когда мы лжём. Будто видит нас насквозь. Будто уже вынес приговор.

– Вы преувеличиваете, – сказал Гучков.

– Возможно, – согласился великий князь. – Но я не хочу, чтобы этот мальчик стал императором. Ни сейчас, ни через пять лет, ни через двадцать. Потому что он будет помнить.

– Что помнить?

– Всё.

Камин прогорел, угли тлели ровным малиновым светом. Кузьмин-Караваев записывал, и каждое слово ложилось на бумагу, как камень в фундамент здания, которое ещё никто не решился назвать заговором.

– Господа, – сказал Поливанов, возвращая разговор в деловое русло. – Мы отвлеклись. Нам нужно принять решение.

– Какое решение? – спросил Родзянко. – Мы говорим уже два часа, а конкретики – ноль.

– Конкретика будет, – сказал Алексеев. – Но сначала – организация. Мы не можем собираться вот так, бессистемно, без плана, без документов. Нам нужен координатор. Нам нужен аналитик. Нам нужен тот, кто будет вести хронику.

– Хронику? – переспросил Гучков.

– Да. Запись всего, что мы говорим, решаем, делаем. Чтобы в будущем, когда всё закончится, у нас было документальное свидетельство: мы не шайка заговорщиков, не изменники, не предатели. Мы – люди, пытавшиеся спасти Россию.

– И кому вы предлагаете вести эту хронику? – спросил Поливанов.

Алексеев посмотрел на Кузьмина-Караваева.

– Полковник, – сказал он. – Генерал Рузский рекомендовал вас как лучшего стенографа штаба. Вы владеете системой Габельсбергера?

– Так точно.

– И обычным шифром?

– Да.

– Согласны ли вы взять на себя эту обязанность? Вести протоколы наших собраний, хранить их в тайне и передать потомкам, когда наступит срок?

Кузьмин-Караваев почувствовал, как все взгляды обратились на него.

– Я… – начал он. – Это большая ответственность.

– Поэтому мы и спрашиваем вас.

Он помолчал.

– Я согласен, – сказал он. – Но при условии.

– Каком?

– Я не буду участвовать в действиях. Только фиксировать. Я не буду принимать решений, не буду голосовать, не буду выполнять поручения, связанные с… отстранением государя. Я – летописец. Не более.

Поливанов и Алексеев переглянулись.

– Договорились, – сказал Алексеев. – Вы – наш летописец.

– И свидетель, – добавил Поливанов. – Когда-нибудь ваши записи станут главным документом этой эпохи.

Кузьмин-Караваев кивнул.

Он ещё не знал, что этим «когда-нибудь» станет 2026 год.

И что его правнук будет сидеть в старой квартире на Петроградской и читать каждое его слово.

… Они пожали друг другу руки.

Рукопожатие было коротким, сухим, почти официальным – как при заключении любой служебной сделки. Только сделка эта была не служебная.

– Завтра я уезжаю в Могилёв, – сказал Алексеев. – Послезавтра – вы в Псков. Держите связь через генерала Рузского. Следующее собрание проведём в декабре, когда я вернусь.

– Тема? – спросил Поливанов.

– Та же. Престолонаследие. И… способы.

– Способы?

– Убеждения. Государя нужно подготовить. Постепенно, осторожно. Создать вокруг него атмосферу неизбежности. Пусть привыкнет к мысли, что отречение – единственный выход.

– А если не привыкнет?

Алексеев помолчал.

– Привыкнет, – сказал он. – Куда он денется.

Кузьмин-Караваев записал эту фразу.

Она показалась ему самой страшной из всего, что было сказано сегодня.

– Есть ещё одно обстоятельство, – сказал Поливанов, когда все уже вставали. – Мы должны дать слово.

– Слово? – переспросил Родзянко.

– Клятву. О неразглашении. Всё, что здесь говорилось, должно остаться между нами. Не только сейчас – всегда. До тех пор, пока мы сами не решим, что время говорить настало.

– И когда это будет? – спросил Гучков.

– Я предлагаю установить срок, – сказал Алексеев. – Чтобы у нас было время, а у будущих историков – возможность. Скажем… пятьдесят лет?

– Мало, – сказал Поливанов. – За пятьдесят лет многие из нас ещё будут живы. А живым свидетелям трудно молчать.

– Сто лет? – предложил великий князь.

Все переглянулись.

– Сто лет, – повторил Алексеев. – К 2000 году большинства из нас уже не будет в живых. Империя – если она сохранится – станет другой. А если нет…

– Если нет, – сказал Поливанов, – тем более. Пусть будущее знает правду.

– Согласны, – сказал Родзянко.

– Согласен, – сказал Гучков.

– Согласен, – сказал великий князь.