Крушение империи. Хроники

Он мог.

Он взял тетрадь, открыл на первой странице, где чётким, каллиграфическим почерком было выведено:

«Протокол №13. 7 ноября 1916 года. Псков, штаб Северного фронта, кабинет генерала Рузского. Присутствовали: генерал от инфантерии Рузский Н. В., генерал-адъютант Алексеев М. В. (по телефону), полковник Кузьмин-Караваев А. А. (протоколист)»

Ниже, после многоточия:

«Тема заседания: престолонаследие в условиях невозможности. Вопрос о состоянии здоровья Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича. Конфиденциально. Совершенно секретно. Вскрыть в 2000 году»

Ниже, приписка от руки, уже не каллиграфическая, быстрая, почти неразборчивая:

«Сегодня я узнал то, что не должен был знать. Сегодня я стал соучастником. Господи, прости меня. Но я обещал записывать всё. И я запишу»

Михаил перевернул страницу.

И начал читать.

7 ноября 1916 года. Псков.

Генерал Рузский сидел в кресле с высокой спинкой, положив руки на подлокотники. Лицо у него было серое, землистое – сказались бессонные ночи. Алексеев говорил из Могилёва, голос его прерывался, искажался телефонными помехами, но смысл был ясен с первых слов.

– Мы не можем больше ждать, – сказал Алексеев. – Государь теряет волю. Императрица теряет разум. Распутин мёртв, но это ничего не изменило. Двор погружён в слухи, армия – в окопную тоску, Дума – в бесконечные речи. Единственное, что ещё держит империю, – это инерция. Но инерция кончится. Вопрос не в том, рухнет ли монархия. Вопрос в том, утянет ли она за собой Россию.

– Что вы предлагаете? – спросил Рузский.

– Я ничего не предлагаю. Я констатирую: у нас есть управленческая проблема. Государь не справляется. Нам нужен другой.

– Другой – кто?

Пауза.

– Великий князь Михаил Александрович. Или, в крайнем случае, Алексей Николаевич при регентстве.

– Ребёнок? – Рузский поднял бровь.

– Ребёнок, – подтвердил Алексеев. – Но регентство можно организовать. Важно, чтобы династия продолжилась, но управление перешло к ответственным людям.

– К ответственным людям, – медленно повторил Рузский. – То есть к нам.

– К нам, – сказал Алексеев. – К Думе. К генералитету. К тем, кто понимает, что войну нельзя выиграть с императором, который каждую неделю меняет министров по совету жены.

– А наследник?

– Что – наследник?

– Он болен, – сказал Рузский. – Тяжело. Неизлечимо. Вы это знаете.

– Знаю, – сказал Алексеев. – Но он – законный престолонаследник. И он – ребёнок. Детьми управлять легче.

– Вы говорите страшные вещи, Михаил Васильевич.

– Я говорю правду, Николай Владимирович. Страшную, но правду.

Рузский молчал долго. Я видел, как пальцы его правой руки сжались в кулак, потом разжались. Он посмотрел на меня – протоколиста, стенографа, человека, который не имеет права голоса, но обязан записывать каждое слово.

– Запишите, – сказал он мне. – Запишите всё. Когда-нибудь это станет историей.

Я кивнул.

Перо скрипнуло по бумаге.

Я записал.

… Михаил поднял голову от тетради.

За окном светало. Дождь кончился, небо стало перламутровым, петербургским, бесконечным. Где-то внизу загремел мусоровоз – тот же самый, что и вчера, наверное, вечность назад.

Он посмотрел на часы – 7:43.

Вера Павловна просила приезжать утром.

Михаил закрыл тетрадь, положил её в портфель, застегнул молнию. Оглядел комнату – пыль, солнечный луч, бюро с открытым тайником, пустые ящики, венские стулья, шкаф с подшивками «Нивы», герань-скелет на подоконнике.

– Я вернусь, – сказал он вслух.

Квартира молчала.

Он вышел в прихожую, снял с вешалки пальто, надел, поправил шарф. На тумбочке всё так же лежала соломенная шляпа «Братья Бриллиантовы. Москва, Кузнецкий Мост».

Михаил взял её, повертел в руках, положил обратно.

– До свидания, Александр Александрович, – сказал он.

Вышел и повернул ключ в замке. Скрежет – и дверь закрылась.

На лестнице горела только одна лампочка из трёх. Он спускался медленно, держась за перила, и тетрадь лежала в его портфеле, тяжёлая, как все невысказанные признания всех мёртвых полковников всех исчезнувших империй.

На площадке первого этажа он остановился.

Зеркало в облупившейся раме висело на том же месте, что и вчера. Михаил посмотрел в него – и увидел своё лицо. Усталое, небритое, с красными от бессонницы глазами. Обычное лицо обычного человека, который нашёл то, что искал всю жизнь. И теперь боится. Он вышел на улицу. Хлопнула дверь подъезда.

В Петербурге начиналось утро.

ГЛАВА 2. Тринадцатый протокол

2026. Санкт-Петербург

Вера Павловна жила на Васильевском острове, в доме, построенном ещё при Александре Втором, – с широкой парадной лестницей, выщербленной миллионами подошв, и лифтом, который не работал с 1970-х. Михаил поднялся на четвёртый этаж пешком, останавливаясь на каждой площадке: не столько от одышки, сколько от желания оттянуть момент.

Дверь открылась до звонка.

Вера Павловна стояла на пороге – маленькая, сухая, в шерстяной кофте поверх шёлкового платья неопределимого возраста. Седина её была не белая, а сиреневатая, как иней на старом серебре. Очки в тонкой металлической оправе сидели на кончике носа.

– Опоздали, – сказала она. – Я ждала вас к девяти, а уже без двадцати десять.

– Извините, – сказал Михаил. – Метро…

– Метро не опаздывает, это вы опаздываете. Давайте сюда.

Она протянула руку, и Михаил, словно школьник, послушно вложил в неё портфель. Вера Павловна открыла защёлки, извлекла тетрадь, прищурилась.

– Та самая?

– Да.

– Ждите.

Она ушла в комнату, прикрыв дверь. Михаил остался в прихожей – узкой, как пенал, с вешалкой, набитой пальто, и запахом старой бумаги, который здесь был сильнее, чем в бабушкиной квартире.

Он простоял сорок минут.

Иногда из-за двери доносился шелест страниц, иногда – стук клавиш (она печатала на машинке, механической, с круглым чугунным корпусом). Иногда – долгое, напряжённое молчание.

Вера Павловна вышла ровно в десять тридцать, держа в руках стопку машинописных листов.

– Садитесь, – сказала она. – В комнату. Не в кухню.

Комната была похожа на архив: стеллажи до потолка, забитые папками, картотечные ящики, кипы журналов на полу. Единственное окно занавешено тюлем, от чего свет казался аквариумным. В центре – массивный письменный стол, на котором теснились лампа с зелёным абажуром, пишущая машинка «Рейнметалл» 1927 года и раскрытая тетрадь.

Михаил сел на стул, обитый потёртым плюшем. Вера Павловна опустилась в кресло с высокой спинкой, положила перед ним расшифрованные листы.

– Я сделала, что могла, – сказала она. – Часть текста не поддаётся. Ваш прадед использовал личную систему сокращений, кое-где я только гадаю. Но основное – вот.

– Что там? – спросил Михаил.

– Читайте. Сначала – сами. Потом поговорим.

Он взял верхний лист.

«Протокол №1. 15 октября 1915 года. Петроград, квартира генерала Поливанова. Присутствовали:…»

Список фамилий он уже видел в тетради. Но теперь, напечатанные на машинке, чётким шрифтом «ундервуда», они выглядели иначе. Документально. Неопровержимо.

«…генерал от инфантерии Алексеев М. В., генерал от кавалерии Рузский Н. В., председатель Государственной думы Родзянко М. В., член Государственного совета Гучков А. И., великий князь Николай Николаевич, великий князь Александр Михайлович…»

– Их было тринадцать, – сказала Вера Павловна. – Я сверила. На каждом протоколе – разное количество подписей, но постоянный костяк. Тринадцать человек.

Михаил перевернул страницу.

«Протокол №2. 3 ноября 1915 года. Петроград, особняк князя Андроникова».

«Протокол №3. 12 декабря 1915 года. Псков, штаб Северного фронта».

«Протокол №4. 18 января 1916 года. Могилёв, Ставка».

«…»

«Протокол №13. 5 декабря 1916 года. Псков, штаб Северного фронта».

Михаил остановился.

– Тринадцатый, – сказал он. – Почему именно тринадцатый?

– Прочитайте, – сказала Вера Павловна. – Там всё написано.

Он читал.

«Присутствовали: генерал Рузский, генерал Алексеев (по телефону), полковник Кузьмин-Караваев (протоколист), приглашённый: профессор Вреден Р. Р., ординарный профессор Императорской военно-медицинской академии, консультант по болезням крови»

Дальше шли строки, от которых у Михаила похолодело внутри.

«Рузский: Роман Романович, мы пригласили вас как специалиста высочайшего уровня. Вопрос касается… деликатного обстоятельства. Вы наблюдали государя наследника?

Вреден: Я входил в консилиум в 1912 году. После Спалы.

Рузский: Диагноз не вызывает сомнений?

Вреден: Диагноз – да. Гемофилия. Классическая картина. Кровоизлияния в суставы, длительные кровотечения при травмах. Всё это…

Рузский: Я не об этом, Роман Романович. Я о другом. Есть ли у вас основания полагать, что… состояние наследника… не ограничивается физиологией?

Пауза.

Вреден: Я не понимаю вопроса.

Рузский: Понимаете. Вы видели его. Вы разговаривали с ним. Что вы можете сказать о его… психическом развитии?

Вреден: Алексей Николаевич – очень развитый, впечатлительный ребёнок. Высокий интеллект, хорошая память. Но…

Рузский: Но?

Вреден: У него странные глаза. Иногда кажется, что он смотрит сквозь человека. И говорит иногда такое…

Рузский: Такое?

Вреден: В 1912 году, когда он лежал при смерти, я сидел у его постели. Он открыл глаза и сказал: «Вы боитесь, профессор. Вы думаете, я умру. Но я не умру. Папа умрёт раньше». Я спросил, откуда он знает. Он ответил: «Я вижу».

Рузский: И что?

Вреден: Государь умер в 1918-м. Алексей – в 1918-м. Но тогда, в 1912-м, об этом никто не мог знать.

Рузский: Вы верите в предсказания?

Вреден: Я верю в клинические наблюдения. Мальчик знает то, чего знать не должен. Откуда – не могу объяснить»

Михаил оторвал взгляд от бумаги.

– Это же… – он запнулся. – Бред какой-то.

– Бред? – Вера Павловна поправила очки. – Профессор Вреден – крупнейший гематолог своего времени. Он не был склонен к мистике. Если он сказал это, значит, он действительно наблюдал нечто, не поддающееся рациональному объяснению.

– Но это не доказательство.

– Это стенограмма заседания тайного общества. Они не собирались публиковать эти протоколы. Они записывали для себя. Зачем им выдумывать?

Михаил молчал.

– Читайте дальше, – сказала Вера Павловна.

Он читал.

«Рузский: Допустим, это так. Но нас волнует не его… способность. Нас волнует, что будет, если он взойдёт на престол. Мальчик, который знает будущее. Мальчик, который видит ложь. Мальчик, который никому не прощает обмана. Вы понимаете, что это значит для… для многих?

Вреден: Вы говорите о политике. Я врач.

Рузский: Я говорю о выживании династии. Если Алексей Николаевич станет императором – сможет ли он управлять?

Вреден: Физически? С его болезнью – вряд ли долго. Психологически? Я не знаю. Такой дар – или проклятие – может сломать любого. Даже взрослого. А он ребёнок.

Рузский: Значит, его нельзя допустить до власти.

Вреден: Я этого не говорил.

Рузский: Вы сказали достаточно»

Михаил отложил листы.

– Они собирались… что? Убить ребёнка?

– Нет, – сказала Вера Павловна. – Читайте дальше. Они не убийцы. Они – заговорщики. Это разные вещи. Убийцы действуют руками. Заговорщики – словами.

Он читал.

«Алексеев (по телефону): Никто не предлагает физического устранения. Это невозможно и бессмысленно. Но есть другие способы. Отречение государя в пользу брата. Регентство. Династический кризис можно направить в нужное русло.

Рузский: Вы предлагаете отстранить не только Николая Александровича, но и Алексея?

Алексеев: Я предлагаю отстранить проблему. Николай – проблема сейчас. Алексей – проблема завтра. Если мы решим одну, но оставим другую, через несколько лет мы вернёмся к тому же.

Рузский: Михаил Александрович?

Алексеев: Великий князь – взрослый человек, без таких… особенностей. Он неудобен? Возможно. Но он безопасен.

Рузский: Вы говорите о престолонаследии как о кадровой перестановке.

Алексеев: Потому что это и есть кадровая перестановка. Государь – менеджер. Плохой менеджер. Мы его меняем. Всё.

Рузский: А Основные законы?

Алексеев: Основные законы можно обойти. Отречение за наследника юридически ничтожно, но кто будет это оспаривать в момент кризиса? Главное – создать факт. А факты, как известно, – самая упрямая вещь на свете»

Михаил откинулся на спинку стула.

– Они планировали отречение за полтора года до февраля, – сказал он. – Не спонтанно. Не под давлением улиц. Это была операция.

– Да, – сказала Вера Павловна. – Операция «Псков». Они готовили её с 1915-го.

– И мой прадед…

– Ваш прадед был протоколистом. Он записывал. Не участвовал, не предлагал, не голосовал. Но он знал. И молчал.

Михаил посмотрел на стопку расшифрованных листов. Их было около тридцати.

– А дальше? – спросил он. – Есть ещё протоколы?

– Есть, – сказала Вера Павловна. – До февраля 1917-го. Потом записи становятся хаотичными, стенография сменяется обычным письмом. Почерк нервный, торопливый. И потом – резкий обрыв. Последняя дата – 2 марта 1918 года. За четыре месяца до расстрела.

– О чём последний протокол?

– Не протокол. Просто запись. Одна фраза. – Вера Павловна протянула ему последний лист. – Я не уверена в расшифровке. Почерк почти нечитаем. Но кажется, там написано: «Он жив. Я не знаю как. Но он жив»».

… Российский государственный исторический архив находился на Заневском проспекте – серая громада, внутри которой хранилась память империи. Михаил бывал здесь сотни раз, знал расположение фондов, расписание читальных залов, лица постоянных сотрудников.

Но сегодня он пришёл не с официальным запросом.

Ирина Леонидовна, заведующая отделом фондов императорской канцелярии, работала здесь сорок семь лет. Она видела документы, которых никто не видел, и помнила то, что уже давно вычеркнуто из описей. У неё была репутация человека, который скорее умрёт, чем выдаст тайну, но если уж выдаст – то только правду.

– Михаил Александрович, – сказала она, не поднимая головы от картотеки. – Опять по своим железным дорогам?

– Нет, – сказал Михаил. – По семейным.

Ирина Леонидовна подняла глаза.

– Что-то нашли?

– Дневник прадеда. 1916—1918. Там упоминаются люди, организации, заседания… Я хочу проверить, сохранились ли в фондах документы, которые могут подтвердить или опровергнуть его записи.

– Фамилия?

– Кузьмин-Караваев, полковник. Александр Александрович. Штаб Северного фронта, 1915—1917.

Ирина Леонидовна постучала пальцем по столу.

– Канцелярия Рузского? Мы передавали их дела в 1920-е в Особый архив. Потом часть вернули, часть осталась в Москве. Надо смотреть.

– Я ищу не его документы. Я ищу документы организации, которая собиралась на квартире генерала Поливанова в 1915—1917 годах.

– Организации?

– Тайного общества. Тринадцать человек. Военные, думцы, великие князья.

Ирина Леонидовна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Вы понимаете, как это звучит?

– Понимаю. Тем не менее.

Она вздохнула, поднялась, подошла к шкафу с картотекой. Зашелестела карточками.

– Поливанов… Поливанов… Алексей Андреевич? Военный министр до 1916-го. Его фонд у нас частично, частично в ГАРФе. Опись смотрели?

– Нет.

– Смотрите. Фонд 366, опись 2, дело 178 – переписка с великими князьями. Опись 3, дело 92 – дневниковые записи. Но никаких тайных обществ там нет.

– А протоколы? Заседания, совещания?

– Михаил Александрович, – Ирина Леонидовна повернулась к нему. – Если бы в фондах РГИА хранились протоколы заговора против Николая Второго, мы бы об этом знали. Это же сенсация. Это перевернуло бы всю историографию февраля. Таких документов в фондах нет.

– Вы уверены?

– Я работаю здесь с 1979 года. Я знаю каждый сантиметр этих полок. Если бы там что-то было – я бы знала.

Пауза.

– Но, – сказала она тихо, – есть один нюанс.

– Какой?

– В 1918-м, когда большевики национализировали архивы, много документов исчезло. Не сгорело, не уничтожено – именно исчезло. Кто-то вывозил целые фонды, прятал в особняках, на дачах, в иностранных посольствах. Потом, в 1920-е, часть вернули, но не всю. Некоторые бумаги до сих пор лежат в частных собраниях.

– Или в семейных тайниках, – сказал Михаил.

– Или в семейных тайниках, – согласилась Ирина Леонидовна. – Вы что-то нашли?

Михаил помолчал.

– Я не знаю, – сказал он. – Может быть.

Она не стала переспрашивать.

– Есть ещё кое-что, – сказала она. – В 1991-м, когда открылись спецхраны, мы получили доступ к документам из так называемого «Архива Президента». Там были материалы Следственной комиссии Керенского, переписка Николая и Александры, дневники дворцового коменданта. И среди всего этого – папка без описи.

– Что в ней?

– Мы не знаем. Папка была засекречена и передана обратно. Якобы там документы, касающиеся личной жизни императорской семьи. Но ходили слухи…

– Какие слухи?

– Что там что-то о наследнике. Какая-то медицинская тайна. Или не медицинская.

Она посмотрела на Михаила в упор.

– Вы ведь поэтому пришли? Не из-за заговора. Из-за мальчика.

Михаил не ответил.

– Будьте осторожны, – сказала Ирина Леонидовна. – Некоторые тайны хранят не потому, что они опасны. А потому, что в них невозможно поверить.

… Он вернулся в бабушкину квартиру к вечеру.

Тетрадь лежала на столе, рядом – расшифровки Веры Павловны. Михаил включил настольную лампу – старого образца, с керамическим цоколем и шёлковым абажуром, – и продолжил читать с того места, где остановился.

«Протокол №14. 17 декабря 1916 года. Псков, штаб Северного фронта».

Присутствуют: Рузский, Кузьмин-Караваев, великий князь Александр Михайлович (специально прибыл из Киева).

Александр Михайлович: Я только что из Царского. Видел Ники и Ал. Ситуация хуже, чем мы думаем.

Рузский: В каком смысле?

Александр Михайлович: Императрица полностью под влиянием Вырубовой и этих… проходимцев. Она убеждена, что вокруг заговор, что все хотят свергнуть её сына. Она никого не слушает.

Рузский: А государь?

Александр Михайлович: Государь слушает её. И молчит. Он устал. Он хочет покоя. Если бы ему предложили отречься завтра, он бы, наверное, согласился. Но при одном условии.

Рузский: Каком?

Александр Михайлович: Чтобы Алексей остался с ним. Чтобы семья была вместе. Он не отдаст мальчика.

Рузский: А мальчик?

Александр Михайлович: Что – мальчик?

Рузский: Он понимает, что происходит?

Александр Михайлович: Он всё понимает. Он вообще слишком много понимает для своего возраста. Вчера, когда я прощался, он взял меня за руку и сказал: «Дядя Сандро, вы скоро уедете и больше не вернётесь. Я знаю. Но вы не бойтесь. Я никому не расскажу». Я спросил: «Что не расскажешь?». Он посмотрел на меня своими странными глазами и сказал: «Что вы приходили уговаривать папу».

Пауза.

Рузский: И что вы ответили?

Александр Михайлович: Я ничего не ответил. Я уехал. И всю дорогу думал: откуда он знает? Я не говорил ему ни слова. Никто не говорил. Но он знает.

Рузский: Вы верите, что он может… читать мысли?

Александр Михайлович: Я не знаю, во что верить. Но мальчик знает то, чего знать не должен. Это факт. И если это правда – мы все в опасности.

Рузский: Вы преувеличиваете.

Александр Михайлович: Ничуть. Представьте, что через пять, десять, пятнадцать лет этот мальчик станет императором. И он будет помнить каждого, кто хотел отнять у него отца. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое предательство. Вы готовы жить под властью человека, который знает о вас всё?

Молчание.

Рузский: Что вы предлагаете?

Александр Михайлович: Я ничего не предлагаю. Я констатирую: мы создали проблему, которую не можем решить. Мы хотели убрать слабого императора. Но мы не учли наследника. И теперь наследник – большая угроза, чем император.

Рузский: Угроза для кого?

Александр Михайлович: Для всех. Для династии. Для России. Для себя»

Михаил отложил листы.

За окном стемнело. В комнате было тихо, только шипела лампа да изредка поскрипывало старое бюро – словно дерево дышало.

Он посмотрел на портрет, висевший над столом. Бабушка поставила его сюда много лет назад, объяснив: «Это прадед в 1916-м. Единственная хорошая фотография».

Полковник Кузьмин-Караваев смотрел в объектив устало, чуть исподлобья. Усы подстрижены по форме, мундир застёгнут на все пуговицы, на груди – орден Святого Владимира с мечами. Обычное лицо обычного штабного офицера, каких были тысячи.

Но глаза…

В глазах стоял страх.

Не тот страх, который бывает перед боем или перед разносом начальства. Другой. Холодный, давний, привычный – как болезнь, с которой научился жить, но от которой невозможно излечиться.

Михаил смотрел на прадеда, и прадед смотрел на него.

– Что ты знал? – спросил Михаил вслух. – И почему не записал самое главное?

Прадед молчал.

Фотография молчала.

Только шипела лампа да скрипело бюро.

Михаил перечитал все протоколы за 1915—1916 годы.

Сначала – по диагонали, выхватывая ключевые фразы. Потом – внимательно, строчка за строчкой, пытаясь понять логику заговорщиков.

И постепенно перед ним начала складываться картина.

Она отличалась от всего, что он знал об истории Февральской революции.

В учебниках писали: «Недовольство политикой Николая Второго охватило все слои общества. Либеральная оппозиция требовала ответственного министерства. Генералитет считал, что император не способен командовать армией. Династия была обеспокоена влиянием Распутина».

Всё это было правдой.

Но была и другая правда, которая в учебники не попала.

Недовольство Николаем было лишь верхним слоем. Под ним скрывался другой страх – более глубокий, более иррациональный, более страшный.

Страх перед мальчиком.

Перед ребёнком, который знал будущее. Который видел ложь. Который однажды, став императором, мог припомнить каждому его слова, взгляды, поступки.

– Они не свергали царя, – сказал Михаил вслух. – Они спасали себя от его сына.

Тишина.

– Господи, – выдохнул он. – Они ведь не заговорщики. Они – трусы.

Он вспомнил фразу из протокола №13: «Мальчик знает то, чего знать не должен».

Не должен. Для кого не должен? Для них.

Они боялись не за Россию. Они боялись за свои карьеры, свои имения, свои жизни. Они увидели в двенадцатилетнем ребёнке угрозу своему благополучию – и решили эту угрозу устранить.

Не убивая. Нет. Они же цивилизованные люди.

Просто отстранив. Просто лишив престола. Просто сделав так, чтобы мальчик никогда не стал императором.

А потом – случайно, по цепочке событий, которые они сами запустили, – мальчик и его семья оказались в подвале Ипатьевского дома.

И никто из них не пришёл на помощь.

Ни Рузский. Ни Алексеев. Ни великий князь Александр Михайлович, который знал и молчал.

Ни полковник Кузьмин-Караваев, который всё записывал.

Михаил закрыл тетрадь.

У него дрожали руки.

… Он не мог заснуть.

Ворочался, сбивал одеяло, вставал пить воду, снова ложился. Мысли крутились по замкнутому кругу: заговор, мальчик, протоколы, прадед, глаза Алексея на портрете.

В три часа ночи он включил свет и открыл ноутбук.

«Цесаревич Алексей Николаевич. Способности. Дар предвидения. Исторические свидетельства».

Поиск выдал тысячи ссылок: жития святых, конспирологические форумы, сайты поклонников монархии. Ничего серьёзного. Ни одного академического исследования.

Он уточнил запрос:

«Профессор Вреден Роман Романович. Воспоминания. Мемуары».

Нашлось.

Вреден умер в эмиграции в 1934 году, оставил двухтомник воспоминаний «Сорок лет у постели больного». Михаил нашёл электронную копию, открыл оглавление. Глава 18 – «Болезнь наследника». Глава 22 – «Последние годы империи».

Он пролистал до главы 18.

Вреден писал сухо, медицински точно: симптомы, рецидивы, методы лечения. Никакой мистики. Никаких «странных глаз». Только факты.

Но в конце главы, в примечании, мелким шрифтом было добавлено:

«Некоторые обстоятельства болезни Алексея Николаевича не поддаются рациональному объяснению. Я не считаю возможным предавать их гласности, тем более что они могут быть неверно истолкованы. Скажу лишь: природа иногда создаёт исключения, которые наука не в силах объяснить. Возможно, к лучшему, что этот ребёнок не стал императором»

Михаил захлопнул ноутбук.

В комнате было темно. За окном шумел ветер, качал фонарь, тени метались по потолку.