Крушение империи. Хроники

– Садитесь, полковник, – сказал Александр Михайлович. – Я получил телеграмму от Рузского. Он пишет, что вам можно доверять.

– Я постараюсь оправдать доверие, ваше императорское высочество.

Великий князь усмехнулся.

– Оправдать доверие. Красивые слова. Я сам их всю жизнь говорю, а теперь не знаю, что они значат.

Он сел в кресло, жестом пригласил Кузьмина-Караваева занять стул напротив.

– Вы знаете, зачем я вас пригласил?

– Нет, ваше высочество.

– Затем, чтобы вы записали то, что я сейчас скажу. Дословно. Стенографически. И передали генералу Рузскому. И никому больше.

Кузьмин-Караваев достал блокнот, раскрыл чистую страницу.

– Я готов, ваше высочество.

Александр Михайлович помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил – негромко, медленно, словно диктуя завещание.

«Начало стенограммы.

Передайте генералу Рузскому следующее:

Я знаю Николая Александровича сорок семь лет. Он мой двоюродный брат, друг детства, человек, которому я присягал и которому буду присягать до конца жизни.

Я не слепой. Я вижу, что происходит. Я вижу, как он устал. Я вижу, как она его изматывает своей тревогой, своей ревностью, своей одержимостью. Я вижу, что двор превратился в театр марионеток, а правительство – в собрание случайных людей.

Но я также вижу другое.

Вокруг Ники – заговор. Не мифический, не тот, о котором кричат в Думе, а настоящий, подковёрный, опасный. Есть люди, которые хотят его убрать. Не убить – нет, они не убийцы. Они хотят его отстранить, объявить недееспособным, заставить отречься.

Я знаю эти лица. Я слышал эти разговоры. Я молчал, потому что не верил, что дойдёт до дела. Теперь верю.

Ники не создан для политики. Он создан для семьи, для армии, для простой человеческой жизни. Ему нужен покой, тишина, возможность быть самим собой. В Петрограде, в Царском, в этой атмосфере ненависти и интриг – он задохнётся.

Я хочу его спасти.

Не династию. Не империю. Не трон. Его – живого человека, моего брата, отца моих племянников.

Передайте Рузскому: если он и те, кто за ним, действительно хотят блага России – пусть не трогают Ники. Пусть дадут ему уйти самому. Не отречение, не унижение, не публичный скандал. Просто – уехать. В Крым, в Ливадию, под предлогом болезни. Пусть побудет там с семьёй, пока война не кончится. А там видно будет.

Если же они не дадут ему уйти…

Тогда я не знаю, что будет. Но я не хочу присутствовать при этом.

Я люблю своего брата. Я не хочу, чтобы его убили.

Конец стенограммы»

Великий князь замолчал.

Кузьмин-Караваев дописывал последние строки. Перо скрипело по бумаге, и этот скрип казался оглушительным в тишине кабинета.

– Вы записали? – спросил Александр Михайлович.

– Так точно, ваше высочество.

– Дайте сюда.

Он взял блокнот, пробежал глазами страницу, кивнул.

– Хорошо. Теперь перепишите это начисто и отправьте с курьером. И помните: никто не должен знать об этом разговоре. Никто.

Кузьмин-Караваев спрятал блокнот во внутренний карман мундира.

– Осмелюсь спросить, ваше высочество, – сказал он. – Почему вы не скажете это государю лично?

Великий князь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Потому что он не поверит, – сказал он. – Он считает меня предателем. Изменником. Как и всех, кто пытается открыть ему глаза.

– Это не так.

– Это так, полковник. И вы это знаете.

Он отвернулся к карте.

– Ступайте.

Он уже взялся за ручку двери, когда великий князь окликнул его:

– Полковник.

– Да, ваше высочество?

– Добавьте ещё одну фразу. Лично для государя. Если когда-нибудь этот разговор дойдёт до него… хотя бы через десять, двадцать лет… пусть знает.

Кузьмин-Караваев снова раскрыл блокнот.

– Диктуйте, ваше высочество.

Александр Михайлович закрыл глаза. Голос его стал тихим, почти неслышным:

«Ники, есть люди, которые хотят твоей смерти. Не от короны – от жизни. Уезжай в Крым. Спаси семью. Я тебя умоляю, как брат брата: не верь никому. Даже мне. Но этому – верь»

Он открыл глаза.

– Записали?

– Так точно.

– Спасибо.

Кузьмин-Караваев поклонился и вышел.

В коридоре он остановился, прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Эти слова не предназначались для протокола. Они предназначались для одного человека, который через две недели подпишет отречение, не зная, что брат пытался его спасти.

Он стоял так минуту, две. Потом выпрямился и пошёл на телеграф.

… Ночью, в поезде, уносящем его обратно в Псков, Кузьмин-Караваев не спал.

Он сидел в углу пустого купе второго класса, смотрел в чёрное окно, за которым изредка проплывали огни полустанков, и думал.

Великий князь говорил с ним как с посланником. Он верил, что слова, записанные в блокноте, будут переданы Рузскому – и только Рузскому. Что Рузский, как честный солдат, передаст их государю. Что государь, возможно, прислушается.

Великий князь не знал, что Рузский – член «Общества 13-ти».

Великий князь не знал, что Кузьмин-Караваев – протоколист этого общества.

Великий князь не знал, что его искренний, отчаянный, братский призыв ляжет не на стол императора, а в папку с грифом «Для обсуждения на очередном собрании».

Кузьмин-Караваев смотрел на своё отражение в тёмном стекле и думал: «Что я делаю?».

Ответа не было.

Только стук колёс, только бесконечная ночь, только телеграфные столбы, мелькающие за окном, как пунктир судьбы.

… Он прибыл в Псков утром 19 февраля.

Рузский принял его немедленно, даже не дав сдать шинель.

– Ну? – спросил генерал, едва Кузьмин-Караваев переступил порог кабинета. – Что великий князь?

Кузьмин-Караваев достал блокнот, раскрыл на нужной странице.

– Великий князь просил передать следующее…

– Потом, – перебил Рузский. – Сначала – суть. Он согласен?

– Согласен? – не понял Кузьмин-Караваев. – На что?

– На отречение. На то, что государю нужно уйти.

– Ваше превосходительство, великий князь говорил совсем о другом…

– Я прочитал вашу телеграмму, – сказал Рузский. – Короткую, с дороги. Вы писали: «Великий князь считает отъезд государя необходимым».

Кузьмин-Караваев замер.

– Я… это был предварительный намёк, ваше превосходительство. Полный текст – иной.

– Какой иной?

Кузьмин-Караваев начал читать монолог великого князя. Но уже на третьей фразе Рузский поднял руку.

– Достаточно, полковник. Я понял.

Он снял очки, протёр стёкла, снова надел.

– Значит, великий князь предлагает государю… бежать? Укрыться в Крыму?

– Он предлагает дать государю возможность уйти без скандала. Сохранить достоинство.

– Сохранить достоинство, – повторил Рузский. – Хорошая формулировка. Жаль, что уже поздно.

– Поздно? – переспросил Кузьмин-Караваев.

Рузский посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы ничего не знаете, полковник. И вам лучше не знать.

Он протянул руку.

– Дайте ваши записи.

Кузьмин-Караваев помедлил. Потом вынул из блокнота листы с монологом великого князя и передал генералу.

Рузский пробежал их глазами, кивнул.

– Это останется у меня.

– Но великий князь просил передать государю…

– Государю сейчас не до этого, – отрезал Рузский. – Через две недели вопрос решится сам собой.

– Какой вопрос, ваше превосходительство?

Рузский не ответил.

– Вы свободны, полковник.

Кузьмин-Караваев вышел из кабинета.

Он знал, что только что произошло. Его слова, его «предварительный намёк» превратились в телеграмму, исказившую смысл братского предупреждения.

«Великий князь считает отъезд государя необходимым».

Правда: «Великий князь умоляет государя спастись».

Итог: «Великий князь – за отречение».

Он сел за свой стол, открыл служебный журнал и начал перебирать входящие.

Рука не дрожала.

Она уже привыкла. 3 марта 1917 года, в день, когда великий князь Михаил Александрович отказался принять престол, Александр Михайлович находился в Киеве.

Он узнал об отречении из газет.

Газеты врали. Газеты писали, что государь «сам принял решение», что «армия и народ единодушно поддержали», что «Россия вступает в новую эру». Великий князь читал эти строки, и лицо его становилось всё белее.

– Это неправда, – сказал он адъютанту. – Ники никогда бы не отрёкся добровольно. Никогда.

Через неделю до него дошли подробности.

Телеграммы Алексеева. Давление Рузского. Изоляция в Пскове. И – его собственная телеграмма, та самая, искажённая, сокращённая, превратившая мольбу о спасении в политический манифест.

– Я этого не писал, – сказал он, когда ему показали текст. – Я говорил другое. Я говорил… Господи, я же просил его уехать, спрятаться, спастись!

– Кто исказил текст? – спросил адъютант.

Александр Михайлович молчал долго.

– Неважно, – сказал он наконец. – Важно, что теперь это уже не исправить.

Он сидел у окна, глядя на серое мартовское небо, и молчал.

Весь день.

Всю ночь.

Потом у него начались перебои с сердцем, и врачи запретили волноваться.

Волноваться было уже незачем.

… В своих мемуарах, написанных через двадцать лет в эмиграции, Александр Михайлович посвятил этому эпизоду всего несколько строк:

«В феврале 1917 года я пытался предупредить государя об опасности. Мои слова были переданы неверно. Когда я узнал об этом, было уже поздно. Я не ищу виновных. Я искал способ спасти брата – и не нашёл»

Ни имени Алексеева. Ни Рузского. Ни Кузьмина-Караваева.

Только короткое «переданы неверно» – и вечное молчание.

Почему он не назвал имена? Потому что не знал их? Или потому что знал – и простил?

Мемуары молчали.

Кузьмин-Караваев прочитал их в 1933 году, в парижской библиотеке, и долго сидел, глядя в одну точку.

Великий князь мог его уничтожить. Одной фразой, одним именем в мемуарах – и полковник Кузьмин-Караваев навсегда остался бы в истории как человек, исказивший последнюю надежду императора.

Но великий князь промолчал.

Может быть, потому что понимал: Кузьмин-Караваев был лишь инструментом. А инструменты не выбирают, в чьих руках они окажутся.

… Михаил сидел в читальном зале Российского государственного архива военно-морского флота уже четвёртый час.

Он приехал сюда после разговора с Верой Павловной, надеясь найти хоть что-то, что подтвердило бы или опровергло его догадки. Фонд великого князя Александра Михайловича был разобран, описан, изучен вдоль и поперёк – казалось, здесь не могло быть ничего нового.

Но он всё равно заказал опись. Листал страницу за страницей, машинально отмечая знакомые названия.

«Переписка с императором Николаем II. 1894—1917». «Дневниковые записи. 1914—1918». «Материалы по истории флота».