Канапе из земли

— Чего надо? — проскрипела Яга голосом, похожим на скрежет несмазанных петель. — Если за советом — тариф «Экстренный»: три живых яйца или пол-литра живой крови. Если за смертью Кощеевой — то тариф «Самоубийца»: консультация бесплатно, но с тебя расписка, что я не виновата, если тебя в трансформаторной будке зажарят.

— За смертью, бабуль, — вздохнул Иван, присаживаясь на пенек. — Василису он уволок. Жениться, что ли, надумал?

Яга хрипло рассмеялась, и из ее механического глаза вылетела струйка пара.

— Жениться? Ой, не смеши мои подшипники! Кощей, милок, уже лет триста как не женится. У него на это запчастей не хватает, да и амортизация, сам понимаешь... Ему энергия нужна. Молодость. Он твою Василису к Большому Котлу подключил. Это такая хреновина, которая из живых людей жизненную силу высасывает и в пар перегоняет. Им же, механизмам, без пара никак. А живая душа — это тебе не уголь, это экологично и возобновляемо. Пока девка не высохнет, как мумия, будет на него пахать.

— И как его, гада, прикончить? — спросил Иван, чувствуя, как внутри закипает злость. — Молотком по кумполу?

— Э, нет, — Яга постучала механическим пальцем по своему здоровому виску. — Кощей Бессмертный нынче — это не просто скелет в короне. Это Главный Механизм Царства. У него сердце — паровой реактор на плутонии. Его так просто не возьмешь. Нужна игла.

— Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце, ларец на дубе? — на автомате перечислил Иван, вспоминая бабкины сказки.

— Устарело, — махнула рукой Яга. — Модернизация, милок, модернизация. Дуб тот давно спилили на шпалы. Ларец теперь — сейф пятого класса взломостойкости, с кодовым замком и системой самоуничтожения. Заяц — не живой, а робот-курьер «Заяц-М», бегает на гусеничном ходу и кусается электрошокером. Утка — это дирижабль «Утка-17М», личный борт Кощея, барражирует над Цитаделью круглосуточно, сбрасывает бомбы на всё, что шевелится. А игла... игла обычная, швейная, стальная, только хранится в титановом яйце в брюхе этого робо-зайца, который сидит в сейфе на борту дирижабля. Понял? Проще сразу повеситься, чтобы не мучиться.

Иван почесал затылок. Васька почесал лапой за ухом.

— Ну что совсем без вариантов? — уныло спросил Иван. — Может, подкупить кого?

— Подкупить? — Яга снова заскрипела смехом. — Да Кощей уже лет сто как зарплату своим гвардейцам не платит. Они там все злые, как черти. Мечтают, чтоб их кто-нибудь выключил рубильником, да страшно — система слежки. Чуть что — автоматическая дезинтеграция. У него вся Цитадель напичкана датчиками. На живого человека реагирует, как на таракана. Чип у тебя есть? Нет? Ну, считай, ты ходячая мишень.

— А если я не человек? — вдруг спросил Иван, глядя на Ваську.

— А кто ж ты? Конь в пальто?

— Ну, допустим, сумасшедший дурак с котом. Меня ж датчики, может, за сбой примут? За глюк системы?

Яга задумалась. Ее механический глаз пару раз моргнул, перебирая варианты.

— Знаешь, а ведь в этом что-то есть, — проскрипела она наконец. — Дураков система не любит. Они в базы данных не внесены. Ты для нее — пустое место, ошибка идентификации. Если сумеешь пробраться, маскируясь под местный колорит... Ладно, дам тебе одну железку. — Она порылась в груде хлама за спиной и вытащила ржавый, дымящийся агрегат на трех колесах, с пропеллером на макушке и одной-единственной кнопкой вместо морды. — Это мой старый робот-пылесос «Кузьма». Правда, он слегка с ума сошел, потому что я его программу перешивала через розетку, когда сама была пьяная. Он теперь думает, что он корова. Или что корова — это он. Я уж не помню. Возьми, пригодится. Скажешь, что несешь его в ремонт, к самому Кощею, мол, личная просьба. Авось пропустят.

Иван посмотрел на «Кузьму». «Кузьма» посмотрел на Ивана своей единственной кнопкой, которая загорелась красным, и вдруг выдал басом:

— Му-у-у! Требую сена! И выгула!

— Спасибо, бабуль, — вздохнул Иван. — Ценный подарок. Пойдем, Васька. И ты, Кузьма пойдем с нами.

Цитадель Кощея возвышалась над царством черной громадой из чугуна и нержавейки. Тысячи труб изрыгали в небо клубы дыма, закрывая солнце настолько, что внизу всегда были сумерки. Вокруг сновали механические стражники — квадратные ящики на гусеницах с пулеметами вместо рук. Они сверлили пространство красными лучами сканеров.

Иван толкал перед собой дребезжащего «Кузьму». Кот Васька сидел у «Кузьмы» на башке, свесив хвост в пропеллер, отчего пропеллер время от времени чихал и останавливался.

— Стоять! — заскрежетал голос из ближайшего стражника. — Предъявите пропуск или идентификационный чип!

— Чипа нема, — бойко ответил Иван, стараясь не трястись. — Я из деревни, дурак. А это, — он ткнул в «Кузьму», — корова роботизированная, сломалась. Велено к самому Кощею доставить, для личных нужд. Баба-Яга говорит, если не доставлю — лично в топку кинет.

Стражник помолчал, сканируя «Кузьму». «Кузьма» в ответ моргнул кнопкой и снова выдал:

— Му-у! Скисло молоко! Дайте новое!

— Что у него с голосовым модулем? — подозрительно спросил стражник.

— Апгрейд, — нашелся Иван. — Фермерский. Чтоб коров не пугать. А оно вон как вышло — сам пугается.

— Ладно, проходи, — махнул клешней стражник. И тихо, почти по-человечески, добавил: — Только побыстрее, а то у Кощея сегодня опять манометры шалят, он уже двух курьеров на трансформатор намотал. Не хотел бы я быть на твоем месте.

Внутри Цитадели стоял невыносимый жар. Огромные поршни ходили вверх-вниз, создавая ритм, под который жило все царство. По стенам бежали трубы с паром, изредка лопаясь и обдавая все вокруг кипятком. Рабочие в робах с приваренными к спинам номерами бегали по переходам, не глядя друг на друга.

В тронном зале, куда Иван в конце концов добрался, было еще жарче. Посреди возвышения из медных плит стоял ОН. Кощей Бессмертный собственной персоной.

Тело его представляло собой сложную конструкцию из труб, шестерен и поршней. Позвоночник был собран из дамасских шарикоподшипников, ребра — изогнутые медные трубки, внутри которых с шипением бежал пар. Вместо сердца в груди бился мощный паровой котел, утыканный манометрами, которые дрожали на красных отметках. Левая рука заканчивалась не кистью, а набором слесарных инструментов — от гаечного ключа до паяльника. Правая была обычной, костлявой, человеческой, но с металлическими накладками на суставах. Голова — еще живая, страшно худая, с обтянутой пергаментной кожей, но глаза горели красным светодиодным светом, а из ушей торчали провода, уходящие в потолок.

— Чую... — прошелестел Кощей, и его голос усиливался динамиками, разбросанными по залу. — Чую живой дух... И шерсть...

— Здрасьте, ваше бессмертие, — поклонился Иван, пихая перед собой «Кузьму». — Робота вам принес. Чинить. Говорят, личный заказ.

— Какого робота? — Кощей скосил глаза на «Кузьму». — Я не зака... Это что за хреновина?

— Му-у! — гордо ответил «Кузьма». — Я корова! Дайте травы!

— Это корова, ваше бессмертие, — пояснил Иван. — Такая, ну, для молока. Механического. Аппарат доильный, понимашь, сломался, он теперь сам под корову косит. Психологическая травма, наверное.

В этот момент «Кузьма» чихнул, из его пропеллера вылетел сноп искр, и он развалился на три части. Из обломков, жалобно мяукнув, выбрался кот Васька. Он отряхнулся, посмотрел на Кощея с непередаваемым презрением и демонстративно задрал заднюю лапу, чтобы почесать за ухом.

Наступила тишина. Манометры на груди Кощея взвизгнули и ушли в зашкал. Красные глаза замигали, как новогодняя елка.

— ЖИВАЯ ТВАРЬ?! — взревел Кощей так, что динамики захрипели. — В МОЕЙ ЦИТАДЕЛИ?! КОТ?! ДА Я ТЕБЯ, В МАШИННОЕ МАСЛО ПРЕВРАЩУ И СОБАКАМ ПАРОВЫМ НА ЗАВТРАК ОТДАМ!

Из его левой руки-инструмента вырвалась струя пара, едва не опалившая Ивану пятки. Иван подхватил Ваську и бросился наутек.

— Стоять! — орал Кощей, отключая себя от тронных проводов. Ноги его зашипели, из пяток ударили реактивные струи, и он взмыл в воздух, преследуя беглецов. — Я ВАС, ПАРАЗИТОВ, ПО ШВАМ РАСПУЩУ! Я ИЗ ВАС ШЕСТЕРЕНКИ НАРЕЖУ! Я...

Дальше его крики потонули в грохоте собственного полета.

Иван и Васька неслись по винтовым лестницам, перепрыгивали через вращающиеся шестерни, протискивались между горячими трубами. Кощей ломился следом, снося всё на своем пути. Несколько раз он пытался схватить их металлической клешней, но Васька каждый раз успевал увернуться и больно царапал железо, высекая искры.

— Наверх! — крикнул Иван, увидев трап, ведущий на смотровую площадку. — Там дирижабль!

Они вырвались на открытый воздух. Прямо над ними висела огромная туша дирижабля «Утка-17М». Он был похож на доисторическое чудовище: длинное сигарообразное тело из прорезиненной ткани, с металлическим каркасом, гондолой внизу и пропеллерами по бокам. С борта свисали магнитные тросы, удерживающие его у причальной мачты.

— Прыгай! — Иван ухватился за ближайший трос, прижимая кота к груди одной рукой. Васька вцепился когтями в его рубаху и зажмурился.

Они полезли вверх. Тросы раскачивались, внизу бушевал Кощей, пытавшийся подлететь и оторвать их от дирижабля. Но реактивная тяга у него была так себе — видимо, топливо экономил, — и он то взмывал, то опускался, матерясь так, что динамики захлебывались.

Внутри дирижабля было тесно и душно. Узкие коридоры, тусклые лампочки, гул двигателей. Они быстро нашли грузовой отсек, где, согласно инструкциям Яги, должен был стоять сейф.

Сейф стоял. Огромный, стальной, с надписью «ОПАСНО! ВСКРЫТИЕ ГРОЗИТ МГНОВЕННОЙ ДЕЗИНТЕГРАЦИЕЙ». На сейфе сидел робот-заяц. У него были длинные механические уши, вращающиеся как локаторы, и добрая улыбка, нарисованная краской на металлической морде. В данный момент заяц держал свою собственную голову в лапах и сосредоточенно выковыривал оттуда пыль маленькой отверткой.

— До-о-брый вечер, — механически произнес заяц, увидев кота. — Не желаете ли приобрести подписку на «Морковку-финанс»? Или, может быть, вас интересует программа лояльности «Зайцы в космосе»?

— Открывай сейф, ушастый, — потребовал Иван, переводя дух.

— Сожалею, но доступ к сейфу возможен только при предъявлении персонального кода Кощея Бессмертного, — вежливо ответил заяц, водружая голову на место. — Или при введении пароля. Пароль — фраза из трех слов, известная лишь Кощею. Подсказка: это название его любимого напитка.

— Кровь младенцев? — брякнул Иван.

— Неверно. Осталось две попытки. При третьей неверной попытке сейф и все, кто находится в радиусе десяти метров, будут дезинтегрированы.

Васька спрыгнул с рук Ивана, подошел к зайцу, обнюхал его металлические лапы, а затем, к ужасу Ивана, начал тереться мордой о его бок и громко мурлыкать.

— О, — сказал заяц. — Тактильный контакт. Приятно. Давно меня никто не гладил. Обычно только пинают. Знаете, у меня есть функция «эмоциональный отклик»... Она давно не активировалась... Мурлыканье... Это приятно... Сбой системы... Перезагрузка...

Заяц замер. Его уши перестали вращаться. Глаза погасли. А потом из динамика раздался щелчок, и он произнес совершенно другим, усталым, почти человеческим голосом:

— Ну наконец-то. Сто лет мечтал сдохнуть, да программа не давала. Открываю сейф. Только кота своего убери, а то я сейчас развалюсь, а он царапаться начнет.

Сейф щелкнул, и тяжелая дверца медленно отворилась. Внутри, на бархатной подушечке, лежало титановое яйцо. Блестящее, без единого шва, размером с добрый арбуз.

— И как это открыть? — простонал Иван, хватая яйцо. — Где тут кнопка?

— Му-р-р-р, — напомнил о себе Васька, подходя к яйцу. Он снова потерся о холодный металл, замурчал, и вдруг яйцо... щелкнуло. По нему побежала тонкая трещина, и оно раскололось на две половинки, как вареное. Внутри, в углублении, лежала простая стальная швейная игла. Ржавая, старая, но игла.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Иван. — Оно на тепло реагирует? На живое? Вот же ж механизм хитровывернутый...

В этот момент дирижабль содрогнулся от мощного удара. Борт проломился, и в образовавшуюся дыру, с шипением и лязгом, влетел Кощей. Пар вырывался из всех его сочленений, манометры на груди тряслись в истерике, один глаз мигал, другой горел ровным красным светом ненависти.

— ОТДА-А-АЙ! — заревел он, выбрасывая вперед руку-клешню. — ЭТО МОЁ! МОЯ СМЕРТЬ! НИКОМУ НЕ ОТДАМ!

Иван, не думая ни секунды, схватил иглу и, поскольку единственным живым существом под рукой был Васька, сунул иглу в его ошейник. Просто проткнул старую кожу и оставил болтаться.

— Прости, котофей, — шепнул он. — Это не больно.

Васька даже не дернулся. Он только посмотрел на Ивана с выражением «Ну ты и дурак, хозяин», и чихнул.

Кощей замер на месте. Его рука-клешня остановилась в сантиметре от Иванова лица. Из динамиков вырвался не рев, а долгий, шипящий, жалобный вздох.

— А-а-а... — простонал он, и в этом звуке смешались боль, облегчение и тысячелетняя усталость. — Сто лет... Сто лет я пытался эту иглу... то в утку спрятать, то в зайца... думал, чем сложнее, тем надежнее... А ты взял и... в кота... в простого живого кота...

Давление в его паровом сердце падало. Манометры неумолимо ползли к нулю. Красный свет в глазах угасал, сменяясь тусклым мерцанием.

— Спасибо... — прошептал Кощей почти человеческим голосом, опускаясь на колени. — Как же я устал... парить... и скрипеть... и эти вечные манометры... У меня, знаешь, суставы уже лет двести как болят... а смазку экономили... казенную... Воняет она... А я ведь тоже человеком был... когда-то... давно...

— Бывает, — философски заметил Иван, забирая Ваську на руки. — С вашего позволения...

— Дурак ты, Иван, — выдохнул Кощей, и его железное тело с лязгом рухнуло на пол дирижабля. Пар вырвался в последний раз и стих. Механизм умер.

Внизу, в Цитадели, началось светопреставление. Огни гасли, поршни останавливались, сирены выли. Механические стражники замирали на месте, некоторые падали, некоторые продолжали ходить по кругу, но уже без цели. Главный Механизм остановился.

Иван с Васькой спустились по обломкам дирижабля на землю. У входа в Цитадель, среди дымящихся развалин, стояла Василиса. Живая, румяная, с перепачканным в масле лицом и гаечным ключом в руке — видимо, только что отключилась от Котла.

— Ты что, правда дурак? — спросила она, обнимая его. — Зачем полез? Тебя же могли на запчасти пустить!

— А кто ж ещё? — удивился Иван, гладя кота, который довольно жмурился. — Умные все давно уже с чипами в башке ходят, им не до спасения. Они только кредиты на апгрейды берут да в очередях за новой прошивкой стоят. А мы, дураки, вон, живы еще. И даже кота живого имеем. Пойдем отсюда, Василиса. А то сейчас набегут эти, за металлоломом, начнут разбирать Цитадель, еще прибьют ненароком.

— Пойдем, — согласилась Василиса. — Только кота своего забери. И иглу из ошейника вынь, а то еще заразу занесет.

Иван вытащил иглу, повертел в пальцах и сунул в карман.

— Пригодится, — сказал он. — Пуговицу пришить или Кощея какого воскресить, если что.

— Дурак, — улыбнулась Василиса.

— Ага, — согласился Васька, спрыгивая на землю и направляясь в сторону леса, где еще осталась живая трава и, возможно, живые мыши. — Мяу.

Тысяча и одна ночь

Коля открыл глаза не от маминого поцелуя или запаха оладий, а от собственного внутреннего толчка — словно кто-то щелкнул выключателем у него в голове. В комнате стоял серый, плоский свет. Шторы не колыхались. Обычно по утрам из форточки тянуло сквозняком и было слышно, как дворничиха тетя Зина гремит метлой. Сейчас не было ничего. Даже пыль, которая всегда танцевала в солнечном луче, неподвижно висела в воздухе крошечными серыми точками, будто время остановилось.

— Мама? — позвал Коля севшим со сна голосом.

Тишина была такой плотной, что слово не пролетело по коридору, а просто упало на пол рядом с кроватью. Коле стало холодно. Не от температуры — от ощущения, что квартира вдруг стала чужой. Он слез с кровати. Ноги в пижамных штанишках были босые, и пол показался ледяным, хотя батареи должны были топить.

В спальне родителей было пусто. Одеяло взбито, подушка лежала ровно, но на ней не было вмятины от папиной головы. На тумбочке стоял мамин крем, открытый. Коля потрогал его пальцем — крем был сухой, закаменевший. На кухне стояли две тарелки с кашей. Молоко в каше свернулось, а поверхность покрылась морщинистой пленкой, как старая кожа. Чай в чашках был черным, и на его поверхности плавала мертвая муха.

Коля закричал. Он зажмурился и заорал что есть силы, надеясь, что если он будет кричать очень громко, мама прибежит и обнимет. Крик вышел сиплым и коротким — звук словно впитывался в стены. Коля ударил кулаком по столу, расплескав черный чай. Тот пролился на клеенку, но лужица не растеклась, а осталась стоять дрожащим куполом, как желе.

Он звал их. Сначала «мамочка», потом просто «мама» — на разные голоса, с рыданиями, с икотой. Он забился в угол прихожей, где висела мамина куртка, зарылся лицом в ткань, пытаясь вдохнуть её запах духов. Ткань пахла пылью и ничем. Будто куртка была муляжом, бутафорией.

Слезы кончились. Горло саднило, в голове поселилась тяжелая, тупая боль. Он был один. По-настоящему один в первый раз в жизни.

Выходить из квартиры было страшно до дрожи в коленках. Он долго возился с замком — ручки были холодные и скользкие от его вспотевших ладошек. Дверь подъезда открылась с противным, чавкающим звуком, будто отдирали присоску.

Двор был неправильный.Качели, которые всегда радостно скрипели, висели неподвижно, хотя листья на деревьях шевелил ветер. Коля подошел к песочнице. Там стоял его вчерашний кулич, который они лепили с папой, но на его верхушке не было следов от птиц или ветра — он выглядел так, будто его сделали только что, но цвет песка был выцветшим, серым. Рядом валялась лопатка. Коля поднял её. Пластмасса рассыпалась в пальцах серым порошком.

Детский сад встретил его открытой дверью. В раздевалке пахло казенным борщом и хлоркой, но запах был неживой, как картинка. В группе на столиках стояли тарелки с остывшим завтраком. На одной тарелке лежал бутерброд с маслом — масло было прозрачным, жир вытек и застыл янтарной лужей. В углу, на ковре, сидела кукла Катя с открытыми глазами. Коля всегда её боялся, а сейчас она смотрела прямо на него стеклянным, немигающим взглядом. Ему показалось, что её рот, нарисованный красной краской, чуть приоткрылся. Он выбежал.

Магазин «Продукты» был открыт. Лампы дневного света гудели, но свет от них был каким-то серым, неживым. Коля долго стоял в отделе с конфетами. Обычно тетя Люда гоняла его, если он просто смотрел. Сейчас её не было. Он протянул руку и взял шоколадку. Фантик был холодный и шуршал, как сухие листья. Он развернул её и откусил. Шоколад таял во рту, но не было вкуса. Была только сладкая, химическая пустота и горечь во рту. Он выплюнул.

До вечера он бродил по городу. Машины стояли с открытыми дверьми, в одной играло радио, но из динамиков шла только шипящая тишина. На вокзале висело электронное табло, но поезда никуда не отправлялись — надписи застыли. Людей не было. Совсем. Даже теней от людей.

Дома, в своей кровати, он пытался уснуть. Луна светила в окно, но её свет был не серебряным, а белым, как лист бумаги. Коле казалось, что за окном кто-то стоит и смотрит. Он накрылся одеялом с головой, но дышать было душно, а под одеялом было ещё страшнее — там, в темноте, могли быть чужие руки.

Он проснулся от вибрации.Сначала задрожал стакан с водой на тумбочке — вода пошла кругами. Потом забренчала люстра. А потом пришел ЗВУК. Это был не топот. Это было сотрясение самой земли, ритмичное, медленное, как удары гигантского сердца. БУМ... БУМ... БУМ...

Страх был таким острым, что Коля обмочился. Теплая струя побежала по ногам, но он даже не заметил. Он сполз с кровати и на подгибающихся ногах подошел к окну. Он знал, что нельзя выглядывать, но не мог оторваться.

Он шел по проспекту, прямо по центру дороги, сминая машины, как консервные банки.

Рост — под крышу пятиэтажки. Тело — гора гниющей плоти, серо-бурой, с черными прожилками, которая шевелилась, будто под кожей копошились мириады червей. Спина сгорблена, и от этого он казался ещё огромнее. Руки, длинные, неестественно длинные, волочились по асфальту, оставляя за собой дымящиеся борозды — асфальт плавился от прикосновения. Головы как таковой не было. Был огромный, костистый капюшон, образованный наростами плоти, а внутри — абсолютная, непроглядная чернота. Чернота, которая была чернее ночи. Чернота, которая СМОТРЕЛА.

Когда эта чернота повернулась к его окну, Коля перестал дышать. Воздух вокруг мальчика заледенел, на стекле выступил иней. И из этой черноты, не изо рта — потому что рта не было. Голос попадал прямо в мозг, он впился как клещ. Он не был громким. Он был въедливым, скрежещущим, как пенопласт, которым царапают по стеклу.

«Я НАЙДУ ТЕБЯ, МАЛЕНЬКИЙ... Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ СТРАХ... ОН СЛАДКИЙ...»

Коля закричал и отшатнулся. Он бежал по коридору, спотыкаясь, упал, разбил губу, не почувствовал боли, вскочил и полетел вниз по лестнице. Он влетел в подвал, забился в самый дальний угол за трубы, обхватил колени руками и заткнул уши. Сердце билось так громко, что, казалось, заглушит шаги.

Шаги стихли. Но он знал — оно там. Оно ждет.

Сначала были попытки убежать.

Он узнал, что монстр приходит только ночью. Он бежал на восток, к лесу. Монстр вырос из-за деревьев, раздвигая сосны, как траву. Смерть была быстрой — удар лапой размазал его по земле.

Удар был даже не болезненным.

Сначала была вспышка — край лапы, серой и холодной, как грозовая туча, ударил сверху. Коля не успел закричать. Он просто перестал быть. Мир взорвался хрустом, который он не услышал, а почувствовал всем тем, что только что было его телом. А потом — ничего. Пустота. Тишина. Темнота, в которой даже мыслей не было.

А потом кто-то включил свет.

Коля открыл глаза и закричал.

Он кричал не от того, что увидел. Он кричал от того, что снова МОГ кричать. Воздух рванулся в легкие с такой силой, что зажег грудь огнем. Сердце билось где-то в горле, в висках, в пальцах — оно колотилось так, будто хотело выпрыгнуть.

Коля сел на кровати и схватился за грудь. Ему казалось, что она раздавлена. Что ребра превратились в крошево, что внутри все перемешано и держится только на честном слове. Он шарил маленькими ладошками по своему телу — по животу, по бокам, по ногам — и не мог поверить, что кожа целая. Что под ней твердые кости. Что он есть.

— Я... я... — голос сорвался в хрип.

Он помнил. Лес. Он бежал к лесу, потому что думал, что в чаще спрячется. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли во мху, а сзади сотрясалась земля. А потом деревья кончились. Точнее, они расступились, потому что ОНО выросло прямо из-за них. Огромное, серое, безликое. Оно подняло лапу, и лапа закрыла небо.

Коля посмотрел на свои руки. Они дрожали. Крупно, неудержимо. Он сжал их в кулаки и тут же разжал — пальцы не слушались.

Это был сон.

Это точно был сон.

Страшный, жуткий сон, от которого просыпаешься и хочется залезть под одеяло к маме.

— Мама! — заорал Коля что есть силы.

Тишина.

Ни шагов, ни голоса, ни шаркающих тапочек в коридоре.

Коля замер. В ушах еще стоял звон — или это ветер? Нет, не ветер. Это звенела пустота. Та самая пустота, которая была вчера. И позавчера? А был ли позавчера?

Он попытался вспомнить, что было ДО того, как он проснулся. ДО того, как он побежал в лес.

Картинка не складывалась. Было утро. Он проснулся. Мамы не было. Он искал маму. Потом был день. А потом ночь. А потом... потом был лес. И ОНО.

— Это сон, — сказал он вслух, и голос прозвучал тонко и жалобно. — Это просто сон приснился. Я сплю. Надо проснуться по-настоящему.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Он зажмурился и снова открыл глаза. Комната не изменилась. За окном — серый свет. На тумбочке — застывший стакан с водой.

Коля сполз с кровати. Ноги подкосились, и он упал на пол, больно ударившись коленкой. Из глаз брызнули слезы — не от боли, от отчаяния. Он встал на четвереньки и пополз к двери, потому что идти не мог — ноги были ватными.

В коридоре было пусто.

На кухне было пусто.

Две тарелки каши стояли на столе. Та самая каша. С пленкой. Коля подполз к столу, ухватился за ножку и поднялся. Он потрогал тарелку. Холодная. Он ткнул пальцем в пленку. Палец провалился в слизь.

Это был не сон.

И тогда его накрыло.

Он вспомнил всё. Как лапа опускается на него. Как мир сжимается в точку. Как что-то хрустит внутри, громко, мокро, страшно. Он вспомнил последнюю мысль — короткую, глупую, детскую: «Мама, мне больно».

Коля закричал снова. Он кричал, стоя посреди кухни в пижаме, и не мог остановиться. Он кричал, пока не охрип, пока голос не превратился в сиплый шепот. Он упал на пол и свернулся калачиком, обхватив голову руками.