Канапе из земли

Пришельцы смотрели на него с благоговейным ужасом. Этот примитивный гуманоид в промасленной робе, вооруженный только фонариком и, кажется, зубилом, за тридцать секунд поставил диагноз, который их бортовой компьютер искал бы неделю.

— Чинить будем, — сказал Петрович, вылезая обратно в ангар. — Ждите.

Он ушел в подсобку и минут через десять вернулся. В руках у него была синяя пластиковая канистра, моток синей изоленты и огромный ржавый болт с гайкой, найденный, судя по виду, еще при царе Горохе.

— Это что? — испуганно пискнул Космохряк, когда Петрович полез обратно в корабль с этим болтом.

— Лекарство, — буркнул Петрович. — Не мешайте, процесс пошел.

Дальше началось действо, которое пришельцы запомнят до конца своих дней. Петрович слил из их гиперпривода какую-то светящуюся жидкость в канистру, залил туда же какой-то мутной из своей бочки (пахло бензином и селедкой). Ржавый болт он с помощью кувалды и какой-то хитрой матерной формулы вогнал в самое сердце двигателя, зафиксировав его куском арматуры. Шестеренку он просто выкинул, сказав, что она «лишняя, только шум добавляет». Все стыки и соединения, от которых у инженеров Альфа Центавры приключился бы коллективный инфаркт, он старательно замотал синей изолентой. На одном особо тонком узле он даже завязал бантик.

— Ну всё, — Петрович вытер руки ветошью. — Заводите.

— Но... как? — Зиг-Заг дрожал. — Мы не понимаем физику этого процесса! Где квантовая когерентность? Где стабилизация поля? Это же... это же просто кусок железа!

— Молчи, — перебил его Космохряк. — Он маг. Я чую. От него пахнет чудом и перегаром.

Космохряк дрожащей конечностью нажал кнопку «Пуск».

Гиперпривод вздрогнул, чихнул, из него повалил синий дым, смешанный с выхлопом отечественного автопрома. А потом он загудел ровно, мощно и как-то по-родному. Хрон-поле стабилизировалось. Двигатель работал. Мало того, он работал так, как не работал никогда за всю историю галактического кораблестроения. Похоже, изолента и ржавый болт добавили ему тяги процентов на тридцать.

Пришельцы попадали на пол (кто где стоял) и затряслись в беззвучных рыданиях счастья.

— Мужики, вы чего? — смутился Петрович. — Делов-то. С вас тыща рублей. Ну, или заберу вашу нано-пушнину, мне без разницы.

Зиг-Заг отсчитал три золотые монеты с планеты Киркор, которые переводчик перевел как «эквивалент тысячи рублей по курсу Галактобанка». Петрович монеты грызанул для проверки, хмыкнул и сунул в карман.

— Счастливого пути. Только это... — он кивнул на двигатель, обмотанный изолентой. — Первые тыщу парсеков летите потихоньку, не газуйте. Пусть притрется. А потом хоть в гипер, хоть куда. И еще. Масло не забудьте через пять тысяч световых лет поменять. На полусинтетику.

Корабль, слегка покачиваясь, оторвался от земли, проделав в крыше ангара еще одну дыру, и с тихим шелестом исчез в небе.

Петрович проводил его взглядом, посмотрел на дыры в крыше, вздохнул и пошел обратно к «Ниве».

— Ну вот, — сказал он сам себе, берясь за ключ. — И инопланетяне как люди. Тыща рублей за ремонт — это еще по-божески. А то могли бы и с претензиями наехать: «Почему у вас изолента не того оттенка синего?»

Клиент так и не вернулся. А на следующий день в небе над автосервисом пролетела странная серебристая точка, сделала «бочку» и «петлю Нестерова» (хотя в космосе это делать бессмысленно), видимо, в знак благодарности, и умчалась вдаль. Петрович даже не поднял головы — он менял шаровую опору на «Логане» и насвистывал «Владимирский централ».

Демоническое пари

Они лежали в траве за городом, считая звезды, и мир был таким тихим и правильным, что даже комары, казалось, звенели мелодию. Он поцеловал ее в висок, пахнущий летом и шампунем, и прошептал, что ни за что на свете не позволит этому счастью исчезнуть.

— Даже если мир придется спасать?

Голос был сухим, как шелест страниц древней книги, и исходил от высокого человека в сером костюме, стоящего в трех метрах от пледа. Они не слышали, как он подошел. Они вообще не были уверены, что он стоял на земле — скорее, чуть выше нее.

— Вы кто? — девушка инстинктивно прижалась к парню.

— Демон. Любитель пари, — мужчина улыбнулся одними уголками губ. — Скука в аду — страшная вещь. Я поспорил с одним ангелом, что люди — существа никчемные. Что ваша так называемая любовь лопнет, как мыльный пузырь, если надавить чуть сильнее, а он, наивный, верит в вас. Я — нет.

— Мы не собираемся ни с кем спорить, — парень встал, заслоняя девушку. — Уходите.

— Слишком поздно. Ставки сделаны. Я предлагаю вам сделку: вы ответите на четыре моих вопроса «Чего ради?», и с каждым ответом я буду воплощать ваше желание в реальность. Вы спасете мир. Целиком. По кусочкам. Ну а если сломаетесь... что ж, я выиграю, а ангел погрустит.

Воздух вокруг них загустел, стал вязким, как патока. Девушка почувствовала, что не может пошевелиться, а парень — что его кулаки сжаты невидимой силой.

— Первый вопрос, — демон склонил голову. — Мир умирает от тьмы. Чтобы дать ему свет, ты, — он ткнул длинным пальцем в парня, — должен отказаться от своих глаз. Навсегда. Чего ради?

Парень хотел закричать, что это бред, но рот открылся сам собой.

— Ради... ради нее, — выдохнул он. — Ради мира, в котором она будет жить.

Демон щелкнул пальцами.

И мир погас. Не просто стемнело — исчезло само понятие света. Парень закричал, хватаясь за лицо, чувствуя, как глазные яблоки закатываются под веки, превращаясь в две сухие, мертвые горошины. Девушка кинулась к нему, но ее руки наткнулись на пустоту — он стоял прямо перед ней, но слепой, искаженный агонией.

— Ты видишь? — прошептал он. — Я не вижу тебя. Совсем.

Она гладила его лицо, заливаясь слезами, но это не могло вернуть зрение.

— Второй вопрос, — голос демона был спокоен. — Солнце гаснет. Чтобы зажечь его вновь, ты, — он посмотрел на девушку, — должна забыть его. Стереть из памяти каждую секунду, проведенную вместе. Он будет рядом, но для тебя — чужой. Чего ради?

Девушка взглянула на любимого, слепого, потерянного, сжимающего ее руку. И поняла, что если она его забудет, он останется совсем один в вечной темноте.

— Ради... него, — прошептала она. — Ради того, чтобы он мог жить в этом мире.

Щелчок.

Она моргнула. Рядом стоял незнакомый слепой мужчина, который почему-то сжимал ее руку до боли. Она брезгливо, испуганно выдернула ладонь.

— Простите, — холодно сказала она. — Вы кто? Я вас не знаю.

Парень рухнул на колени. Он не видел ее равнодушного лица, но слышал этот ледяной, чужой голос. Та, ради которой он только что отдал глаза, смотрела на него, как на пустое место.

— Третий вопрос, — голос демона звучал торжествующе. — Чтобы остановить потоп, смывающий континенты, вы должны разлюбить друг друга. Не забыть, как во втором раунде, а именно разлюбить. Чувство должно умереть. Вы согласны? Чего ради?

Парень, слепой, раздавленный, вдруг выпрямился. В его груди еще теплился уголек.

— Ради людей... — сказал он. — Ради того, чтобы она... этот чужой человек... могла просто жить дальше.

Девушка, глядя на рыдающего незнакомца, вдруг почувствовала укол в сердце. Но тут же все прошло. Она посмотрела на него с холодным любопытством. Ни боли, ни нежности. Пустота.

Щелчок.

Они стояли рядом. Слепой мужчина, с умирающим от горя сердцем, и красивая девушка, которая видела в нем лишь помеху на дороге. Мир был спасен уже трижды. Но для них обоих он превратился в ад.

— Четвертый вопрос, — демон почти мурлыкал. — Последний. Самый страшный катаклизм. Чтобы его остановить... вы должны убить друг друга.

Тишина повисла такая, что было слышно, как кровь стучит в висках.

— Что? — переспросила девушка.

— Один из вас должен убить другого. Своими руками. Добровольно. Чего ради? Ради спасения миллиардов жизней? Ради той абстрактной любви, которой вы так гордились час назад?

Парень не видел ее, но повернул голову на голос. В его душе, еще минуту назад полной любви к ней, сейчас зияла черная дыра. Он знал, что она его не помнит. Не любит. Она — чужой, холодный человек. Но где-то в подсознании билась мысль: это та, за кого он умирал.

Девушка смотрела на слепого. Жалкого, грязного, трясущегося типа. Он был никем. Ей было плевать, выживет он или умрет. Но в глубине души, на самом дне, скреблась мысль: а почему, когда он упал на колени, у меня сжалось сердце? Я же его не знаю.

— Ради... — начал парень.

— Ради чего? — демон подался вперед. — В ней нет твоей любви. Ты ей чужой. Она для тебя — пустой звук. Вы — два одиночества в пустой вселенной. Убей ее, и спасешь мир. Или позволь убить себя. Выбор прост.

Парень шагнул к ней, на ощупь. В его руке сам собой материализовался тяжелый, холодный нож.

— Прости, — прошептал он. — Я не знаю, кто ты. Но там, внутри, еще что-то есть... Что говорит, что так надо.

Девушка, глядя на приближающегося безумца с ножом, закричала. В ней боролись животный страх и тот самый скребущийся червячок — жалость? Нет, не может быть.

— Не подходи! — заорала она, и в ее руке тоже появился нож.

Она ударила первой. Инстинктивно, защищаясь. Лезвие вошло ему в живот мягко, как в масло. Парень охнул, выронил свой нож и упал, нашаривая ее руку. Он нашел ее, сжимающую рукоять, и в последний раз погладил пальцы.

— Я помню... — выдохнул он. — Как пахнут твои волосы... летом.

Она смотрела на свои руки, испачканные кровью, на человека, умирающего у ее ног, и вдруг мир вокруг взорвался болью. Это был не физический удар — это вернулась память. Вся. Разом. Лавина счастья, нежности, его глаза, его голос, его обещания... и то, что она только что сделала.

— Нет! — закричала она, бросаясь к нему. — Нет, пожалуйста, я не хотела, я не знала, прости, прости!

Она целовала его мертвеющее лицо, зажимая руками рану, но кровь текла сквозь пальцы. Сердце не выдержало этого удара — сначала полное забвение, а потом полное осознание содеянного. Оно просто остановилось. Она упала рядом с ним, обнимая тело того, кого убила.

Демон стоял над ними, не выражая ни злорадства, ни печали. Просто констатируя факт.

— Ну вот и все, — сказал он в пустоту.

Из ниоткуда, или, может быть, из самого света, соткалась фигура. Ослепительная, прекрасная и печальная. Ангел.

— Зачем ты так с ними? — голос Ангела звучал как далекий колокол.

— А затем, — усмехнулся Демон, поправляя манжеты. — Я же говорил тебе: люди не выдерживают четырех. Они ломаются. Ты спорил, что их любовь выстоит.

— Она выстояла, — тихо сказал Ангел. — Он ослеп ради нее. Она стерла память ради него. Они убили друг друга, движимые остатками того чувства, что вы называете никчемным. Они прошли три круга.

— Но не четыре, — Демон удовлетворенно кивнул на два бездыханных тела, сплетенных в последнем объятии. — Счет три-один в мою пользу. Ты протянул им только три мира. А четвертый мир... они не пережили.

Ангел ничего не ответил. Он лишь взглянул на небо, где одна за другой гасли звезды, которые они считали час назад. Мир, спасенный ценой двух, любящих друг друга, жертв, за который спорили высшие силы, теперь мог существовать и без них.

Демон растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах серы и тихий, затихающий смех, а Ангел накрыл их своим крылом, превращая холодные тела в две светящиеся пылинки, которым больше не нужно было ничего доказывать.

Светский этикет превыше всего

В тихом центре города, где фонари светят ровно настолько, чтобы не тревожить покой приличных граждан, а газоны подстрижены с такой тщательностью, будто их бреют опасной бритвой, расположился элитный коттеджный поселок «Козьи Горки». Название, конечно, историческое — раньше здесь паслись беззаботные парнокопытные, но с тех пор, как территорию облюбовали чупакабры, топонимика приобрела горьковато-ироничный оттенок.

В доме номер три по улице Перекуси-Поля жила семья, которую можно было бы назвать образцово-показательной, если бы не одна пикантная подробность: они были чупакабрами. Но не простыми, заросшими и дикими, которые шастают по задворкам и пугают кур, а самой что ни на есть элитой. Степан Степанович, глава семейства, занимал пост заместителя начальника департамента по урегулированию споров с фермерскими хозяйствами. Работа нервная, но денежная. Супруга его, Элеонора, возглавляла общество «Красивый коготь» и писала диссертацию на тему «Этикет питания в урбанистической среде: от парнокопытных к гематогену». Сын Петя, двухсот трёх лет от роду, учился в элитной гимназии для одарённых детей с уклоном в охотоведение, но больше интересовался компьютерными играми и тем, что можно стянуть из холодильника, не попавшись.

Жили они по-соседски дружно: справа обитала семья оборотней (интеллигенты, между прочим, папа — дирижёр, мама — пианистка), слева — скромная вампирская пара пенсионного возраста, которые по ночам выходили погреметь костями в палисаднике (любили производить впечатление на прохожих).

Степан Степанович проснулся от того, что его собственный храп, отражаясь от стен спальни, создал акустическую волну, способную свалить с ног лошадь. Храпел он виртуозно: с подвизгиванием, бульканьем и периодическим посвистыванием, отчего люстра в гостиной мелко вздрагивала, а на картине с изображением мирно пасущихся овец периодически осыпалась позолота.

— Степа! — простонала его супруга, Элеонора, не открывая глаз. На ней была шёлковая маска для сна с вышитыми золотом клыками — эксклюзивный заказ от кутюрье Графа Дракулы. — Ну сколько можно! Ведешь себя как простой козёл, честное слово! А ну прекрати сейчас же! Ты весь дом разбудишь!

Степан Степанович всхрапнул в последний раз, икнул и открыл глаза. Вчера на светском рауте у дальней родственницы, троюродной тётушки из Тамбова, он немного перебрал свежей крови. Козья, конечно, была пастеризованная, из-под Барановичей, с пометкой «органик», но явно с душком. Тётушка экономила на пастеризации, старая скряга.

— Не ворчи, Нора, — миролюбиво буркнул он, почесывая когтистой лапой лысеющую макушку. — Жрать охота — сил нет. Во рту будто стадо мамонтов ночевало.

— Во-первых, не «жрать», а «принимать пищу». Во-вторых, в холодильнике пакет с гематогеном. И в-третьих, — Элеонора наконец приподнялась на локтях и сдвинула маску на лоб, отчего её острые уши встали торчком, — не забудь, сегодня приезжает гувернантка для нашего оболтуса. Чтобы дом блестел! Чтобы ни одной шерстинки на полу! И рога свои отполируй, а то как у дворового пугала торчат!

Сын, Петя, в свои двести три года был классическим маменькиным сынком, хотя и ростом уже под два метра, с клыками, которым позавидовал бы саблезубый тигр. Гувернантку ему нанимали уже пятую. Предыдущие четыре, по слухам, до сих пор заикаются при виде домашних тапочек, особенно если те стоят в ряд.

Степан Степанович, тяжело вздыхая и сетуя на тяжёлую жизнь, побрел на кухню. Кухня у них была просторная, с евроремонтом, гранитной столешницей и последней моделью холодильника, который сам заказывал продукты по голосовому набору. Правда, голосовой набор приходилось постоянно перенастраивать, потому что на слово «козлятина» холодильник начинал истерично моргать и выдавал сообщение об ошибке. На полу, для уюта, лежала овчина — чтобы когти не скользили по ламинату, как говорила Элеонора. И чтобы, как подозревал Степан Степанович, было на что приятно наступить босой лапой.

Он открыл холодильник. Внутри царил образцовый порядок: баночки с авторским лече из свеклы (для разнообразия рациона), сыр с плесенью (настоящий рокфор, а не то, что плесневеет само), органические овощи, аккуратные вакуумные пакеты с пометкой «Фермерская. Экстра» и даже бутылочка красного полусладкого, заботливо припрятанная Элеонорой для себя. Пакет с гематогеном, на который рассчитывал Степан Степанович, отсутствовал. Зато на его месте лежала пустая обёртка с надписью «Вкусно — и точка!» и припиской детским почерком: «Спасибо, пап!».

Степан Степанович с подозрением понюхал пустоту: пахло Петей, видеокартой, которая перегревается от «Козла-2», и лёгким запахом жженой проводки.

— Ну, паразит! — с уважением пробормотал глава семейства. — Весь в меня. Ищейка!

Пришлось довольствоваться бутербродом с ливерной колбасой, которую Степан Степанович про себя презирал, считая едой для низших сословий.

День тянулся вязко, как прошлогодняя патока, которую Степан Степанович случайно нашёл в кладовке и тайком слизал, пока никто не видел. Элеонора гоняла его по дому с тряпкой и полиролью.

— Степа, протри пыль на антресолях! Степа, поправь картину! Степа, почему у тебя когти грязные?! Ты что, в огороде копался?

Степан Степанович послушно тёр, полировал и чистил, но то и дело отвлекался. То муха пролетит — и он, забывшись, щёлкает зубами, то по телевизору покажут рекламу колбасы, и он застывает перед экраном с открытым ртом. Элеонора била его по затылку специальной мухобойкой с блёстками.

— Соберись, тряпка! — шипела она.

Особое внимание уделялось рогам. Степан Степанович натирал их специальным воском «Блеск-Лоск для рогов и копыт», который пах так, что у соседской собаки начиналась икота. Воск был импортный, из самой Трансильвании, и стоил как половина Петиного месячного содержания.

Петя, запертый в своей комнате, в это время с упоением играл в компьютерную игру «Козёл-2: Тёмные воды». Оттуда доносились оглушительные крики: «Убей его! Хватай! Пей!» — и звуки выстрелов. Элеонора периодически стучала в дверь и кричала:

— Петя, выключи это варварство! У тебя скоро крыша поедет! Лучше почитай книжку «Как стать настоящим чупакаброй»!

— Мам, отстань! — рычал Петя в ответ. — Я прокачиваю навыки!

— Какие такие навыки?! Навыки компьютерного маньяка?

— Охотничьи, мам! Тут козлов надо валить, всё по-честному!

Элеонора только закатывала глаза и крестилась когтем.

Ровно в пять, когда солнце начало клониться к закату, раздался звонок в дверь. Не просто звонок, а мелодичный перезвон, который Элеонора специально поставила на входе, чтобы отвадить всякую нечисть, которая любит звонить и убегать. (Нечисть, кстати, обижалась и больше не звонила, но соседские коты научились нажимать лапой и веселились).

Элеонора метнулась открывать, на ходу поправляя накидку на острых ушах и одёргивая юбку с люрексом. Степан Степанович застыл в прихожей с полиролью в руках, пытаясь принять важный и непринуждённый вид. Получалось плохо: он напоминал нашкодившего пса, которого застали за поеданием тапка.

На пороге стояла девушка. Хрупкая, как берёзка, с большими испуганными глазами цвета неба. В руках она держала... Нет, не сумочку. Она держала козочку. Маленькую, белую, в розовом комбинезоне с рюшами и с огромным бантом на голове. Козочка испуганно блеяла и перебирала копытцами.

— Здравствуйте, я Мария, гувернантка, — пролепетала девушка тоненьким голоском. — А это моя Зоя, мы с ней неразлучны. Я подумала, вашему сыну будет веселее с… подружкой. Для социализации.

Элеонора застыла на месте, как вкопанная. Её глаза расширились, ноздри затрепетали, а на лбу выступила испарина. Из-за её спины выглянул Степан Степанович, и его ноздри затрепетали сами собой, причём с такой амплитудой, что с люстры слетела пыль. Воздух наполнился ароматом — нет, не просто ароматом, а симфонией! — парного молока, нежной шёрстки, свежего сена и абсолютной, вселенской беззащитности. У Степана Степановича непроизвольно пошла слюна, и он с трудом сглотнул.

— Проходите, Машенька, конечно-конечно! — голос Элеоноры стал неожиданно высоким и скрипучим, как у неумелой оперной певицы. Она заслонила собой дверной проём, пытаясь загородить мужу обзор. — Степан, проводи девушку в комнату Пети, — процедила она сквозь зубы, сверкнув на него глазами так, что у того подогнулись колени.

— Ага, щас, — пробормотал Степан Степанович, но с места не сдвинулся, продолжая гипнотизировать козочку взглядом.

Мария, ничего не подозревая, переступила порог. Зоя жалобно блеяла и упиралась, но хозяйка тянула её за собой.

— Какая у вас милая овчина на полу, — вежливо заметила Мария, кивая на прихожую.

Элеонора нервно хихикнула:

— Да, это… для интерьера. Чисто шерсть, понимаете. Никакого биологического подтекста.

Петя, услышав голоса, вывалился из своей комнаты. Он был в пижаме с динозаврами, лохматый, с заспанной мордой и клыками, торчащими в разные стороны. Увидев Марию, он равнодушно скользнул по ней взглядом, но, когда его глаза наткнулись на Зою, в них зажёгся нездоровый огонёк.

— Ух ты, — выдохнул Петя. — Коза! Настоящая! С бантиком!

Он сделал шаг вперёд, и его когти громко цокнули по паркету. Зоя задрожала и спряталась за ноги Марии.

— Петя! — строго сказала Элеонора, пронзая сына взглядом, который обычно действовал безотказно. — Поздоровайся с Марией. И с… Зоей. Будь паинькой. Помни, кто ты и где находишься.

Петя на секунду задумался, видимо, вспоминая, кто он и где находится. Потом его лицо расплылось в самой дружелюбной улыбке, на которую он был способен. Улыбка вышла зловещей: все клыки на месте, глаза горят.

— Здрасте, — сказал он Марии. — А можно я поглажу Зою?

— Ну… конечно, — неуверенно ответила Мария. — Только осторожно, она немного пугливая.

Петя протянул лапу. Зоя, поняв, что сейчас произойдёт что-то непоправимое, рванула с места и понеслась по коридору, громко блея и роняя бантик. Петя, забыв о приличиях, рванул за ней.

— Петя! Стоять! — закричала Элеонора.

— Да я просто поиграть! — донёсся вопль из гостиной, где уже летели на пол подушки и опрокидывались вазы.

Степан Степанович, воспользовавшись суматохой, тоже сделал шаг в сторону гостиной, но Элеонора ловко подставила ему подножку, и он рухнул на овчину, оглушительно чихнув от поднявшейся пыли.

— Лежать! — рявкнула она. — Я сама разберусь.

Через полчаса, когда Зою поймали (она забилась под Петину кровать и отчаянно блеяла оттуда), а Петю усадили за стол с книжкой, Мария приступила к своим обязанностям.

Первым уроком был французский. Мария старательно выговаривала: «Petit cochon — поросёнок», «Chèvre — коза». Петя слушал, и его глаза загорались при каждом слове, связанном с едой.

— А как будет «козлятина»? — спросил он с невинным видом.

— Петя, таких слов в первом уроке нет, — покраснела Мария.

— А как будет «свежая кровь»?

— Петя!

— Ну, мало ли, пригодится в путешествии, — пожал плечами подросток.

Зоя, которую посадили на стул рядом, мелко дрожала и старалась не смотреть в сторону Пети. Петя же, наоборот, не сводил с неё глаз, периодически облизываясь.

— Мария, а можно я дам Зое яблочко? — спросил Петя, доставая из кармана надкусанное яблоко.

— Можно, конечно, — обрадовалась Мария. — Ты хочешь с ней подружиться?

— Ага, — кивнул Петя и протянул яблоко. Зоя опасливо потянулась, взяла яблоко и вдруг, совершенно неожиданно для Пети, боднула его в лоб. Да так сильно, что Петя отлетел к стене и с грохотом сполз на пол.

— Ах ты, коза драная! — взревел Петя, вскакивая и ощериваясь.

— Зоя! — вскрикнула Мария. — Нельзя!

Зоя стояла в боевой стойке, выставив рожки, и смотрела на Петю с вызовом. Похоже, она поняла, что здесь либо ты, либо тебя.

Элеонора, услышав шум, влетела в комнату.

— Что здесь происходит?!

— Эта… эта… — Петя пытался подобрать слово, но от злости не мог. — Она меня!

— Петя, не смей обижать Зою! Она маленькая!

— Маленькая?! Да она как дала! У меня теперь искры из глаз!

Элеонора посмотрела на Зою, которая продолжала стоять в стойке, и в её взгляде мелькнуло невольное уважение.

— Ну, характер, — пробормотала она. — Мария, ваша коза, оказывается, бойцовая?

— Ой, нет, что вы, — залепетала Мария. — Она просто защищается. Она добрая.

— Добрая, ага, — проворчал Петя, потирая лоб. — Добрая, как капкан.

К обеду Элеонора решила удивить гостью и приготовила что-то лёгкое и вегетарианское. В конце концов, нельзя же сразу показывать все карты. На стол подали запечённые овощи, ризотто с грибами и салат из рукколы. Степан Степанович, усевшись за стол, с тоской посмотрел на тарелку.

— А где мясо? — спросил он жалобно.

— Степа, мы сегодня на лёгкой пище, — отрезала Элеонора, многозначительно косясь на Марию.

— Но я же хищник! — возмутился Степан Степанович. — Мне нужен белок!

— Тебе нужен контроль, — парировала жена.

Петя сидел и гипнотизировал Зою, которая обедала в углу из своей мисочки (специально привезённой Марией). Зоя, чувствуя взгляд, периодически поднимала голову и угрожающе блеяла с набитым ртом.

— Мария, а Зоя чем питается? — поинтересовался Петя.

— Овощами, сеном, специальными гранулами, — ответила Мария.

— А кровь пьёт? — не унимался Петя.

— Петя! — хором рявкнули родители.

Мария нервно сглотнула и уткнулась в тарелку.