Чёрная Вуаль

В доме до сих пор было тихо, а значит, Эдда ещё не пришла. Я старался отвлечь себя размышлениями о подарке, но чем больше напрягал голову мыслями, тем сильнее сдавливало виски. Мне пришлось отбросить размышления, чтобы попытаться расслабиться и немного подремать. И мне это удалось.

***

Я очнулся посреди ночи, весь в поту. Мне снова привиделся сон о падении в бесцветном мире, но я почти ничего из него не запомнил, только концовку, в этот раз я упал не с неба, а повторил своё вчерашнее фееричное падение на мосту, и приземлился прямо у ног уже лишённой красок Лавьен.

В ту ночь меня обдувал влетавший через окно прохладный ветерок, а в доме правила полная тишина. Головная боль почти прошла, но куда приятнее оказалось ощущение снизошедшего на меня озарения «бесцветного мира». Повернув голову к окну, я увидел, как на фоне чёрного неба пролетела падающая звезда, в моём представлении она явила собой одобрительный знак от высших сил. Новорожденная идея подарка была потрясающая, потому в ней соединялись, как и любимое мне место, так и прекраснейший образ Лавьен. Теперь оставалось воплотить эту воображаемую красоту в жизнь. Я продолжал прокручивать в голове вид готового подарка и сделал это, наверное, с сотню раз, пока вновь не уснул. К моему благу, в этот раз обошлось без кошмаров.

***

Проснувшись, я сразу же проверил шишку, почти не заметна, но всё ещё отдавалась болью на прикосновение. Теперь я не сильно переживал о том, что её вдруг заметит Эдда, потому что я бы спокойно ей ответил: был неосторожен и ударился о дверь. Пока я приводил себя в порядок, ненароком заметил пустое кресло. Скорее всего Эдда заглянула ко мне рано утром и забрала костюм на чистку. Хорошо, что додумался отряхнуться по дороге домой, иначе бы домоправительница не оставила бы меня в покое, пока не узнала где я умудрился так испачкаться.

Когда я подготовился к новому дню, то вспомнил, что нужно было сделать ещё пару важных вещей. Отправившись завтракать, я старался выискать Эдду, у меня была для неё новость о пустом желудке и одно поручение.

– Эдда!

Она вышла из кухни и сразу же кинула вопрос:

– Как погуляли, юный сэр?

– Прекрасно, Эдда, просто прекрасно, – ответил я торопливо, стараясь быстрее перейти к важному. – Эдда, во-первых, я голоден, угостите меня своими вкусностями. Во-вторых, отправьте сегодня Альберта к Монро, пусть купит мне мольберт, холст размером с отцовский портрет в его кабинете, палитру, кисти, желательно разных размеров и плотности ворса, уголь для набросков, скипидар и набор масляных красок в стеклянных банках. Передайте Альберту, чтобы он ни в коем случае не соглашался покупать краску в бычьих пузырях, а то я знаю Монро, он точно попробует продать несколько. Запомнили?

– Вот это вы натараторили, сэр. Сперва садитесь, – она указала на стул, обернулась в сторону кухни и крикнула, – завтрак мистеру Мастерсону! – Повернувшись обратно ко мне, она продолжила: – Погодите-ка, у нас же на чердаке был мольберт. Ну да, точно был. Там, наверное, и палитру можно найти, но я не уверена.

– Откуда у нас взялся мольберт? Я впервые слышу, чтобы кто-то в этом доме рисовал.

Эдда махнула рукой.

– Да это, если мне не изменяет память, вашему деду подарили. Точно! Какой-то важный художник, некий мистер Уайльд… или Бальд… ай, не помню. Кто ж знал, что мольберт пригодится? А вот была ли палитра? Ей богу, не помню.

– Надо будет проверить. Тогда передай Альберту, чтобы мольберт перенесли в мою комнату и поставили рядом со столом. Затем сразу же отправь его к Монро. Пусть всё же купит палитру, даже если найдётся старая, лишней точно не будет. Нужно управиться до обеда. Вы всё запомнили?

– Мольберт в комнате у стола, большой холст, кисти всякие-разные, масляные краски только в банка, не в бычьих пузырях, до обеда, да, я всё запомнила. Память у вашей старушки Эдды ещё крепкая.

– Да какая же вы старушка? Вам до старушки ещё далеко.

Эдда смутилась и потрепала меня по голове.

– Какой же вы…

– Ай, – вскрикнул я, отдёрнув голову.

Эдда взволнованно посмотрела на меня и подошла ближе.

– Что это? Ох, где вы такую шишку набили?

– Ничего серьёзного, случайно стукнулся о дверь.

– Какой же вы… сэр, неосторожный. Может позвать доктора?

– Нет, не надо. Я бы поел и занялся делами.

Эдда раздосадовано ахнула и побежала на кухню, повторяя:

– Они там даже не пошевеливаются, я им сейчас устрою, ох устрою!

Вскоре я вкусно поел. Эдда быстренько раздала поручения прислуге, в том числе Альберту, и вернулась ко мне, чтобы осыпать новыми вопросами:

«Как погуляли? Вы были вежливы с юной леди? Как же вы так стукнулись? Небось опять ходили в потёмках? Зачем вам мольберт? Что вы хотите нарисовать? Это для юной мисс?».

Вопросов было слишком много, и я почувствовал, как головная боль постепенно начала возвращаться. На некоторые вопросы я дал сухие ответы, а вот по поводу рождения тяги к живописи ответил искренне.

– Эдда, я хочу подготовить сюрприз для Лавьен. Она уехала на неделю вместе с матерью, хочу успеть к её приезду. Думаешь, ей понравится такой подарок?

– Смотря, что будете рисовать. Вы, когда были маленьким, часто рисовали, и у вас хорошо получалось. Странно, что вы потеряли к этому интерес. Вы же не задумали изобразить что-то недостойное вашей фамилии?

– Конечно нет, и в мыслях такого не было.

Я понимал, что на самом деле имела в виду Эдда. Она знала, я был из тех, кто чересчур пользовался наивностью девушек, но всё это было до появления в моей жизни Лавьен, и поэтому винить Эдду за её вопрос я никак не мог.

– Как же я рада слышать от вас такие слова. Сэр, а что же вы всё-таки хотите нарисовать?

Я пока имел лишь расплывчатое представление о картине. Конечно, мост над Карнэ был идеальным местом, чтобы увековечить его на полотне, но ещё мне требовалось передать через рисунок не только лишь тягу к этому месту, но и свои чувства к Лавьен. Для этого я планировал вернуться на мост и отыскать там вдохновение.

– Пусть это будет сюрприз для всех.

– Хорошо, – с досадой ответила Эдда.

– Обещаю, когда картина будет готова, моя Эдда увидит её первой.

– Какой же вы, учтивый, юный сэр. Буду ждать с нетерпением. Пойду я, надо ещё ваш костюм вычистить. Свежий уже висит в гардеробной.

– Спасибо, Эдда!

Через три часа я уже подходил к мосту. Головная боль все ещё напоминала о себе и оказалась весьма не кстати, особенно в моменты поиска вдохновения. Я постарался отвлечься и решил подыскать хороший вид на мост, поэтому сошёл с каменной дорожки, чтобы обойти и рассмотреть любимое место со стороны. Пришлось по нескольку раз ходить взад-вперёд, продвигаясь при этом правее от моста, но найти нужный ракурс оказалось не так просто. Я уже практически дошёл до берега реки, как вдруг остановился, потому что открывшийся передо мною пейзаж наконец-то привлёк мой требовательный взгляд.

Казалось, из-за моста поднималась цветочная волна, а над ней высились зелёные холмы, дополнявшие и без того красочный пейзаж, но так картина получалась неполной – не было видно Карнэ и колонны Ириехама. Я поднялся повыше, чтобы река попала на пейзаж и украсила его игрой света и красок. Но как ни крути, в центре пейзажа должен быть мост, на котором мы с Лавьен впервые остались вдвоём и положили начало нашей совместной любовной истории.

Внезапно мне представилась грубая каменная кладка моста в нижней части холста. Вот оно, точно! Я поспешил к мосту и, добравшись до его середины, старался найти ту самую точку, откуда был виден кусочек подходящего для картины сказочного мира, что грезился мне. Нет, слишком далеко. Ближе. Всё равно не годится. Подойдя к парапету и присев, мне наконец-то удалось найти идеальный пейзаж для картины.

Шаг назад, шаг в сторону – уже не то. Вернулся на место, вновь присел и присмотрелся – всё-таки это лучшее место. Здесь наши с Лавьен руки соприкоснулись и наши души объединились, мы согрели друг друга теплом заботы и любви, это ли не лучшее, что я мог бы изобразить на картине? Теперь я чётко видел в воображении нижнюю часть будущего рисунка, каменный парапет моста и две ладони на нём, моя и Лавьен, в центре я вообразил стоявшую посреди цветочных полей и тянувшуюся к небесам колонну Ириехама. Да, в фантазии картина представлялась мне настоящим произведением чувственного искусства.

Осмотревшись, я задумался о том, какое время дня подошло бы пейзажу больше всего? Конечно, мы встречались в солнечный день, но Лавьен ещё не была здесь в вечерние часы, поэтому она не могла видеть, как огненно-красный закат плавно перетекает в тёмно-синие цвета ночи. Ну конечно! Будет лучше, если я изображу этот природный перелив прямо на картине; слева солнечный и насыщенный красками день, в центре закатный переход из ярких красного и оранжевого оттенков, на фоне которых бы оказался верх ириехамской колонны, и справа царство ночи со звёздным небосводом и луной, чей блеск серебрил бы цветочные поля и воды Карнэ. Да, именно так я и сделаю!

Рисовка цветочных полей не составила бы проблем, впрочем, как и Карнэ, я помнил их в малейших деталях, но всё же стоило осмотреть будущий пейзаж ещё раз, чтобы точно не упустить ни единой детали. Я упёрся руками о парапет и устремил взор на пылавшие красками цветы, затем я перевёл взгляд вниз, на воду, и сразу же об этом пожалел. Блеснувший в потоке воды свет скользнул по глазам, заставив меня зажмуриться. Отвернувшись, я принялся тереть глаза руками, в попытке поскорее унять неприятное жгучее ощущение в них, но то было лишь мелочью, по сравнению с вернувшейся головной болью. Виски напряглись так, словно их сдавило тисками, из-за чего во мне проснулось раздражение, даже злоба. Я был готов браниться на всех и вся, настолько сильно меня выбила из колеи вернувшаяся головная боль. Мне срочно нужно было чем-то себя занять, отвлечься от надоедливых мук, я не мог поддаться слабости и упустить для своего подарка любую мелочь, что могла бы сделать пейзаж ещё прекрасней. Взяв себя в руки, я попытался игнорировать боль, обращая внимание на игру красок цветочного поля и лазурного неба с белейшими и пышными облаками. Не помогло! Боль все ещё терзала виски. Я побрёл по мосту, желая поскорей добраться до берега и на всякий случай взглянуть на пейзаж под другим углом. Пока шёл, совсем растерял всё внимание, и, как оказалось, в самый неподходящий момент.

Сделав ещё несколько шагов, я дёрнулся от испуга. На долю секунды мне показалось, будто бы на меня кинулось нечто грязное и отвратительное, самое настоящее противоестественное миру нечто, которое схватило моё запястье. Резко обернувшись, я увидел бездомного, укутанного в грязные чёрные обноски. Мне сделалось дурно, вид этого человека, перепугавшего меня до полусмерти, был крайне омерзителен.

Я попытался отдёрнуть руку, но хватка бродяги оказалась крепка, как и те воображаемые тиски, сдавливавшие мои виски. Его прикосновение вызвало у меня отвращение и злость, гнев захлестнул меня, ещё чуть-чуть и я готов был кинуться на него с кулаками.

– Отпусти меня! – выкрикнул я, но его хватка не ослабевала. – Отпусти, предупреждаю! – Никакой реакции. Раздражение, вызванное головной болью, гнев и отвращение к грязному бродяге, смевшему прикоснуться ко мне, переполнили чашу терпения, и я сжал руку в кулак, чтобы нанести незнакомцу хлёсткий удар. – Будь ты проклят, отпусти меня!

Удар пришёлся в лицо оборванца и отозвался булькающим отзвуком, а следом – острой болью в запястье. Мне удалось вырваться из невероятно крепкой хватки, но сказать, что я был спасен, не мог. От удара капюшон бродяги задрался, и я увидел часть ужасного лица. Открывшийся вид вселил в меня ужас, увиденное трудно было назвать лицом – гнилые и тёмно-серые складки заменяли бродяге подбородок, а выше, прямо над распухшими и иссечёнными шрамами губами зияла дыра чёрного провала, оставшаяся от выеденного какой-то заразой носа. Мне стало совсем невмоготу, настолько отвратительным был вид гниющей, но ещё живой, страшно изуродованной плоти. Отныне чернота разложения навсегда осталась в моей памяти печатью кошмара, болезни и омерзения.

Пока я пребывал в смятении, это живое воплощение человеческой нечестивости вновь потянуло ко мне свою гнилую руку. Резко отмахнувшись от неё, я ощутил на своей коже остатки чего-то мокрого, вязкого.

– Не тронь меня, выродок! – Во мне вскипела ярость, я хотел было накинуться и забить этого прокажённого до смерти, но сдержался, лишь крикнув, – будь ты проклят!

Я побежал домой со всех ног. Головная боль ударяла в виски как молот по наковальне, меня тошнило, а перед глазами всё плыло, настолько моё тело и душу потрясла встреча с человеком, похожим на ходячий и перегнивший труп. Пока я бежал по улицам среди домов, прохожих и будто мелькавшего среди них, преследовавшего меня безобразного незнакомца, в моей голове навязчиво закрутилась мысль:

«Никакого чёрного! На картине не будет чёрного! Ничего чёрного!»

Мне пришлось перейти с бега на шаг; лёгкие горели, в горле пересохло, да и в боку нестерпимо кололо. Казалось, меня прямо сейчас вывернет собственными внутренностями. Взглянув на руку, я почувствовал себя ещё дурнее, следы чего-то отвратительно-серого на запястье, оставленные прикосновением бродяги, смешались с потом. Гадость! Рукавом пиджака я вытер оскверняющие тело пятна. Нужно будет сказать Эдде, чтобы сожгла вещи, их теперь нельзя было носить.

Сейчас мой внешний вид уж точно был далёк от пристойного; я весь вымок от пота, голова гудит, руки трясутся, а живот сводит в приступе тошноты – со стороны я выглядел самым что ни на есть безумцем. Пиджак был окончательно испорчен, поэтому, я снял его, вытер о подкладку руки и лоб, но выбрасывать не стал. Его следовало предать огню, никак иначе, потому что только так можно было уничтожить заразу, обосновавшуюся в теле гниющего заживо бродяги. Поправив мокрые от пота волосы и окончательно отдышавшись, я побрёл домой, осквернённый чёрным цветом. Благо сегодняшний день хотя бы не пропал зря, в этой схватке с болью и чувством отвращения я всё же вышел из схватки победителем и получил заслуженный трофей – идеальный образ подарка для моей Лавьен.

По возвращению домой, я не хотел никому лгать о случившемся, но и посвящать прислугу во все подробности сегодняшней беды уж точно не стоило.

– Эдда!

Домоправительница появилась из коридора и ахнула, увидев меня.

– Что с вами приключилось?

– Бездомный пристал, пришлось убегать.

– Боже, он хотел вас ограбить?

– Скорее всего, но у него не получилось. Эдда, у меня дико болит голова, принеси мне какое-нибудь лекарство и воды.

– Господи! Хорошо, что с вами ничего страшного не приключилось, сейчас же все сделаю.

– Стой, это ещё не всё. Как я переоденусь, забери одежду и сожги её, подальше от дома. Ты меня поняла?

– Да, сэр. Погодите немного, сейчас я принесу вам лекарства и свежую одежду.

Вскоре я стоял в своей комнате, наблюдая, как Эдда с прислугой таскают вёдра воды в ванную комнату. Эдда дала мне какой-то порошок и стакан воды. Я сразу же выпил лекарство и боль вскоре начала утихать. Осталось лишь принять ванну и смыть с себя всё, что могло остаться на моей коже от жуткого бродяги.

– Эдда, вернись через десять минут и забери костюм. Надень что-нибудь на руки, поняла?

– Да, сэр.

– И прикажи подать в столовую сытный ужин, после ванны я хочу поесть и отдохнуть.

– Да, сэр. Кстати, ваши просьбы выполнены.

– Ты о чём, Эдда?

Домоправительница кивнула в сторону стола. Как я мог не заметить? В углу комнаты по левую сторону от меня стоял мольберт, на вид не новый, однако без намёка на пыль. На нём уже был установлен холст нужных размеров. Рядом с мольбертом был приспособлен круглый кофейный столик, это точно была идея Эдды. Я вообще планировал держать инструменты на письменном столе, но отдельное рабочее место было куда лучше. На столике лежал комплект кистей, две палитры, одна явно старая, а другая совершенно новая, два стакана с водой и скипидаром, тряпка, и завершал рабочую обстановку вид десятков баночек с красками. Мне стало не по себе, когда я увидел банку с отвратительным чёрным цветом. Он был немногим темнее угля для рисования, что лежал рядом с палитрами, но в нём отчётливо сконцентрировалось нечто гнилое и отвратительное.

«Не бывать этому цвету на моей картине!»

– Альберт сказал, что Монро пытался ему продать краску в тюбиках. Эдакое произведение промышленной революции в мире искусства, но он их не купил. Ведь я строго-настрого запре…

Я заставил Эдду замолчать в испуге, когда схватил банку с чёрной краской и чуть не швырнул её в стену, но вовремя одумался. Представив, насколько сильно этот поступок мог перепугать Эдду и как трудно прислуге будет смывать краску, я поставил банку на кофейный столик около угля для рисования.

– Эдда, унеси это и это, лучше на чердак. Может, кому и пригодиться, но мне нет.

– Хорошо, сэр, – трясущимся голосом ответила экономка.

Лицо Эдды выражало непонимание причин моего странного поступка и такой же просьбы, но подробности её не касались. Художник решает, зритель принимает – иного отношения к работе я не мог признать. Эдда выполнила моё поручение и вышла из комнаты, а я разделся и отправился в ванную.

Я мылся тщательно; яростно тёр тело мылом и обливался терпимо-горячей водой, не оставляя заразе ни единого шанса на выживание. Местами я перестарался, кожу жгло, но оно того стоило. Когда я закончил, причесался и вышел в комнату. Головная боль совсем ушла, отчего я ощущал себя хорошо. Я открыл окно, чтобы проветрить комнату и заметил на кресле домашнюю одежду, принесённую Эддой. Какая же всё-таки она у меня тактичная и предусмотрительная. Одевшись в домашнее, я хотел было выйти из комнаты, но задержался перед холстом. Взглянув в него, я понял насколько же мне недоставало опыта в искусстве, раз я отправил Эдду к Монро за готовым холстом.

Я не особо помнил, как в детстве мистер Монро учил меня готовить холст к рисованию, но даже если бы и помнил, то что бы изменилось? В любом случае у меня не было даже одного дня на подготовку, что уж говорить о нескольких. Да и зачем мне было утруждаться этим муторным занятием, уж лучше Монро с этим всё равно бы никто не справился, а в его холстах прослеживалась рука мастера. Льняная ткань уже была прогрунтована и готова к нанесению красок, а большего мне и не нужно.

Чистая белизна холста пленила меня. Не хотелось пятнать такую светлую частицу сегодняшнего дня, но мне показалось, что сейчас настало лучшее время, чтобы положить начало картине и наполнить холст цветом.

Раз я решил рисовать без угля, придётся воспользоваться чем-то другим. Я взял со стола карандаш и поставил на холсте точку, ставшую центром будущего пейзажа. По-хорошему нужно было заняться наброском, но у меня не было на это ни времени, ни желания. Да и к тому же нужный набросок чётко отпечатался у меня в голове, поэтому было бы лучше отдаться творческому порыву. Взяв палитру, я добавил на неё красную и жёлтую краски, и начал смешивать их до получения нужного мне огненного оттенка. И вот, на верхне-центральной части холста я наложил первые мазки закатного неба и вскоре с головой отдался созидательному процессу. Это конечно было странно, но мне показалось, что моя рука рисовала быстрее, чем я успевал вообразить пейзаж, как будто я наблюдал рождение картины не в первый раз, а моя конечность служила лишь инструментом для её проявления. Вот, на что были способны творчество и любовь.

Я рисовал до самого вечера, даже не заметил, как мгновенно пролетело время. От работы меня оторвала Эдда, объявив, что стынет уже не обед, а ужин. Перед уборкой рабочего места, я попросил экономку отпустить прислугу, а уже в столовой пригласил её за стол. Эдда ела со мной на равных, что, конечно же, случалось не в первой, но в этот раз своим приглашением я хотел отблагодарить её за заботу и хорошую придумку с кофейным столиком, оказавшимся незаменимым удобством в моей работе.

– Давненько я так вкусно не ел.

Эдда смутилась.

– Да обычная еда, ну как… моя обычная еда. На вашем аппетите, наверное, сказалось сегодняшнее потрясение. Может вам всё же следует куда-нибудь заявить? Ваш отец точно не обрадуется, узнав, что в городе бродяги нападают на людей.

– Не стоит, он же меня не ограбил и не попытался убить. Да и всё равно он слонялся у реки, вряд ли он потащится вглубь города, здесь-то его точно арестуют. – Как бы я сам ни пытался себя успокоить, мне была противна мысль о том, что изуродованный оборванец всё ещё мог обитать где-то поблизости. Но предчувствие подсказывало мне, что надолго он в моих краях не задержался, слишком уж примечательная у него была внешность, а значит местный люд или представители закона непременно выгонят его отсюда, если уже этого не сделали.

– Кстати, о вашем отце, погодите немного. – Эдда встала и пошла на кухню. Я слышал, как она спустилась в подвал, а затем с чем-то возилась на кухне. Вернулась она с полным кувшином вина и любезно наполнила бокал. – Созрело. Это к приезду вашего отца, не сочтите за дерзость, но вам нужнее. Пусть ваш отец и не разрешает вам притрагиваться к вину, но я никому не расскажу, в подвале всё равно ещё три полных бочонка, не убудет.

– А что же ты ему скажешь про четвёртый?

– Скажу, что прокисло, или бочонок лопнул. Юный сэр, не беспокойтесь, уж за один бочонок ваш отец меня не накажет.

– Ты так из-за меня рискуешь, а стоит ли оно того?

– Да, я думаю, стоит.

– Спасибо, моя дорогая Эдда. С этим мой сон точно будет крепок. И себе налей, это мой ответный подарок.

Эдда опешила. В доме Мастерсонов прислуге воспрещалось пить, в противном случае отец мог выставить пьющего работника на улицу, не заплатив ни монеты. Я понимал Эдду, она невольно насторожилась, потому что в этом доме её никогда не приглашали выпить вместе с хозяевами имения.

– Но как же? Я…

– Я разрешаю, я тоже никому и ничего не расскажу. Как я могу предать мою Эдду?

– Ну если только один бокальчик, не больше.

– Хорошо, только бокальчик.

Мы продолжили ужин и выпили вина, приятно разнообразившего приготовленную Эддой еду, и всего через несколько глотков я расслабился, а в голове возник лёгкий дурман. Поначалу мы говорили о домашнем хозяйстве и работе слуг, но когда Эдда захмелела и стала ещё более словоохотливей, чем обычно, мы резко перешли к интересной ей теме:

– Вы же не забыли, через три недели возвращается ваш отец. Вы успеете к тому времени нарисовать картину?

– Мне нужно успеть к возвращению Лавьен. Будет приятно увидеть лицо отца, когда мы навестим Нотиннесов, а Лавьен похвастается моим подарком.

– Я бы тоже хотела это увидеть, но мне приятней смотреть на вас. Любовь так благоприятно на вас влияет, она сделала вас внимательным, а ваши глаза, ну прямо горят. Я так надеюсь, что у вас всё получится. А куда уехали Нотиннесы?

– Куда именно? Не знаю. Ты же понимаешь, дел у них найдётся.

– Ай, я в этом всё равно ничего не понимаю. Лучше расскажите, как поживает ваша будущая картина? Уже придумали, что будете рисовать?

– Придумал, но я бы не хотел называть свой подарок просто картиной. Всё, что предназначено для художника в моей комнате – это всё лишь инструменты; холст – это лист бумаги, краски – слова, а кисти – мои чувства, и всем этим я выражу свою любовь к Лавьен. Ох, Эдда, знала бы ты, как мне не терпится поскорее преподнести этот дар моей возлюбленной.

– Я знаю, вы завоюете сердце мисс Лавьен, кто ж как не Коул Мастерсон достоин заполучить столь прекрасное и юное создание? Теперь… – Эдда икнула, и это выглядело презабавно, – позвольте мне отправиться спать.

– Конечно, спокойной ночи, Эдда. Или тебя проводить?

– Нет-нет, я сама дойду. – Эдда подошла ко мне и поцеловала в лоб. – Спокойной вам ночи, юный сэр.

В столовой я не задержался. Прикончив ужин и остатки вина, я пошёл в свою комнату. Завтрашний день я хотел полностью посвятить рисованию, поэтому мне нужно было выспаться. Войдя в комнату, я увидел заливший её чудный лунный свет, зрелище конечно красивое и эффектное, но долго наслаждаться им я к сожалению, не мог, уж сильно хотелось спать. Сделав несколько шагов к кровати, я остановился рядом с кофейным столиком. Всем своим нутром я почувствовал присутствие в комнате нечто странного и отталкивающего, и тут я невольно бросил взгляд на холст. Лунный свет падал на картину и преображал её, особенно оттенки зелёного, и весь тот смысл, который я вложил в краски, будто и не существовал вовсе. Теперь я воспринимал зелёный цвет как змея искусителя, а моё воображение само дорисовало картину – в ней этот самый извивающийся змей заменил собой воды Карнэ, а его хищные глаза сверкали между цветами на поле, прямо над местом, где я хотел расположить верхушку колонны Ириехама. Он будто навис прямо над нашими с Лавьен ладоням, чтобы вскоре укусить, обжечь своим ядом, склонить к греху, чтобы погубить нас. Отвратительно! Нет, это всё вино, это оно затуманило мою голову.