Чёрная Вуаль

***

К часу дня я уже был на почтамте в компании моей несравненной Лавьен. Там мне пришлось впервые соврать ей; я сказал, что не написал письмо отцу, потому что мы с ним ценили живое общение – это наша традиция. Дабы избежать расспросов, я резко сменил тему беседы и начал рассказывать Лавьен о том, какие прелестные виды вскоре откроются перед ней, и, судя по выражению её лица, мне удалось заинтриговать самого ангела.

По дороге в западную часть города я любовался внешностью Лавьен; сегодня она была с распущенными волосами, от неё благоухало прелестными духами с мягкими нотками резеды, а сама она была одета в розовое платье, которое подчёркивало её светлый и целомудренный вид.

Когда же мы добрались до реки, я выскочил из экипажа первым, а затем подал руку Лавьен и помог ей сойти на брусчатую дорожку, ведущую прямиком к мосту. Лавьен меня поблагодарила, и, улыбнувшись друг другу, мы пошли вперед.

Вскоре я заслышал журчание Карнэ, успокаивающий шум воды воспринимался сегодня по-особенному приятным. Вскоре мы заметили нужный нам мост. Его кладка была старинной, а конструкция арочной и, по-видимому, выстроенной очень давно. Узнать людей, которые впервые ступали на это сооружение было несложно – они делали это с опаской, боясь свалиться в реку вместе с ненадёжным мостом, а вот коренные жители ходили по нему без малейшего чувства страха. Для меня же древность моста лишь придавала ему надёжности, как и тайна его постройки. Никто из ныне живущих не знал (по крайней мере я так думаю), когда и кем он был построен, даже мой дед, который, как мне казалось, знал всё на этом свете. Пару лет назад я пытался это выяснить, но мои старания так и не увенчались успехом. Этот мост – памятник таинственности и настоящее достояние города, жаль, что никем не ценимое по достоинству.

Как обычно бывало в субботний день, уже десятки людей прогуливались по мосту, но, как и всегда, никто на моей памяти не останавливался послушать звуки природы, заключающие в себе ритм первозданной жизни. Если кто и останавливался, то зачастую инициаторами выступали дамы, впечатлённые неповторимой красочностью цветочных полей, но они видели лишь то, что невозможно было пропустить. Непревзойдённую же красоту этого места найти было не так просто, чтобы её прочувствовать, нужно было приложить большей усилий, чем просто осматривать округу.

Мы взошли на мост, и я заметил насколько неуверенно Лавьен переступала с ноги на ногу. Это показалось мне забавным и весьма удачным стечением обстоятельств, ведь я мог проявить свою внимательность к переживаниям моей спутницы, а ещё утвердиться в её глазах как настоящий джентльмен. Я осторожно взял Лавьен за руку.

– Не бойся, он столь же крепкий как моя рука.

Лавьен приняла мою поддержку.

– Если так, то как я могу сомневаться?

Эти слова воодушевили меня. Мне показалось, что воздух вокруг пропитался уверенностью, и я жадно вдохнул его и гордо зашагал по каменной кладке. Впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком.

Мы дошли до центра моста, и я объявил Лавьен, что мы прибыли. Я подвёл её к левой стороне моста, с которой открывался вид на цветочные поля, а затем положил руки на каменный борт и попросил Лавьен повторить за мной. Она без лишних вопросов сделала это.

– Что тебе напоминают вот эти цветочные поля? Только сразу не отвечай, подумай. Вдруг на ум придёт какой-нибудь необычный образ.

Пока Лавьен рассматривала мириады цветов, я вглядывался в её великолепный профиль. Я начал чувствовать наше единение, словно мы становились дополнениями друг друга, и в этот миг я от всей души пожелал, чтобы время застыло и навечно запечатлело зарождение нашей искренней любви.

– Мне кажется я вижу разноцветное волнующееся море на фоне неба. Так красиво, ветер словно играет с цветами, взгляни! – Лавьен показала на левую часть полей и медленно двигала рукой вправо. – Как будто волны плывут друг за другом. Это будоражит.

– Согласен, действительно будоражит. А теперь прислушайся.

– Журчит вода.

– Хорошо, а теперь повторяй за мной. Посмотри вперёд, хорошо, а теперь закрой глаза и представь, что так журчит не просто речушка, а целый океан, чья водная гладь усыпана цветами, какие ты только что видела на поле. Ветер ласкает твою кожу, а сама ты вдыхаешь волшебный аромат цветочного океана. И это всё для тебя. Здесь нет ни тревог, ни забот, ни притворства. Есть только ты и твой океан цветов, а вечером, когда солнце скроется за горизонтом, тебя встречают мерцающие россыпи звёзд и сияющая луна. Теперь сама природа заставляет блестеть мир вокруг, в каждой капле на каждом цветке сияет блеск росы. И всё это только для тебя. Для нас.

– Для нас, – повторила Лавьен.

Я не раскрыл глаз, чтобы не допустить обрушения моей фантазии. Лавьен не просто сказала то, что я так хотел услышать, она разделила со мной волшебный мир фантазии. Наконец, насладившись моментом и открыв глаза, я увидел, что Лавьен всё еще пребывала в собственном воображении. Мне хотелось её вернуть, но как бы я посмел? Ведь кто как ни я знал, насколько эти иллюзии волшебны. Я готов был ждать сколько угодно. Когда она наконец открыла глаза и посмотрела на меня, я понял, что сейчас наступило лучшее время, чтобы последовать совету Эдды.

– А теперь посмотри вон туда, – я показал Лавьен вдаль, на окруженную цветами на дальнем холме высокую каменную колонну. – Видишь?

– Вижу, а что это?

– Лавьен, то что я тебе расскажу, должно навсегда остаться между нами. Пообещай мне.

– Обещаю, – твёрдо и уверенно ответила Лавьен, даже не задумываясь.

– Как гласит легенда, это единственная уцелевшая колонна площади древнего города, в котором давным-давно произошло кое-что ужасное.

Лавьен переметнула взгляд на колонну и рассматривала её так, будто бы пыталась разгадать её тайну.

– Легенда?

– Ну, это не совсем легенда, это скорее сказка. Ты что-нибудь слышала о сгинувшем Ириехаме?

– Нет, впервые слышу. Что это?

Я не был удивлён, всё же, это моя сказка. Теперь Лавьен было суждено стать действительно моей родственной душой, ведь я намеревался поделиться с ней тайной, которая давно не имела двух живых хранителей.

– Когда я был маленьким, дедушка часто баловал меня сказками перед сном, и вот однажды он рассказал мне историю об Ириехаме, которую ему самому поведал в детстве один странник. Этот незнакомец взял с дедушки обещание, что он ни с кем и никогда ею не поделиться, но он всё же нарушил обещание и рассказал эту историю мне. Он тогда был уже очень стар и видимо предчувствовал скорую смерть, поэтому, как я думаю, он решил поделиться сокровенным знанием с дорогим ему человеком, а он к слову очень меня любил. Да и я любил дедушку не меньше, и поэтому никому ни слова не обронил об Ириехаме. Но мне кажется, что теперь и я нашёл того человека, с кем теперь могу поделиться этой историей.

– Это так мило, Коул. Со мной ещё никто не делился семейными тайнами.

– Нет, Лавьен, не семейными. Это личная тайна, которую я доверяю только тебе. Если ты конечно не хочешь её услышать, то…

– Да, Коул, – перебила меня Лавьен. – Хочу и никогда о ней никому не расскажу, – твёрдо закончила она.

– Я очень рад этому. Тогда слушай. На самом деле я не знаю, что это, сказка или легенда, но никакая из услышанных мною историй не шла в сравнение с этой, с первого же ночи я влюбился в неё и в то же время боялся до слёз. Когда я подрос дедушка привёл сюда и показал колонну, потому что она была единственным памятником сгинувшему Ириехаму, и в тот день я услышал историю этого города в последний раз. – Я вновь посмотрел на колонну и принялся за рассказ:

***

«Сгинувший Ириехам»

Когда-то давно, среди цветочных полей, был возведен богатейший и благороднейший город Ириехам. Его окружали высокие непреступные стены и охраняли за́мок, что возвышался в центре величественного города. Замок был украшен золотом и столь огромными драгоценными камнями, что великанам было не под силу вырвать из величественных стен, а уж о краже никто из них даже подумать бы не смел. От крыши самой высокой башни замка в небо устремлялся высокий шпиль, получившего известность ориентира, который мог бы оповестить даже самих богов – здесь стоит великий Ириехам. Основали и жили в этом городе поколения влиятельных и благородных господ. Жили они в домах и особняках, не уступавших в красоте самому́ замку, и каждому жителю разрешалось иметь десять подданных, лично подобранных потомственным правителем города – Герцогом Маргиром, которому был известен передававшийся из поколения в поколение алхимический секрет превращения воды в золото и драгоценные камни. Но помимо тайного родового знания Герцога делало знаменитым присущая ему щедростью, но познать её мог лишь тот, кому сам Маргир разрешал стать жителем Ириехама и присягнуть ему на верность, а такое право могли заслужить лишь самые богатые и влиятельные люди на всё белом свете. Многие мечтали остаться в Ириехаме, но лишь немногим удавалось побывать в городе хотя бы в качестве гостей. Простолюдинам же вовсе воспрещалось пересекать границу города и осквернять Ириехам своим присутствием. Маргир искренне ненавидел простых людей, потому что он считал их разносчиками болезней, скверны и неспособности к достойной жизни.

Герцог настолько ненавидел низкое происхождение, что в первый же день свое правления он издал главный указ:

Ногам, чьи стопы могут нести лишь грязь, воспрещается входить в город,

а тем заблудшим простолюдинам, которые осмелятся войти, камнем насмерть преподать урок.

В день издания указа и каждую последующую ночь в стенах замка проходили пиры, которым могли позавидовать цари, императоры и короли. Счастье в городе было долгим и завидным, но не настолько, чтобы обрадовать Маргира, мечтавшего о бессмертии и вечном правлении. Но однажды, в день рождения самого Герцога, был организован грандиозный праздник. В город съехались толпы гостей, короли и королевы, графы и графини, аристократы и дворяне, дети и внуки прославленных господ – все, кого хоть как-то коснулась милость Маргира. Веселью не было предела, отовсюду гремели песни, звенели бокалы, вино текло рекой, вода без конца обращалась в сокровища, невообразимые дары преподносили прямо к ногам правителя Ириехама, пока не зазвучал, висевший над главными воротами в город, золотой колокол, чей бой знаменовал непростительное – кто-то осмелился нарушить главный указ Герцога.

– Прошу вас, господа, за мной. Сегодня вы увидите, какое наказание ждёт тех, кто не чтит мои законы.

Шествовали гости за властителем города до площади, пока не остановились ошеломленными настоящим наплевательством на закон. К толпе гостей приближался оборванец в чёрных лохмотьях, покрывающих всё его тело, в том числе и лицо, который надёжно скрывал изорванный капюшон. Открытыми были только его руки и ступни, они были настолько отвратительны, что очевидцы быстро догадались – лохмотья прикрывали прокажённого, таких людей Герцог называл «существами, которые были отвратительнее любого попрошайки».

– Стой, не смей ступать дальше, – грозно приказал Маргир, но бродяга не повиновался.

Герцог рассвирепел, никто и никогда не смел так открыто осквернять землю Ириехама и уж тем более противиться приказа его правителя в присутствии гостей. Объятый гневом Герцог следом закричал:

– Схватить! Схватить этого преступника! Тому, кто привяжет оборванца к каменной колонне обещаю в дар одну из моих наложниц и рубин с голову в придачу.

Никто из гостей не желал отказываться от такого дара, и целая армия господ ринулась на прокажённого. Оборванец не стал сопротивляться и стоически сносил удары тех, кто в хмельном разгуле переступил грань человечности. После истязаний бродягу привязали к колонне, после чего гости начали расступаться перед Герцогом.

– Господа, этот незваный гость пренебрёг моим законом и оскорбил всех нас. Такой дерзости мы не потерпим! Я был терпелив к таким, как это «человеческое существо», но мне пора бы уже преподать суровый урок всем грязным ногам, что когда-либо посмеют ступить в мой город. Ириехам не место для них! Сегодня я выбираю жестокую кару, и не для услады моих глаз, а для того, чтобы разнести по всему миру беспрекословность моих указов. Я приговариваю оскорбившего Ириехам к смерти через сожжение заживо, с открытым от обносков лицом, чтобы вы воочию увидели страдания не уважившего мои законы куска плотской грязи.

Маргир приказал стоявшему рядом гостю снять с лица преступника капюшон. Это был один из дворян, который гордо выступил из толпы. Грубо сорвав капюшон, он издал истошный крик ужаса и свалился на землю, закрыв лицо руками. Толпа, охваченная чувством отвращения, отпрянула, а Герцог, с выражением неистового гнева, прорычал во всеуслышание:

– Сжечь эту тварь! Сжечь!

В миг были зажжены десятки факелов и брошены в обезображенного болезнью бродягу, но его стойкость была единственным, что не погибло в языках пламени, потому что он не удостоил Маргира даже вскриком от нестерпимой боли. Это немое зрелище ещё сильнее разгневало Герцога. Оттого он захотел, как можно скорее покинуть площадь, чтобы позабыть весь этот унизительный ужас, ведь он впервые встретил того, кто даже перед лицом смерти не испытал страха перед великим Герцогом Маргиром и сделал это на глазах у почтенной публики. Напоследок правитель Ириехама наказал своим придворным:

– Сжечь это чудовище дотла и смешать его прах с грязью за стенами города. Пусть огонь очистит мой город от принесённой в него нечистоты. Вы же, господа, за мной! Продолжим пир.

Герцог держался перед гостями достойно, но молчаливая смерть бродяги жестоко терзала его изнутри. Герцог настолько погрузился в тяжёлые думы, что даже не слышал пересудов гостей о том, насколько сильно их шокировала казнь и вид изуродованного болезнями бродяги. Так и пировали господа, не обращая внимания на затихшего правителя Ириехама, пока не раздался раскат грома и последовавший за ним шум начавшегося ливня. Казалось сами небеса отчего-то разъярились, потому что следующий удар молнии пришёлся прямо на замок, и он сотрясся. Гостей объял сдавливающий страх, а Герцог, сохраняя хладнокровие, приказал всем немедленно покинуть замок. Люди в панике ринулись на улицу, боясь быть похороненными под обломками великого строения. Выйдя во двор Маргир увидел, как в шпиль ударила ещё одна молния, да с такой силой, что земля под ногами содрогнулась, словно от удара мифического великана. Герцог понимал, что замок мог обрушиться в любое мгновение, а его обломки непременно раздавили бы всех близстоящих людей. Тогда правитель Ириехама не нашёл идеи лучше, как приказать гостям вернуться к месту недавней казни, лишь бы быть подальше от будущего драгоценного кургана.

– Все за мной, идём на площадь! – проорал он изо всех сил, дабы перекричать разъярившиеся небеса и панические крики.

Толпа двинулась за правителем Ириехама и никто ещё не подозревал, что Герцог вёл всех в «чёрное небытие». Маргир стал первым, кто заметил разодранных в клочья подданных и то, что останки бродяги исчезли. Двигавшаяся позади толпа застыла на месте, и никто не произнёс ни слова, пока внезапно землетрясение не заставило почву под ногами танцевать. Раздался оглушительный раскат грома, да такой сильный, что несколько людей пали замертво от внезапного ужаса. Выжившие тут же воззвали к своим богам и благодарили их за избежание смерти, но молившиеся не ведали, что умершие отделались лёгкой кровью.

– Смотрите! – прокричал потрясённый кошмарным видом Герцог.

Все в Ириехаме узрели, как в небесах разверзлась чёрная бездна, открывшая величественный и грозный лик огромного существа, самого настоящего Бога, далеко не похожего на тех божеств, каким возносили молитвы гости Ириехама.

– Проклинаю вас, недостойные жизни, – пронзительно прозвучал голос божества, заставивший залиться кровью уши слушателей – Я лишаю вас права на смерть и Чёрной Вуали. Станьте бессмертными рабами, какими вы не были сотворены, служите мне, станьте существами, в лике отвратительнее любого попрошайки.

Отчаянные вопли людей потонули в раскатах грома. Карающая длань божества, сомкнулась над городом и унесла Ириехам со всеми жителями в чёрное небытие, где не были властны ни боги, ни сама Смерть. Голоса страдающих не стихали, но в миг, когда чёрная бездна закрылась, наступила гробовая тишина. Вскоре тучи расступились и солнце озарило широкий и выжженный пустырь. От великого города осталась лишь каменная колонна, которая пылала огнём не одну ночь. Она стала надгробием Ириехама и служила напоминанием о каре для тех, кто посмел бы взять на себя роль вершителя чужих судеб и оскорбить того, кто не терпел равнения с божественным – великого и рождённого в крике зарождения мира Бога всех бродяг и чёрной бездны, отца мироздания, древнейшего короля в чёрных лохмотьях. И носил этот чёрный король первое имя из всех имён – Делилакьен.

***

– Конец. – Я повернулся к Лавьен и увидел печаль на её лице. Неужели её так впечатлила сказка об Ириехаме? – Лавьен, что с тобой?

– Ничего, правда ничего. – Не поворачиваясь ответила она. – Просто… ты так хорошо рассказываешь, очень жуткая сказка. Чем она тебе понравилась?

Знала бы Лавьен, сколько раз я пытался ответить себе на этот вопрос. Вот только сейчас вопрос был совсем не уместным, потому что настоящая сказка умерла вместе с моим дедом и в моей памяти осталась лишь её невыразительная тень. Моё же толкование истории было лишено многого и прежде всего её первоначальной литературной красоты. Скорее всего в моей памяти сохранилось лишь то, что так сильно поразило меня в детстве.

– Ну, она напоминает мне о том, что мы всего лишь люди, каким был и сам Герцог, но он желал уподобиться богу, сам наделил себя правом карать людей неблагородного происхождения, а потому и поплатился за свои деяния. Мне кажется, он заслужил кару Делилакьена из чёрной бездны, и я никогда бы не хотел оказаться на месте Маргира.

– Я тоже так подумала. Жуткая, но поучительная сказка.

Мне показалось, что Лавьен была чем-то обеспокоена, уж очень грустный у неё был тон.

– Я тебя чем-то расстроил? Почему ты не смотришь на меня? – Лавьен наконец повернулась, она почти плакала. – Что случилось? Я тебя чем-то обидел?

– Нет, нет, что ты. Просто… так не хочется уезжать.

Какое же облегчение я испытал после этих слов. Это были не беспокойство или обида, это горечь расставания. Знала бы Лавьен, насколько я разделял её чувства.

– Всего неделя, это ненадолго.

– Да, всего неделя… – почти шёпотом сказала Лавьен.

– Не расстраивайся. Лучше скажи, что мне сделать, чтобы ты почувствовала себя счастливой?

Лавьен накрыла своей нежной ладонью мою руку и ответила:

– Давай послушаем журчание воды, оно меня успокаивает.

Лавьен закрыла глаза и принялась слушать песню Карнэ, а я был счастлив наблюдать её такой. Сегодня сошлось многое; моё излюбленное место, полюбившаяся сказка и девушка, ответившая на мои чувства. Теперь я мечтал только об одном – хочу, чтобы время закрутилось в бесконечную петлю, дабы я мог раз за разом переживать этот кусочек жизни.

Я не знаю, сколько мы так простояли на мосту, и наверняка со стороны точно выглядели глупо, но мне было наплевать. Вскоре Лавьен попросила поделиться другими сказками из моего детства, но наше единение прервали.

– Мисс Нотиннес, – послышался голос кучера, остановившегося по другую сторону моста.

– Мне пора возвращаться, – с печалью в голосе сказала Лавьен.

– Я провожу.

Мы дошли до дилижанса, и я, как присуще джентльмену, открыл дверцу и помог Лавьен.

– До встречи, мисс Лавьен Нотиннес. Через неделю мы встретимся снова.

– Через неделю… Прощайте, Коул Мастерсон, этот день я не забуду никогда.

Лавьен выглянула из дилижанса, посмотрела в сторону кучера, который скрылся из виду, а затем совершила неожиданное – нежно поцеловала меня в щёку. Я приложил руку к щеке, не веря своему счастью, теперь я был уверен, она влюбилась в меня. Но счастье было недолгим, потому что Лавьен, закрыв за собой дверь дилижанса, заплакала, но всё равно продолжала улыбаться мне через дверное оконце. Эта улыбка ранила меня в самое сердце. Было больно наблюдать за тем, как скорый и вынужденный отъезд настолько довлел над моей возлюбленной. Но деваться было некуда, мы все ещё были под крыльями наших родителей и не стоило ждать нам свободы, по крайней мере пока.

Проводив удалявшийся экипаж взглядом, я остался один на один с гнетущим чувством одиночества. Образ плакавшей Лавьен не давал мне покоя, и я клятвенно пообещал себе при следующей встрече сделать ей достойный подарок.

Я медленно побрел домой и по дороге мой разум захватила мысль о подарке, только в голову ничего толкового не приходило, лишь одни банальности, лишённые особенности. Всё это было недостойно моей любви.

Взойдя на мост и дойдя до его середины, я посмотрел в сторону цветочного поля, потом в сторону колонны и в этот миг мой взгляд встретился со отражённым от могильного памятника Ириехама столь ярким лучом солнца, что в моих глазах тут же расцвела жгучая боль. В состоянии слепоты я приложил пальцы к обожжённым глазам и, развернувшись, запнулся о выступ и полетел лицом вниз, хорошенько ударившись головой о борт моста.

Пока я был в полубессознательном состоянии, мне казалось, что сама земля обрушилась на меня, в голове воцарился бардак, а глазах плыло, я почти не понимал, что со мной произошло, но мне каким-то чудом удавалось оставаться в сознании. Кто-то поспешил мне на помощь, поднял и усадил, и я почувствовал, как чья-то рука залезла в карман моего пиджака. Мне не удавалось разобрать слов, уши наполнял неприятный звон, но постепенно я начал приходить в себя. Внезапно я ощутил сначала холод, а затем жжение прямо над виском, мне приложили на рану что-то мокрое. Не знаю сколько прошло времени, но помутнение в глазах и звон в ушах постепенно ушли. Наконец, я увидел столпившихся вокруг меня людей, каждый спрашивал, как я себя чувствую, но я ещё не совсем пришёл в себя, поэтому попросил помочь мне подняться.

Меня подхватили две пары мужских рук, и вот я оказался на ногах. Какая-то женщина не отходила от меня и продолжала прижимать что-то к ране на моей голове.

– Как вы себя чувствуете? – спросил стоящий передо мной мужчина с пышными усами.

Я приложил руку к голове, нечаянно коснувшись женской руки.

– Прижмите сильнее, – прозвучал женский голос.

Я не последовал совету и убрал руку от раны, в ней оказался зажат платок Лавьен, теперь уже не белый, а запачканный кровью, алый рисунок которой стремительно расцветал на мокрой ткани.

Через несколько минут я окончательно пришёл в себя. Внезапность случившегося потрясла меня больше, чем сам удар, да и крови было не так много, как показалось на первый взгляд, но всё тот же мужчина с усами наклонился и осмотрел место удара.

– Шишка будет, но рана не серьёзная, просто ссадина. Вам несказанно повезло. Как же вы так умудрились? Следует обработать рану, я могу проводить вас к доктору?

– Нет-нет, со мной всё в порядке, благодарю!

Толпа вокруг меня начала расходиться, последним ушёл позаботившийся обо мне джентльмен, пожелав напоследок удачи. Было приятно осознавать, что в нашем городе люди всё ещё беспокоятся друг о друге, будто бы помня о трагическом конце Ириехама и его жителей.

До дома мне пришлось идти пешком. Ни кучера, ни Эдду я не предупреждал, когда закончится прогулка. Тем лучше, никто не будет понапрасну волноваться, да и Эдде будет спокойнее. Но с другой стороны, не потерять бы сознание по дороге, голова всё ещё немного кружилась и порой становилось дурно.

По пути домой я принялся приводить себя в порядок; поправил волосы так, чтобы прикрыть ссадину, оглядел и отряхнул костюм, который, к счастью, не сильно пострадал; думал в какой карман спрятать окровавленный платок, чтобы попытаться отстирать его позже, но он был всё ещё влажный, а потому я решил нести его в руке до самого дома.

Когда я закончил заниматься внешнем видом, мою голову заняла одна мысль: «как же повезло, что Лавьен не увидела моего нелепого падения». Её и без того беспокоил недельный отъезд, а происшествием я мог лишь добавить ей переживаний. Ничего, упал и упал, с кем не бывает, надо бы отвлечься и пораскинуть мозгами над подарком для Лавьен. Так я и дошёл до поместья Мастерсонов без единой достойной идеи. Когда до главного входа оставалось несколько шагов, я спрятал подсохший платок в карман брюк.

Хотелось есть, но не стоило попадаться на глаза Эдде, она непременно заметила бы шишку и тогда точно начала бы сыпать вопросами и надоедать излишней заботой. Прислушавшись, я понял, как мне повезло. На кухне гремела посуда, значит помощницы Эдды за работой, а саму экономку не было слышно. Скорее всего она ушла на рынок.

Я тихонько прошёл до лестницы, стараясь двигаться как можно тише, осторожно преодолел скрипучие ступени и прокрался в свою комнату. Первым делом я спрятал платок в ящик стола, затем переоделся и сложил костюм на кресло, поближе к двери, чтобы у Эдды не было лишнего повода проходить вглубь комнаты. Войдя в ванную я со всей аккуратностью промыл рану. Шишка уже надулась и отзывалась болью на малейшее прикосновение, но благо она была еле заметна. В любом случае, я был благодарен судьбе за всё ещё целый череп. Осторожно причесавшись, я вернулся в комнату и лёг на кровать. Лёгкая головная боль донимала и раздражала, но жаловаться о ней я никому не намеревался.