Чёрная Вуаль

Я отвернулся, чтобы больше не видеть искажённые пятна. Не поддаваясь желанию закрасить отвратительный зелёный, я рухнул на кровать, и уставился в стену. Теперь даже лунный свет мне опротивел. Это всё ночь, время, когда чёрный одерживал верх над миром и накрывал своей тёмной вуалью живописность красок солнечного дня. Я закрыл глаза и теперь мне виделся сплошной чёрный цвет, но он был человеческим, оберегавшим меня от потустороннего чёрного цвета. Однако, как бы я ни старался отогнать плохие мысли, меня всё равно одолевал страх, я боялся, что нечто пересечёт границу «моего чёрного цвета» и настигнет меня в самый неожиданный момент. Нет, у меня не получалось… мне срочно нужно было выгнать из головы этот воображаемый кошмар и забыться сном, и вскоре я нашёл спасение в лице Лавьен. Память об её ангельских чертах освятила мою фантазию и помогла мне справиться со страхом и подступавшей паникой. Теперь мои мысли были посвящены только Лавьен, да настолько, что вскоре я крепко заснул.

***

Я снова оказался в контурном мире. В этот раз я не искал Лавьен по округе, а против воли смотрел в небо, на отвратительное зелёное облако, похожее на застывшее плесневое пятно. Его вид пробуждал во мне гнев, и я всей душой возжелал уничтожить омерзительный зелёный цвет. Мою просьбу словно услышали некие сновидческие высшие силы, мои ноги оторвались от земли и вот я уже летел прямо к пятну. Я не испытывал страха, наоборот, во мне бушевал гнев вперемешку с порывом мужества, и, когда мне наконец удалось дотянуться до облака, я схватил его и разорвал на части. Чувства, которые я при этом испытывал были великолепны. Когда от пятна ничего не осталось, я осмотрел округу и увидел внизу Лавьен. От гнева не осталось и следа, и теперь я полетел прямо к ней, к пылавшему красками ангелу.

***

Утром я чувствовал себя как нельзя лучше. Встав с постели, я подошёл к картине и увидел «свой» насыщенный зелёный цвет. Перед тем как умыться, я вскрыл банки с фиолетовой и красной красками, и изобразил несколько трепетавших на ветру цветков – получилось лучше, чем я ожидал, мне даже почудилось, что я смог услышать их аромат. Всё же Эдда была права, странно, что я утерял интерес к живописи. Это занятие раскрывало во мне нечто несвойственное человеческой натуре, я бы даже сказал – рисование приближало меня к высшему. За работой я ощущал себя «юным» Богом, творящем на своём полотне мироздания жизнь, и только я решал, чему бы в моём мире нашлось место, а чему нет.

Жизнь в имении Мастерсонов продолжала течь в привычном ритме, и это хорошо. За последнее время не случилось ничего, что послужило бы поводом для отца упрекнуть меня за плохое содержание дома, хоть эта ответственность и была возложена мной на Эдду. Я же несколько дней посвятил исключительно работе над картиной, отвлекаясь лишь на еду и сон. Свои силы я конечно весьма переоценил, потому что уже завтра возвращалась Лавьен, а я ещё был далёк от окончания работы, но на самом деле я не видел в этом ничего плохого. Каждое движение кистью чувственно и выверено дополняло пейзаж тем, чем нужно и там, где это было нужно, особенно тогда, когда к этому приходило своё время. Можно конечно было и поторопить себя, но тогда моя работа утеряла бы утончённость и чувственный след, а мне не хотелось при первом взгляде на законченную картину испытать разочарование.

Во-о-т так, – сказал я, сделав последнее на сегодня движение кистью.

Я принялся разглядывать исход сегодняшних трудов – наши с Лавьен ладони, лежащие на парапете моста. Получилось волшебно.

Прибрав рабочее место, я поужинал и отправился в кровать. Сердцебиение участилось, ведь мной вновь завладели размышления о встрече с Лавьен. Я не знал, когда точно она вернётся, но, если понадобится, я готов был ждать прямо перед домом Нотиннесов, пока не увидел бы свою возлюбленную. Завтра миссис Нотиннес навряд ли вверит мне дочь для очередной прогулки, но жест вежливости она непременно оценит.

Как же утомительно чувство ожидания! У меня складывалось ощущение – чем больше приближался момент встречи с Лавьен, тем дальше от меня оказывался так необходимый мне сон. Я постарался устроиться поудобнее и принялся наблюдать за вечерним заревом. Так и пролежал до ночи, пока не засияли звёзды и не взошёл серебряный диск луны. Наконец, мне удалось уснуть.

***

Снова этот контурный мир, и я даже ему обрадовался, ведь здесь я мог увидеть Лавьен. Но, как на зло, в этот раз её не было на мосту, и я одиноко слонялся туда-сюда, казалось, целыми днями. Это утомляло даже во сне, но, чем мне поистине не понравился этот сон, так это движимым со стороны цветочных полей серым небом, в чьих оттенках и постоянных переливах я видел такие образы, будто бы из этих гнилостных туч наружу собиралось вырваться нечто отвратительное. Зрелище захватывало дух и навело на меня дикий ужас. Апогеем кошмара стал дикий раскат грома, заставивший меня проснуться.

***

Утром я вновь стоял перед холстом и рисовал, но вскоре оставил работу. Руки отчего-то тряслись, да так, что я чуть не навредил картине неловким движением, которое бы нарушило плавность перехода левой дневной части в центральную закатную. Наведя порядок на рабочем месте, я начал собираться на встречу с Лавьен, благо Эдда сэкономила мне время и помогла мне подобрать костюм. Когда я был готов к выходу, она пожелала мне удачи и поцеловала в лоб, словно давая благословение на встречу с любимой.

От поездки на экипаже я воздержался, вместо этого решил прогуляться по окраине города и подышать свежим воздухом. Я был чересчур возбуждён, а прогулка могла бы помочь мне успокоиться. Жаль, что мой путь лежал не через Карнэ, так бы пришлось сделать крюк и прийти к имению Нотиннесов под самый вечер. С одной стороны – это было бы хорошо, ведь я не знал, когда точно Лавьен вместе с матушкой вернутся домой, но с другой, утомлять уставших с дороги дам своим присутствием было бы некрасивым поступком.

Выйдя за ворота, я свернул вправо, и, пройдя вдоль соседского дома, вышел к пустырю. Вдалеке виднелись дома другой улицы, а перед ними поросшая травой земля, выделенная властями города для продажи. Это место пустовало сколько я себя помню, ведь новые жители хотели селиться поближе к центральной площади и театру, а здесь… может когда-нибудь, мы вместе с Лавьен построим здесь своё семейное гнёздышко и заживём счастливо.

Вскоре я повернул налево и побрёл вдоль пустыря, отсюда начинался самый короткий, но в то же время вполне достаточный для прогулки, путь до улицы Кастейн. По пути я постоянно предавался мыслям о Лавьен, пока внезапно меня не окутало невидимое облако смрада, заставившего меня зажать нос. Было сложно разобрать, чем так смердело, как будто трупный запах смешался с гарью и вонью кучи помоев. Отвратительно! Я ускорил шаг, но запах всё усиливался, пока я не заметил его источник – небольшая насыпь, от которой тянулась чёрная дымка. Кому взбрело в голову сжигать что-то настолько зловонное рядом с жилой улицей? Нужно было сообщить властям, источник вони необходимо было срочно потушить и устранить. Я хотел было сходить до городской администрации, но мной овладел нездоровый интерес к тому, что же всё-таки сгорало в той насыпи. Ступив на пустырь, я направился к ней и подошёл, как мне казалось, на безопасное расстояние. Запах был выворачивающий, но пока ещё терпим, однако долго выносить его я бы не смог. Ничего не получалось разглядеть, поэтому я сделал ещё несколько шагов и опешил. Из присыпанной и обгорелой чёрной земли торчал недогоревший рукав моего пиджака, я знал это наверняка. Тут я вспомнил о бродяге… Об отвратительном чёрном цвете.

Я бросился прочь, бежал что есть мочи, словно преследуемый чем-то зловещим, нечто невидимым моему глазу, но я был уверен, меня точно что-то преследовало. Мне, наконец, удалось вырваться с окутанного зловонием пустыря. Какой же я глупец! Зачем, зачем я полез туда? Какой же я идиот! Прогулка была испорчена. Я вспотел, а виски начали неприятно пульсировать. Понюхал рукава пиджака и руки, запаха не было, он не успел въесться в мою одежду, но воспоминание о нём всё ещё не отпускало меня.

Не было сомнений, эта насыпь дело рук Эдды. Почему она сожгла одежду так близко к домам, неужели ей было лень пройти дальше? Это было совсем на неё не похоже. Может она чего-то испугалась и хотела избавиться от запачканной одежды поскорее, или ей стало дурно от запаха, исходившего от костюма? Это казалось правдивым, ведь от насыпи не просто пахло гарью, от неё несло мертвечиной, и это было странно и по-своему мистически. Не могла горящая ткань так пахнуть, только если в этом пламени действительно не горело тело какого-нибудь давно умершего животного или… человека?

Отбросив мысли о горящей насыпи, я перешёл на медленный шаг и заставил себя думать, что никакой насыпи и в помине не было. К тому же я принял решение не спрашивать у Эдды, почему она решила сжечь одежду так близко к нашей улице, потому что, какая теперь была разница? Правильно, никакой.

Когда я добрался до улицы Кастейн, мне стало значительно легче, только лёгкое давление в висках раздражало. К моему удивлению потрясение от зловонной насыпи подействовало на меня отрезвляюще – я теперь не трепетал от предвкушения встречи с Лавьен, а был готов предстать перед ней в полном спокойствии. Вновь принюхался и убедился, что от одежды не исходила даже толика зловония, после чего я уверенным шагом направился к возлюбленной.

Из-за домов показалось имение Нотиннесов. К моему огорчению у дома не было видно ни экипажа, ни слуг. Скорее всего я слишком поторопился. К тому времени я бы не отказался принять что-нибудь от головной боли, и подумал, возможно кто-то из дома Нотиннесов смог бы мне в этом помочь? Странно, ворота, они были заперты на цепь, хорошо, что калитка оказалась открыта. Может, все уже вернулись рано утром? Пройдя через двор и насладившись архитектурным видом имения Нотиннесов, я поднялся по ступеням и постучался в дверь.

Вскоре мне открыла женщина, я её помнил, она подавала еду на гостевом обеде. Забавно было видеть выражение её лица, она точно не ожидала моего визита.

– Здравствуйте, мадам! Коул Мастерсон, сообщите Нотиннесам обо мне.

– Здравствуйте, сэр! Сообщить? Прошу прощения, но их нет.

– Ещё не приехали значит. А могу ли я подождать их в доме?

– Извините, сэр, но Нотиннесы уехали во Францию… то есть, переехали.

Я испытал шок, что это дамочка несёт, какой ещё переезд во Францию?

– Подождите, миссис Нотиннес сообщила мне, что у них запланирован недельный отъезд, о переезде не было и речи.

– Может так оно и было, но пришло распоряжение от мистера Нотиннеса. Все переезжают во Францию, даже прислуга. Поверенный уже занимается продажей имения.

Во мне нарастало беспокойство и негодование, да ещё головная боль усилилась. Почему меня никто не поставил в известность? Что мне было теперь делать, может написать отцу? Нет! Ему точно не стоило, он всё равно вернётся в конце недели. Точно, поверенный – вот зацепка.

– Где я могу найти поверенного семьи Нотиннесов? – Я старался сохранить спокойный тон, но он явно не соответствовал моей внутренней тревоге. Не получи я ответов, то вполне мог бы сорваться на прислугу. Следовало держать себя в руках, иначе я рисковал потерять Лавьен и расположение Нотиннесов навсегда.

– Он в отъезде. Насколько я знаю, его стоит ожидать через две недели. Может, мне ему что-нибудь передать по приезду?

Передать? Почему всё так сложно? Нигде не найти ответа. Всё выстроено как продуманный план обмана. Лавьен, неужели ты всё знала и молчала?

«Просто… так не хочется уезжать». «Прощай, Коул Мастерсон, этот день я не забуду никогда».

Что же мне ещё оставалось думать? Я не верю, Лавьен бы со мной так не поступила. Это всё её родители – то мистер Нотиннес заставляет семью навестить меня, то миссис Нотиннес рассказывает о каком-то недельном отъезде, а теперь, ни с того ни с сего тайный переезд? Это всё неспроста, иначе зачем такая срочность? Но что же мне теперь делать? Видимо мне всё-таки придётся обратиться за помощью к отцу.

– Нет, благодарю вас!

– Всего доброго, мистер Мастерсон.

Еле сдержав свой гнев, я поспешил домой. Мне хотелось взвыть от горя, сокрушить всё вокруг, выплеснуть нахлынувшие на меня дикие, животные чувства. Чем дольше я шёл, тем больше убеждался в обмане. Как будто… это всё и вправду было «хорошо отрепетированным спектаклем». Теперь я хотел потребовать объяснений от миссис Нотиннес, кто как не она лгала мне прямо в глаза. «Нет! Перестань, Коул, не стоило падать так низко», – подумал я. Требования всё равно не принесли бы ничего кроме проблем, всё же, кто я такой для миссис Нотиннес?

«Ну да, планы переменились, но это не повод требовать от меня объяснений.», – вот, что она ответила бы.

Иного выхода не оставалось, мне следовало дождаться отца.

Домой пришлось идти по наполненным людьми улицам. Путь через пустырь я даже не допускал, но можно было пойти по мосту через Карнэ, только я боялся лишь усилить то тяжёлое чувство, что сдавливало моё сердце и голову. Меня одолевало раздражение, я чувствовал себя обманутым и начал винить за это всех вокруг. Вот, снова мне бросили улыбку, приветствие, дружеский жест, какие же лицемерные лжецы! Жаль, что я не мог отдать им свою головную боль и душевные страдания, тогда бы я на них посмотрел. Лжецы!

Придя домой, я встретил Эдду.

– Мистер Мастерсон, как прошла встреча? Вы что-то…

– Не сейчас, – грубо перебил я Эдду и прошёл мимо.

Я запер комнату на ключ, никому не следовало тревожить меня сегодня, иначе пожалеет. Мне нужно было отвлечься от головной боли, и я не придумал ничего лучше, чем заняться картиной. Когда я увидел наши с Лавьен нарисованные руки, то мне даже стало чуть легче, и я мысленно пообещал самому себе, что найду её, чего бы мне это не стоило.

Подготовив банки с красками, я принялся работать. Боль всё не покидала меня, но я продолжал рисовать, и скоро картина захватила всё моё внимание. Теперь я воображал, как снова оказался на мосту, как прикасался к ладони Лавьен, к её нежной и гладкой коже. Это было идеальное воспоминание, но даже в мыслях стоило мне повернуть голову в сторону, как передо мной представал отвратительный чёрный цвет.

Его вид заставил меня дёрнуться, как будто я только что пробудился ото сна. Голова раскалывалась так сильно, что я сел на кровать и принялся тереть руками лицо, пока хоть немного не пришёл в себя. На полу лежала кисть, а рядом сверкала капля синей краски. Взглянул на картину и ужаснулся тому, что натворили мои руки. Я подошёл к полотну и взялся рассматривать рисунок. Обыватель бы не заметил ничего, а может даже отметил бы красоту моей работы, но я совершенно не узнавал картину. В новых мазках ощущалось чужое движение, чужие чувства, их будто наносил не я. Но кто как не я это сделал? И я подумал, в этом виноваты они, обманувшие меня! Их ложь отразилась на картине, и теперь в ней была запечатлена боль моей утраты. Но разве это плохо? Нет, а значит этой картине теперь суждено было стать памятью не только моим чувствам, но и лжи окружавших меня людей, и когда я подарю картину Лавьен, она будет знать, что я не поддался обману и не потерпел поражения, а продолжил бороться за право на существование нашей любви.

Вскоре головная боль настолько меня одолела, что пришлось отправиться на кухню, чтобы раздобыть у Эдды лекарства.

– Юный сэр, что случилось?

Юный сэр? Да как она смеет? Я повернулся и крикнул Эдде прямо в лицо:

– Я вам не юный сэр! Не забывайте своего места!

Эдда стояла как вкопанная и с заиканием ответила:

– Д-д-да, с-сэр.

– Дай мне что-нибудь от головной боли.

Запив какой-то порошок, я удалился обратно в комнату и заперся. Хотел было снова взяться за картину, но следовало дождаться, пока подействует лекарство. Однако мои руки невольно потянулись к кисти, и вот я уже наносил на холст новые мазки. Я настолько отдался делу, что пришёл в себя лишь после наступления ночи. Сегодня было облачно, тучи скрывали лунный свет, но оттого даже лучше, в последнее время он мне опротивел. Открыв окно, я прилёг на кровать и довольно быстро уснул.

***

Я вообще поспал? Судя по свету из окна, прошло несколько часов, но у меня сложилось такое чувство, что я просто моргнул. Всему виной этот проклятый сон, в этот раз никакого контурного мира, лишь кромешная темнота и надоедливый гул, который временами сменялся на крик, доносившийся откуда-то издалека.

***

Утро выдалось тяжёлым, потому что головная боль начала меня донимать сразу после пробуждения. Надо было выпить лекарство. И тут я вспомнил про Эдду. «Какой же я кретин»!

Спустившись вниз, я отыскал Эдду, в её глазах читалось разочарование. Как я мог так обидеть мою Эдду? Ума не приложу. Не было мне оправдания, я не имел право так её оскорблять.

– Слушаю вас, мистер Мастерcон.

Как холодно прозвучал её голос. Униженный и оскорблённый.

– Эдда, ты… ты прости меня, я вчера был сам не свой.

Глаза экономки наполнились слезами. Эдда была очень отходчивая, и она бы не позволила себе долго таить на меня обиду. Благо вокруг то и дело мелькала остальная прислуга, иначе бы домоправительница точно кинулась ко мне и заключила в свои объятия. Вместо этого Эдда просто кивнула в знак прощения и вытерла подступившие слёзы. Всё сложилось хорошо, времени на сентиментальности у меня всё равно не было. Прощение попросил – прощение получил, и это главное. Теперь мне требовалась помощь.

– Дай мне лекарство, двойную порцию. Голова гудит, покоя не даёт.

– Сэр, лучше позвать доктора, нельзя так часто…

– Эдда, – перебил я её, – если станет совсем невмоготу, позовём, а сейчас, просто дай мне порошок.

– Но…

– Эдда, и так голова трещит, давай без этого, пожалуйста.

Эдда смиренно пошла на кухню, и я это запомнил. Обезболивающее хранилось отдельно от остальных лекарств, я когда-то слышал, как об этом говорила Эдда, и я всегда задавался вопросом почему? Неужели оно такое дорогое или может оно запрещённое? Определённо что-то из этого, не могло же в самом деле лекарство навредить?

Я решил проследить за Эддой, и этот поступок казался моей натуре отвратительным, но мне нужно было узнать, где точно хранится лекарство. Отец и Эдда всегда были правы – всё-таки я избалованный мальчишка, который в случае любой беды будет неспособен помочь себе самостоятельно. Настало время это исправить. Вот только Эдда ни за что не сказала бы мне, где лежало обезболивающее, она итак согласилась помочь скрепя зубами. И вот теперь я, Коул Мастерсон, был вынужден вести себя в собственном доме как жалкий вор и втайне следовать за прислугой. Как же низко я пал…

Я остановился перед входом в кухню. Эдда зашла в кладовую, комнатка была небольшая, а значит искать долго не придётся. Навострив слух, я услышал, как экономка открыла какую-то дверцу, значит лекарства лежали наверху, внизу ящики звучали по-другому, это я запомнил ещё с детства, когда по ночам таскал из кладовой сладости. Дверца кладовой открылась, и я тихо прошёлся по дому и вернулся на прежнее место. Как же погано я себя чувствовал, наверное, как дедушка во времена своей болезни. В периоды обострения недуга, дед выбирался из комнаты и воровал по дому самые разные вещи, какие точно я не знал, но многие из них определённо представляли для него опасность. Вот теперь и я словно душевнобольной человек искал для себя запретное и опасное.

Эдда вернулась и дала мне стакан с разведённым в воде порошком, а я жадно выпил его содержимое. В воде и в правду оказалась двойная доза, вкус был уж очень горький.

– Спасибо, Эдда.

– Больше я вам не дам. Либо врач, либо терпите, иное я даже обсуждать не буду.

Слова Эдды прозвучали строго, так и хотелось парировать своим хозяйским тоном, но не следовало поддаваться гневу. Моё раздражение и злоба шли от боли, и Эдда точно не была в этом повинна.

Вернувшись в комнату, я хотел было порисовать, но прежде чем начать, сел в кресло и стал дожидаться действия лекарства. Эта чёртова головная боль всё не унималась. Мне захотелось пробить себе голову, всунуть в отверстие пальцы и разломить череп пополам, чтобы выпустить то чудовище, что скреблось и давило изнутри. В этот раз пульсировали не только виски, боль растекалась по лбу до самой макушки. Она бушевала, пылала, билась в моём черепе, словно запертая в клетке обезумевшая птица.

Я плюнул на ожидание и начал рисовать. Краски были на исходе, но оставшихся должно было хватить. Я стал неряшлив в обращении с инструментом, даже перепачканные краской руки вытирал об одежду. Но это было «присуще многим юным гениям», где-то я что-то такое слышал. Теперь прислуге было запрещено входить в мою комнату, даже Эдде. Никому нельзя было прерывать поток моего творчества, которое начало выплёскивать на холст то страсть, то гнев. Теперь же не только пейзаж оказался разделен на светлое и тёмное, потому что мне начало казаться, что теперь и во мне душа разделилась две личины Коула Мастерсона. Лишь одно оставалось неизменным – никакого чёрного цвета, который, как оказалось, уже подкрался ко мне.

Отвратительно! Скипидар для краски и воду для промывки кистей уже давно пора было бы сменить. В них уже смешался с десяток красок, образовавших болезненно-грязный серый цвет – цвет проказы и разложения. Резким ударом я сбил оба стакана с кофейного столика, настолько мерзко выглядело их содержимое. В дверь комнаты постучались, каждый удар отдавался в моих висках и причинял мне нестерпимую боль.

– Мистер Мастерсон, с вами все в порядке? – голос принадлежал не Эдде.

– Не отвлекайте меня! – взревел я, совершенно себя не узнавая. – Не смейте стучать, прочь от двери!

После выплеска гнева я вновь остался наедине с картиной и болью. Отдышавшись, я постарался собраться с мыслями. Не получилось, мне нужен был порошок, но сейчас его было не достать, поэтому пришлось смиренно и страдальчески дожидаться вечера. Я поднял стакан, а затем сполоснул и наполнил его заготовленной в ванной чистой водой из ведра. Её вид натолкнул меня на самоочищение – не так-то было просто смыть с себя грязь и краску, куда сложнее было освободить голову от дурных мыслей, гнева и боли. Но если в первом мне могла помочь вода, то во втором – только работа над картиной. Во зародилась мысль, что сам Господь испытывал меня и мои чувства к Лавьен, но его попытки были тщетны – я не намеревался сдаваться. Спустя немного времени я помылся и переоделся, и даже начал чувствовать себя гораздо лучше, поэтому сразу же отдался творчеству и рисовал, пока головная боль вновь не вернулась.

Этой ночью мне было не уснуть. Лунный свет, лившийся из окна, раздражал глаза, лишь усиливая головную боль. Пришлось закрыть шторы. Нужно было как можно скорее найти порошок, без него эту ночь я не перенесу. Медленно открыв дверь, я прислушался, в доме было совершенно тихо, все уже спали. Как самый настоящий ночной вор я добрался до кладовой. Повезло, спички были на своём месте, я зажёг одну и осмотрелся, рядом не оказалось даже маленькой свечи. Пришлось зажечь ещё одну спичку и с ней войти в кладовую. Долго рыскать не пришлось, спасибо Боже, мои руки и без того тряслись как у больного, а ожидание лишь усиливало дрожь. Первая дверца, тут были специи, вторая – тут другие, но за ними стояла банка, такая же, как в аптечной кладовой. На ней что-то было написано, но спичка потухла, и я не успел ничего прочитать. Я взял банку и сунул в неё палец, а затем попробовал содержимое. Это было оно. Поставив банку на место, я присел и зажёг ещё одну спичку. В нижней тумбе я взял одну из десятка пустых склянок, затем поднялся. Огонь тут же потух. Больше нельзя было расходовать спички, они зажигались громко, да и запах стоял стойкий, лучше было не рисковать и действовать в темноте. Взяв банку, я отсыпал часть лекарства в склянку и вернул её обратно за мешочки со специями, потом аккуратно закрыл дверцу. И вдруг я подумал, а что если я просыпал порошок? Мне пришлось зажечь ещё одну спичку и осмотреть кладовую. Я молодец, ничего не просыпал, а свою склянку наполнил наполовину. Собрав использованные спички, я потушил последнюю и положил их все к мешку с мусором, после чего отправился в свою комнату. Моё сердце колотилось как бешенное, но, когда я вошёл в комнату, мне сразу полегчало. У меня ещё был сменный комплект одежды, воды хоть упейся, но еды совсем не осталось. Ну и ладно, аппетита в последние дни у меня всё равно не было. Главное, что с лекарством я наконец-то мог закончить картину.

Внезапно я вспомнил про вино в погребе. Было бы неплохо стащить один бочонок и, хотя бы этой ночью притупить боль не лекарством. Но будь у меня даже сотня спичек, я бы не отправился в погреб ночью. В темноте мне бы ничто не помешало оступиться и свернуть себе шею. Я оставил мысли о вине, всё же, оно могло и не помочь мне усмирить головную боль, а вот порошок ещё как мог.

В ванной я набрал стакан воды и застопорился.

«А как отмерить дозу? Чёрт! И не спросить же. Ладно, попробую на глаз».