Чёрная Вуаль

Пришлось наспех трижды досыпать порошок в стакан и вот он, тот самый горьковатый привкус. Добавил ещё немного для верности, слишком уж сильно болела голова. Жадно выпив содержимое, я в какой-то мере испытал наслаждение.

«Горькое, но так нужное мне лекарство».

Облегчение пришло быстро, но вместе с ним меня охватило лёгкое чувство тошноты. Пришлось пролежать в кровати около часа. Я даже вспотел, неужели переборщил с дозой? Однако долго беспокоиться не пришлось, вскоре тошнота ушла, а головная боль так и не вернулась. От радости я открыл окно и впустил в комнату вечернюю прохладу и лунный свет. В этот раз меня ничего не раздражало, всё вновь стало прекрасным. Я вернулся в кровать и начал любоваться картиной. Да, гнева я в неё вложил уж очень много, но это было не страшно – завтра возьмусь за правки. И даже несмотря на недочёты, я диву давался тому, насколько чувственной и красочной получалась картина. Она, как бы выразились профессиональные художники, жила.

«О, моя Лавьен, знала бы ты, какой подарок скоро будет готов для тебя. Интересно, как ты там без меня?»

Пока я мысленно был с возлюбленной, желанный сон незаметно настиг меня.

***

Я ступил на земли контурного мира, теперь уже чистого, как в первый день моего пребывания в этом фантастичном месте. Вдали я увидел мост, на котором меня ждала пышущая цветом Лавьен. Я сразу же устремился к ней и, когда оказался рядом, хотел признаться ей, как скучал, но у сна были другие планы.

Лавьен повернулась ко мне, и передо мной предстало её переполненное страхом лицо. Она прижалась ко мне и показала в сторону холмов. Я не сразу сообразил, что происходит, но сначала обнял трясущуюся Лавьен, и только после медленно повернул голову.

Прямо на нас надвигалось что-то похожее на волну перегнившей плоти, разных оттенков серого масса, от которой исходил пар и такое зловоние, что я всецело ощутил его даже во сне. Во мне что-то щёлкнуло и я, схватив Лавьен за руку, побежал вместе с ней к контурному городу.

Мертвенная волна настигала нас, на это намекал запах самой Смерти. Я знал, что при бегстве никогда не стоило оборачиваться, но явление позади меня было настолько иррациональным, что мне дико хотелось взглянуть на него ещё раз. Это стало моей роковой ошибкой.

Нас настигала не волна, а самое настоящее чудовище, собранное из перегнивших останков людей, животных и только Бог знает, чего ещё. Оно совершенно точно было живым, я видел его пасть и тянувшуюся к нам когтистую лапу, усыпанную белыми, омерзительными головками прыщей. С его чёрных когтей на землю капала зловонная гниль. Существо почти догнало нас, я даже смирился со скорой и кошмарной смертью.

Напоследок я обернулся, тварь занесла лапу и раскрыла огромную пасть. Её когтистое орудие устремилось на нас, я лишь успел прижать к себе Лавьен, и тут раздался такой громкий раскат грома, что я очнулся и свалился с кровати на пол.

***

Голову разрывало от боли, как будто внутри неё разорвался снаряд, осколки которого вонзились в мой мозг и беспрестанно врезались всё глубже. Мне был нужен порошок, ещё больше чем вчера. Я развёл повышенную дозу, как же это было горько, меня чуть не вырвало. Я выпил ещё стакан чистой воды, стало лучше. Теперь я понимал, что надо было заканчивать картину как можно скорее, а после незамедлительно явиться к врачу. Долго бы я так не протянул.

Я потерял счёт дням и ночам, теперь я вёл поистине затворническую жизнь. Утром и ночью я в неравной борьбе бился с головной болью, и каждый раз она выходила победителем. Приходилось постоянно повышать дозу лекарства, чтобы на пару часов освободиться от боли, и я вроде бы раза два или три поел, но я не был в этом уверен.

В какой-то момент мне почудилось, что я выпал из жизни: забывал умываться, принимать ванну, менять одежду, я начал пренебрегать всем, что было нужно цивилизованному человеку. Всё это было ради картины, не было мне покоя, пока я не закончу её. Я рисовал не переставая, совершенно растеряв власть над временем. Да я даже не знал, сколько дней миновало и когда в последний раз спал, но одно я всё ещё понимал наверняка, осталось ещё чуть-чуть и картина будет закончена. Эта треклятая боль снова вернулась, нужно было принять лекарство.

Похоже я переборщил с дозировкой. Меня вырвало, но я всё равно допил остаток воды с разведённым в ней лекарством. Когда пришло облегчение, я взялся за работу и почти приблизился к финалу своей работы. Краски почти закончилась, некоторые цвета пришлось заменить другими, но ничего страшного, потому что мне всё же удалось передать красоту природы и мои чувства к Лавьен. Осталось только белое вытянутое пятно, прямо по центру холста, прямо там, где я намеревался нарисовать колонну Ириехама, и где пока виднелась поставленная мною карандашом точка – её вид мне не понравился, она почему-то напомнила гнилостное чудовище из моих снов, которое прямо сейчас проникло в мою картину и неслось в сторону наших с Лавьен нарисованных ладоней. Оно хотело…

Не сходил ли я с ума? Только что я услышал раскат грома? Снова этот громкий звук. Нет, это не гром, что-то с силой ломилось в мою дверь. Мне ещё никогда не было так страшно наяву.

– Открой, Коул, сейчас же! Иначе я вышибу дверь.

«Отец?!»

Меня словно окатили холодной водой и вырвали их затяжного сна. Я уснул стоя? Разве уже миновала неделя? У меня такое чувство, что прошло всего пару дней.

– Коул, открой эту проклятую дверь!

– Я… я сейчас.

Мне стало не по себе, во мне свирепствовал вихрь волнения и страха, а тут ещё с новой силой нахлынула боль. Как я могу открыть дверь и показаться перед отцом в таком виде, да ещё среди всего этого «бардака»? Я осмотрелся и с печалью понял, что это была уже не просто неубранная комната, а настоящий рассадник грязи и болезни.

– Я выбиваю! – взревел отец.

Подбежав к двери, я резко повернул ключ и отступил на пару шагов назад. Дверь раскрылась и чуть не вылетела из петель. Отец ворвался в комнату, за ним вошли Эдда и Альберт – перепуганные, ошарашенные, не понимавшие, где они сейчас оказались.

– Коул, что тут происходит? – Отец схватил меня за пропитанную потом и краской рубаху и дёрнул к себе. – Объяснись, что ты с собой сотворил? Почему молчишь? Живо отвечай!

Он чуть всю душу из меня не вытряс. Я едва сдержал крик боли, мне снова нужно было лекарство, много лекарства.

– Отпусти, мне плохо…

Отец повернулся к Эдде.

– Врача, быстро.

– Нет-нет, – попытался возразить я, – со мной всё хорошо.

– Хорошо? Хорошо! Ты с коня упал что ли? – Отец отступил на шаг и странно усмехнулся, видимо он всё ещё был шокирован увиденным. – Это ты называешь «хорошо»? – Он обвёл рукой комнату, а затем взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза. – Ответь мне на вопрос и будь со мной предельно честен. Ты видел что-нибудь странное?

– Нет, пап. Лавьен, я ждал пока…

– Какая к чёрту Лавьен? Оставьте нас, – рявкнул отец на прислугу. Когда дверь закрылась, он продолжил. – Объясни мне, что здесь творится? Ты что, даже не замечаешь, в кого превратился? Это ещё что? – спросил он, смотря на картину.

Был ли смысл продолжать что-то скрывать от родного отца? Может быть, но для меня это уже было не важно.

– Это подарок.

– Подарок? – возмущённо спросил отец.

– Да, подарок. Где Лавьен? – твёрдо решил я добиться правды от отца.

– Что за тон, прояви уважение к отцу!

– Ты не ответил, – прищурился я, ожидая удара. Неужели, первый раз в жизни он не наказал меня за неподобающее поведение? Бывало, я получал отцовскую пощёчину и за меньшее, а тут? Неужели он причастен к отъезду Лавьен, ведь как ещё было объяснить его странное поведение?

– Что ты хочешь от меня услышать? Твоя Лавьен во Франции, будет учиться, в отличие от тебя. Ты же без меня тут вообще распоясался. Посмотри, ты мой дом в свинарник превращаешь!

– Как учиться?

– Приди в себя, сын, ты уже не мальчишка! Влюбился значит… молодец. Так вот, Лавьен Нотиннес оказалась не такая легкомысленная как ты. Мистер Нотиннес поступил поумней меня, он не стал церемониться. Как же стыдно, собственный сын ни во что не ставит отца!

Мистер Нотиннес вот так вот взял и перевёз всю семью ради учебы дочери, а Лавьен вот так вот запросто согласилась? Странно, неужели отец лгал мне прямо в лицо?

– Послушай, Коул, хочешь добиться внимания Лавьен – пожалуйста. Но для начала ты сам вычистишь этот свинарник.

– Мне…

– Закрой свой рот и слушай меня! – крикнул он. Я испугался, в гневе отец вселял ужас не хуже, чем гнилостный монстр из моего кошмара. – Вычистишь и приведешь себя в порядок. И даже не смей просить прислугу помочь тебе, хватит Эдде опекать тебя, уже не маленький. И раз ты не желаешь видеть сегодня врача, твоё право, всё равно мне было бы стыдно показать тебя кому бы то ни было. Но завтра мы пойдём на приём к доктору Чемберсу. Ты вообще себя видел? Ты же исхудал и бледен словно труп, сегодня же хорошо поешь. А если ты действительно хочешь увидеть дочь Нотиннесов, будешь делать то, что я скажу. Либо ты становишься тем, кому я могу доверить свои дела, либо ты вылетишь из этого дома на улицу, тогда ни Лавьен, ни содержания тебе не видать, будешь побираться. Понял? – Я не ответил. – Но если в твоей голове есть хоть доля сообразительности, то ты поймёшь, что тебе надо научиться быть взрослым. Чем ты собираешься кормить свою возлюбленную? Ты подумал, будет ли у вас крыша над головой? Чем ты обеспечишь свой заработок, надеешься на моё состояние? Нет, тут ты ошибся. Тебе интереснее, как я погляжу, узнать, где дно человеческое? Коул, я тебя предупредил, возьмись за голову и не заставляй меня идти на крайние меры.

Какая складная песня. Мой отец был искусный манипулятор, он всегда добивался своего. Теперь я был уверен, он как-то узнал о моих чувствах к Лавьен и сам же склонил мистера Нотиннеса отправить дочь в другую страну. Но как он узнал, неужели Эдда предала меня?

– Ты это всё спланировал, – обвинил я отца, преодолевая страх перед ним.

– Что? – удивлённо воззрился на меня отец.

– Да-да, вот как ты меня заставляешь жить. Хочешь забрать у меня Лавьен, манипулируешь мной, как…

Тяжёлая пощёчина чуть не свалила меня с ног и отозвалась сильнейшей болью в голове.

– Знай своё место, щенок! Совсем рехнулся? Полагаешь, твой отец будет как идиот сидеть и выдумывать как бы своего сыночка вразумить? Не смей меня так оскорблять, лучше подумай над тем, нужен ли Лавьен такой как ты. Уверен, во Франции найдётся тот, кто предложит ей что-то лучше твоих любовных глупостей. Разговор окончен.

Отец развернулся и почти вышел из комнаты, но я не желал подчиняться его тирании и лжи.

– Я сбегу, слышишь, сбегу!

Отец остановился и произнёс, даже не обернувшись.

– Может так будет лучше, надеюсь, ты сможешь о себе позаботиться. – Он вышел из комнаты, спокойно закрыв за собой дверь. Бесчувственный лжец и бездарный отец.

Голова нестерпимо болела, я остро нуждался в лекарстве. Порошка осталось на пару дней, но мне должно было хватить. В дверь кто-то постучал, и это обернулось для меня мукой – теперь любой, даже самый слабый звук отдавался вспышкой боли. Мне захотелось схватить что-нибудь и обрушить на голову стучащего, чтобы он узнал, хотя бы отчасти, каково было мне сейчас. Ручка двери повернулась, кто посмел войти ко мне без приглашения?

– Как вы, сэр?

– Эдда? Уходи, я не хочу тебя видеть.

– Милый Коул, – Эдда медленно приближалась ко мне, но каждый звук её шага разрывал мою несчастную голову. – Не сердись на отца, он сгоряча. Коул, мой милый мальчик. – Я слышал, как она плачет, всхлипывает и скулит, словно побитая собака. – Но, твой отец прав, тебе надо…

– Прав? Что ты несёшь? – Меня обуяла злоба, я обернулся, Эдда уже тянула ко мне руки, чтобы обнять. – Ты с ним заодно? Так ты тоже меня обманывала? Зачем ты ему рассказала?

– Что? Коул…

– Заткнись, закрой свой рот… Лгунья! – Я схватил Эдду за руку, так сильно, что она поморщилась от боли. Проклятая старуха, её скулёж совершенно вывел меня из себя, и я вытолкал её из комнаты. – Ты такая же лгунья, как все они, лицемерка. Кем ты себя возомнила, моей матерью? Не смей больше трогать меня! – Я захлопнул дверь и пошёл в ванную комнату, продолжая сыпать оскорблениями. – Лгунья! Я вас ненавижу, ненавижу!

В ванной я открыл ящик тумбы и достал порошок. Сначала я высыпал в стакан свою уже обычную дозу и немного сверху, только так можно было победить боль. Пил я жадно, несмотря на то, что при этом тошнило. Допив воду, я собрал нерастворившииеся остатки порошка со дна дрожащим пальцем и отправил их в рот.

Я вернулся в комнату и подошёл к картине. Руки тряслись от нервов и гулявшей в голове боли. Сегодня точно нельзя было заканчивать, не после такого скандала. Я вновь мысленно обратился к Лавьен и пообещал ей, что не брошу попыток отыскать её. Внезапно закололо живот, это была нестерпимая боль, меня снова вырвало, и наконец пришло облегчение. Я не стал за собой убирать, даже напротив, мне было приятно осознавать, что это придётся убирать предательнице Эдде и её лицемерным помощницам.

Присев в кресло, я дождался действия лекарства. После я вернулся к холсту, и мне было неприятно на него смотреть. Он выглядел как отражение моей настоящей жизни – светлые тона перемешались с тёмными. Теперь это был уже не яркий и чувственный подарок Лавьен, а мой личный дневник в грязных красках.

Любуйтесь люди, до чего меня довели проходимцы, которых я всегда считал семьёй, друзьями и близкими. Любуйтесь, такое уродство сотворил сын уважаемого Роберта Мастерсона. Любуйтесь, автор смог достичь дна, не успев даже ненадолго взлететь к вершине успеха своего творения. Никто и никогда не смог бы разглядеть в этом цветном безумии истинного настроения картины и вложенных в неё чувств.

Мною начинал овладевать гнев, но я не дал ему возыметь надо мной силу. Поэтому я вернулся в кресло и, удобно в нём устроившись, закрыл глаза, желая хоть немного отдохнуть.

***

Я бежал по контурному миру вместе с Лавьен от гнилостного чудовища. Но в этот раз гром не сулил нам спасения. Когтистая лапа пронеслась рядом со мной, и я не смог уберечь Лавьен. Чудовище раскрыло пасть с намерением проглотить мою возлюбленную. Я истошно завопил от горя, потому что в той клыкастой червоточине я увидел кое-что ещё – насаженное на зуб омертвевшее тело Эдды. Мои ноги подкосились, и я упал на колени, страдая от сосбственной беспомощности. На моих глазах тварь погрузила Лавьен в свою пасть и начала пережёвывать её вместе с останками Эдды. Мне хотелось покончить с собой прямо там, на контурном пустыре, но вместо этого я встал и понёсся вперёд, чтобы вступить в неравный бой с отвратительнейшим в мире монстром. К несчастью я споткнулся и полетел на белую землю, которую окрасила алым брызнувшая из моего носа кровь. Я резко обернулся, чтобы рассмотреть то, обо что я оступился – позади меня оказался тот самый оборванец, которого я встретил на мосту. Во мне забурлило желание подняться и броситься на бродягу, чтобы отнять у него «жизнь», но я не успел. Бродяга резким движением сорвал изорванный капюшон, и тогда страх чуть не остановил моё сердце, потому что я увидел его истинное лицо.

***

Вздрогнув, я проснулся всё в том же кресле, со следами рвоты на пожелтевшей от пота грязной рубахе, и сразу же приложил руку к сердцу – оно всё ещё билось. Да и зачем было проверять? Головная боль – вот доказательство продолжения моей страдальческой жизни. Как же я устал, в этот раз боль терзала меня сильнее обычного, отдавалась в скулах и горле, зараза пустила корни, а её ростки распространились по телу.

Я осторожно встал с кресла. Голова закружилась, а живот сводило судорогой. Мне было так больно, что я невольно задумался о том, чтобы прямо сейчас покончить с этой жалкой жизнью. В зеркале я заметил своё отражение – сгорбившееся подобие человека, который еле-еле переступает с ноги на ногу и совсем скоро оно будет неотличимо от восставшего из могилы мертвеца. Единственное, что поддерживало в этом теле жизнь, так это порошок, и моему телу требовалась последняя, самая боль… самая сладкая доза.

На полпути в ванную на меня обрушился оглушительный шум удара. Кто-то постучался, наверное, Эдда. Она разве не поняла меня? Надо было поставить её на место, иначе она не перестанет мучить меня.

Дверь открыли, но это была не Эдда.

– Коул… – услышал я тяжёлый вздох, это был отец. – Почему ты не убрал комнату? – спокойно спросил он.

– Оставь меня, сказал же, сбегу, ты меня здесь не удержишь.

– Посмотри на меня, я не хочу разговаривать с затылком.

С осторожностью я повернулся и обрадовался увиденному – отец был напуган, это читалось в его глазах.

– Ты погубишь себя, Коул.

– Мне плевать, смотри. – Я обвёл руками комнату, а затем скрестил их у себя на груди. – Это всё ты, и за это я тебя ненавижу. – Получилось театрально, но эффектно.

– Плевать? Ты даже не знаешь, до чего вчера довёл Эдду. Уверен, что ты такой взрослый, каким себя считаешь?

– Я указал прислуге её место. Будьте вы оба прокляты!

В его глазах проснулся гнев. Вот он, истинный Роберт Мастерсон, со своей лживой отцовской мягкостью. Он пошёл прямо на меня.

– Хочешь ударить? Давай. – Даже не моргнув, я теперь смело смотрел ему прямо в глаза.

Отец положил на мои плечи руки и сильно сдавил их.

– Сегодня мы никуда не пойдём. Я бы придушил тебя, ведь ты не мой Коул. Ты жалкий выродок в теле моего сына. Говоришь, будь я проклят? Считаешь себя моей жертвой?

– Если бы ты не использовал Лавьен, как кусок мяса для послушной собаки, всё было бы по-другому.

– Я до сих пор не понимаю, о чём ты твердишь, но послушай меня. Ты вчера обидел Эдду, ты унизил её, она же всегда заботилась о тебе как родная мать. Не хочешь извиниться перед ней?

– И не подумаю, я презираю лжецов и лицемеров. Убери свои руки, мне не нра… Больно, отпусти!

К головной боли прибавилась острая боль в плечах, потому что отец вдавил в них свои пальцы.

– Слушай меня внимательно неблагодарный щенок! – крикнул мне в лицо отец. – Даже если ты захочешь извиниться, даже если ты найдёшь самого Бога и будешь вечность его умолять, у тебя не получится искупить свою вину. Откуда в тебе взялась такая жестокость? Ты превратился в чудовище.

Отец словно бредил. Мне стало не по себе.

– Что ты имеешь в виду? Боишься разговоров о себе и своём низко падшем сыночке?

Отец отпустил меня и одарил презрительным взглядом.

– Вчера Эдда вышла прогуляться…

– Ну и пусть гуляет, мне…

– Закрой свою пасть! Эдду… её тело нашли рядом с насыпью на пустыре, ты слышишь? – прилетела пощёчина. – Она пришла ко мне вчера и рассказала, как ты с ней обошёлся. Эдда плакала и ушла, а знаешь, что с ней произошло? Её задушили на пустыре и бросили её тело у смердящей насыпи. Ну как, интересно послушать отца? А? – Тогда отец заплакал, я впервые видел, как плакал Роберт Мастерсон, в моём сердце что-то ёкнуло, а разум ненадолго вырвался из нечто похожего на моральное затмение.

– Но…

– Лучше ничего не говори, иначе я тебя точно убью. Я даю тебе целый день, сиди и думай, какой ты взрослый. Завтра я положу тебя в лечебницу, если в тебе ещё осталось хоть что-то человеческое, этой ночью ты не найдёшь себе покоя. Если ты думаешь, что я такой бесчувственный, то знай, ты лишь потерял деда и Эдду, а я рискую потерять ещё и тебя – последнего близкого мне человека. Господи, если мой Коул меня слышит, прошу… дай мне сил помочь ему.

Отец напоследок смерил меня взглядом и ушёл, оставив наедине с терзающим чувством вины. Когда закрылась дверь, заплакал уже я, мне не верилось, что этой ночью я потерял вторую маму, мою милую Эдду. Меня разрывало чувство вины, хотелось орать от горя и отправиться на поиски убийцы. Может это был тот бродяга? Я не мог ясно мыслить, боль в теле постоянно отвлекала, поэтому я осторожно дошёл до двери и запер её. Мне нужен был порошок, только он мог унять боль и вернуть мне способность ясно мыслить. Но у меня осталось его не так много, поэтому я решил потерпеть до ночи. Нужно было закончить картину ради Лавьен, ради… Эдды.

Я сел на кровать и начал, насколько позволяла голова, размышлять о случившемся. В какой-то момент я засомневался во всём, особенно в словах отца. Это всё был обман. Нет, Эдда не была мертва, отец её уволил и заставил уехать из города, ведь он также отправил Лавьен за границу, он снова пытался манипулировать мной. Он забрал у меня всё, и оттого я ещё сильнее возжелал вырваться из того ада, в котором я оказался. Мне даже захотелось бросить рисовать, но я не мог так поступить с даром для моей возлюбленной. Из последних сил я поднялся на ноги и дошёл до холста, вид которого заставил меня содрогнуться.

Что за сумасшедший писал эту картину? Она казалась грубой и абсурдной, яркость полей затерялась за потускневшими цветами, смешавшимися в грязной воде и опьянённом разуме больного художника. Разве это безобразие можно было назвать подарком? Нет, это картина стала отражением моего низвержения на дно. Меня охватила злость, хотелось разрезать холст и сжечь останки грязной природы и ядовитых вод уродливого двойника Карнэ.

Поддавшись чувствам, я разревелся. Теперь я сравнивал себя с бродягой, испачкавшим мою руку гнилью. Я был болен тем же что и он, и теперь меня терзали симптомы какой-то неведомой заразы. Сердце разрывало от потери Лавьен, от гибели Эдды, от никак не утихавшей головной боли, а из моей фантазии и движений словно сочился яд, только так можно было объяснить нарисованное мной уродство. Нет, это чудовищное художество нужно было уничтожить, нельзя позволять себе завершить картину, её требовалось предать забвению. Голова вдруг разболелась сильней обычного, жаль, что её нельзя было просто отсечь, как разъедаемую гангреной конечность. Ничего другого мне, к сожалению, не оставалось – нужно было превозмочь себя и не дать заразе победить.

Пораскинув остатками разума, я оглядел комнату и обратил внимание на несколько существенных деталей. Запыленный костюм, висевший в углу комнаты, книги, мебель, да и много чего ещё были чёрными, но их цвет не вызывал отвращения. Может быть, я придавал этому цвету какое-то ложное значение? А что если обычный чёрный цвет был не против меня, а за меня? Тут я вспомнил сказку деда, там упоминалась «чёрная вуаль», жестокий Делилакьен лишил людей чёрной вуали. А что если эта вуаль и вправду существовала? Что если она служила природным оберегом человека от потустороннего, иррационального? Что если гнилостный чёрный, которым меня одарил бродяга, послужил билетом в тот болезненный ад, в который я погружался с каждым днём всё сильнее. Если так, то свои отказом от чёрного цвета я самолично лишил себя оберега, своей чёрной вуали. Мои размышления хоть и были порождением не совсем здравого рассудка, но я чувствовал, что некая доля истины в них была. И тогда я понял, мне нужна была помощь человеческого чёрного цвета, благо такой всё ещё хранился в доме.

Я еле доковылял до двери и прислушался. Голова казалась тяжёлой, словно налилась расплавленным свинцом, который растекался дальше по искалеченному телу и конечностям, доставляя нестерпимое жжение. Особенно досталось ступням, меня буквально валило с ног, но я держался, потому что искренне хотел уничтожить отравившее меня проклятие. Мне показалось, что я простоял у двери вечность, и уже был готов рухнуть на пол, как услышал чьи-то шаги.

– Альберт? – Тишина, кто-то остановился прямо рядом с дверью.

– Сэр?

Наконец-то мне повезло, нельзя было упускать удачу, а то ноги держали моё тело из последних сил.

– Альберт, мне нужна помощь.

– Что случилось, сэр? – с беспокойством в голосе спросил он.

– Ничего такого. Слушай внимательно, на чердаке стоит банка чёрной краски, она мне нужна. Принеси её поскорей.

Тишина, Альберт медлил, и это дико меня злило.

– Да, сэр. Сейчас принесу. – Послышались удаляющиеся шаги, но затем Альберт вернулся к двери, на которую я уже опирался из последних сил. – Сэр…

– Да, Альберт?

– У вас такой ослабленный голос. Ваш отец места себе не находит, может мне…

– Принеси краску, Альберт, – выдал я приказным тоном.

Послышался тяжёлый вздох и отдаляющиеся шаги. Я же каким-то чудом дошёл до кресла, но решил пойти дальше и так добрался до стола. Из-под книг достал некогда начатое письмо, а затем со скрипом во всём теле открыл ящик и нашёл платок Лавьен. Следы крови всё ещё омрачали его былой вид, но в меня он вселял уверенность. Я вдохнул запах. Ничего, такой же опустошённый от аромата духов платок, как я от вкуса к жизни. Я взялся за перо и сделал первый шаг к «выздоровлению».

Дорогой отец, я разочаровал тебя. Нет оправдания моим поступкам, и нет прощения их последствиям. Ты прав, многое будет терзать меня этой ночью и до конца жизни. Пишу тебе в день своего прозрения. Знаю, я не тот сын, которого ты всегда хотел иметь, но клятвенно обещаю тебе, я постараюсь им стать.