Гиарат

– Что значит никто не знает? Где-то у нас река потекла, иль вдруг соседняя деревня с неба свалилась?

– Почти. Хватит спрашивать, пошли уже.

Они вышли их хибарки и миновали несколько столов с веселящимися тариканцами, а там и костёр, над с которым поджаривалась безголовая туша катаруга. Пиршество в Тарике могло бы показаться жалким, но для местных жареное мясо и стакан свежей воды было сродни праздничному столу. Впрочем, любой кто случайно попадал в пустыню и доходил до Тарика во время «пиршества», с жадностью угощался богатством местных столов.

– Скольких ты забил? – Спросил Иллион.

– Четыре головы, по одной на костёр, осталась беременная катаружка. После дождя тут такой ор поднялся, что я сразу решил побаловать наших. Я-то думал ты скоро новое стадо приведёшь, а оно вон как получилось. Думаешь зря я стадо забил?

– Нет, не зря. Давно я не видел, чтобы мы все вот так вот пели и улыбались.

– Да… давно. Но ты погоди, сейчас вообще охнешь.

Худощавый дуэт покинул поселение и направился к скоплению камешков, выложенных кругами в небольшую поляну.

– Откуда они тут взялись? Они после бури появились?

– Да нет же, это не то чудо, камни я сам сложил. Ты поди посмотри, что в кругах. Давай-давай, смелей, только хорошо присмотрись.

Иллион подошёл к первому беспорядочному ряду каменных кругов.

– Тут ничего нет, просто растрескавшаяся пепельная земля.

– Ну тогда опустись на колени и присмотрись! Сказал же, внимательнее надо быть!

– Сдаётся мне, что тебе делать нечего, Мекхен. Решил пошутить?

– Ох, Иллион, мальчик мой, да посмотри ты уже, а то бесить начинаешь. Даже я всё увидел с первого раза.

Иллион чувствовал себя идиотом, но всё же выполнил просьбу пастуха. Он встал на колени, упёр руки между кругов камней и уставился в центр одного из них.

– Это же…

– Да-да, они самые.

Иллион не мог поверить своим глазам, из трещин в земле к свету тянулись крошечные росточки каких-то зелёных растений. Он осторожно прополз к другим кругам и в каждом замечал другие ярко-зелёные с кончик ноготка ростки. Иллион встал с колен и теперь он отчётливо видел новорождённые растения даже с высоты своего роста.

– Они проросли только здесь? – Спросил Иллион отряхивая руки и одежду.

– Нет, дальше их ещё больше. Эти я обложил, чтобы не затоптали. Да и куда там, люду сейчас нет дела до другого чуда, пусть пока радуются одному. Я вообще хотел им завтра об этом рассказать.

– Надо бы Густава привести, он же у нас в деревьях и кустах хоть что-то понимает. Вдруг определит вид.

– Конечно надо, вдруг скажет, что эту траву есть можно. Когда он обратно-то приедет?

Иллион замер и взмолился всем древним служителям в надежде, что ему просто-напросто послышалось.

– Что ты сказал, не расслышал?

– Приедет говорю. А что? – Удивлённо спросил Мекхен. – Он же с Дави в Туррес поехал. На кибитке.

Иллион начал нервно вышагивать из стороны в сторону. То, чего он так боялся, случилось так ни кстати.

– Когда они уехали?

– Так они… ты хочешь сказать?

– Я ничего не хочу сказать, Мек, – яростно выплюнул Иллион и продолжил уже спокойно. – Рассказывай мне всё, что знаешь.

– Да чего тут рассказывать, ты спозаранку туда, они через несколько часов туда. Приехали, попросили собрать в дорогу немного еды. Они сказали, «в Туррес едем, за покупками». Ну я им дал катагурятины и воды, а потом они отправились. Получается… ну да, пятый день их нет.

– Что они ещё увезли с собой?

– Не знаю, я в кибитку не заглядывал. Да и я подумать не мог, что чего-то не так. Мальчик мой, неужели они сбежали?

Иллион был в этом уверен. Дезертиры как никто другой знали, что побег из Гиарата карался пожизненным преследованием с последующим арестом и тюремным заключением, но чуйка подсказывала Иллиону, что побегом эти двое не ограничились, потому что охотится на них толком было некому. Единственный оставшийся служитель в Пустоши оказался в сложном положении, нужно было следить за мальчиком и в то же время требовалось как можно скорее вернуться в Гиарат, чтобы проверить все ценные вещи. Пораздумав, Иллион принял решение.

– Мек, очень тебя прошу, позаботься о мальчике, мне нужно вернуться в горы.

– Конечно-конечно, но ты только переночуй у нас, тебя же еле ноги держат.

– Даже не упрашивай, – строго отрезал Иллион и сразу же продолжил. – Меня не будет несколько дней, возможно неделю, но как всё сделаю, то сразу же вернусь. Прошу, давайте ребёнку воды раза четыре или пять в день и помойте его. Я бы взял его с собой, но…

– Мальчик мой, я всё понимаю. Если же так, то беги. Надеюсь, эти дуралеи не натворили чего дурного.

– И я на это надеюсь, – лживо ответил Иллион.

Он был почти уверен в том, что Густав и Дави не просто сбежали, они ограбили твердыню, и если это действительно было так, то приговор для них мог быть только один – смертная казнь.

Глава 4

Иллион вошёл в пещерный лабиринт ближе к ночи, как бы он не стремился попасть в Гиарат тело взбунтовалось настолько, что ноги сводило судорогами.

– Илл, пора отдохнуть.

– Чем дольше я иду, тем дальше они уйдут.

– Далеко они не убегут. Они же вылитые тариканцы. Как думаешь, долго они будут свободно ходить за пустыней?

– Ты прав, но…

– Илл, отдохни. Даже у меня уже голова разболелась.

Лунный свет ярко ворвался в лабиринт, и служитель увидел расщелину в скале, в которой он хранил факелы, бутыли с маслом и внушительный запас кресал с кусками кремния. Иллион зашёл за поворот и подготовился ко сну в кромешной темноте. В эту ночёвку в лабиринте камень, который раньше чувствовался враждебным, сегодня казался сродни мягкой и уютной кровати, которая быстро унесла Иллиона в сон.

Иллион проснулся в муках: тело гудело, поясницу ломило, в ногах чувствовалось жжение от перенапряжения, но это было лишь начало неприятного пробуждения, потому что очнулся он вечером следующего дня. Он чуть было не разразился руганью, но сразу взял себя в руки. Из тайника он набрал огненных запасов, зажёг первый факел и двинулся во тьму лабиринта.

Не взирая на гуляющую по конечностям тянущую и жгучую боль, Иллион одолел странствие быстрее обычного – он добрался до выхода из лабиринта к полудню следующего дня. Служитель ни разу за это время не присел отдохнуть, а желания поспать у него вовсе не возникало, всё это он списал на свежее мясо и дождевую воду, но большую службу в пути, как он думал, сослужила стоявшая в пещерах прохлада, которая ощущалась здесь чужеземной гостьей. Раньше в лабиринте разгуливал сухой сквозняк, и от него у Иллиона постоянно першило в горле, но теперь казалось, что всё это было уже в каком-то далёком прошлом.

На выходе из лабиринта на Иллиона накинулся холодный ветер, который словно морозным кнутом напомнил, что он весь пропотел и ему бы не мешало помыться и сменить одежду. Он помнил ещё по детству, что холод к мокрому приходит с болезнью, поэтому не стоило разгуливать долго полураздетым.

К удаче Иллиона ветер угомонился, и вскоре он выбрался к выхоженной неподалёку тропе, которая вела к началу горного кара, настолько широкого, что в нём могла поместиться четверть Пепельной Пустоши. В центре этой рельефной круглой арены, окружённой стенами клыкастых гор, стоял величественный Гиарат, часть внутренних помещений которого, как было известно Иллиону, были вырезаны в недрах издревле выросшей на его месте горы.

Теперь от того хребта остался лишь острый пик, красовавшийся на верхушке толсто-высоченной башни. Её вид каждый раз приводил Иллиона в восторг, на его взгляд конструкторы и строители, которые решили не вытачивать из пика ещё несколько этажей башни, приняли мудрое решение. Всё дело было в маскировке, ведь с какой стороны Пепельной Пустоши не посмотри, среди хребтов можно было случайно увидеть только верхушку гиаратовской башни, напоминавшую острый конец одной из торчавших вверх горных конечностей. Даже самый зоркий человеческий глаз не понял бы, что он заметил верхушку созданного среди хребтов раскалённых гор архитектурного чуда.

Но время и солнце не пощадили этого места: твердыня выглядела плачевно, восточный корпус, как и большая часть библиотеки, обрушился, массивный жилой комплекс в несколько этажей с северной стороны твердыни потерял крышу и одну из стен верхнего этажа. От этого казалось удивительным, каким образом высокая башня с пиком на конце всё ещё выглядела целой? У Иллиона была только одна догадка – всему причина стержень бывшей горы, который стал надёжным основанием для использовавшихся при строительстве башни дорогих и практичных материалов. Всё же эта башня являла собой «Сердце Гиарата», и служитель верил в то, что именно в ней когда-то давным-давно принимались наиважнейшие для всего Делилана решения. Поэтому Иллион никогда не думал о твердыне, как об умершей крепости, ему больше нравилось воспринимать её как впавшего в спячку воина, чью броню разрушало время. Его сердце всё ещё билось, а значит, рано или поздно воин должен был проснуться и восстановить весь причинённый ему ущерб.

Иллион направился вглубь кара и вскоре вышел на выложенную из ровных и потрескавшихся каменных плит дорогу, ведущей к защитной, местами обрушившейся, оборонной стене и высоким центральным воротам. Прямо перед воротами дорога разрывалась на три направления: Средняя, самая широкая часть дороги вела через ворота в пустынный двор, а там и к порогу твердыни, остальные же две худые дорожки тянулись в стороны вдоль защитной стены и соединялись в одну широкую позади Гиарата. Эта дорога вела в широкую часть кара, где округа была усеяна обломками множеств различных сооружений. Иогастос вместе с Иллионом не раз обсуждали это призрачное место, потому что были уверены в том, что прямо за твердыней некогда был город, но кто в нём жил они не знали, хотя предполагали, что город этот служил ремеслу гиаратовских служителей.

Иллион вскоре добрался до центральных ворот и как всегда оглядел их снизу-вверх, поражаясь их подлинной высоте. Ворота те были массивным двухстворчатым сооружением, выложенным из тысяч блоков серых каменных монолитов. В левой закрытой створке зияла широкая щель, которая образовалась после обрушения нескольких блоков камня. В неё была врезана старая, но массивная деревянная дверь, скреплённая металлическими пластинами. Через эту никогда не закрывавшуюся на памяти Иллиона дверь, он попал во двор и добрался до второй стены пониже, по виду тоже оборонной, но внутри его ждало множество пустых помещений, будто служивших развилками в разные стороны двора. Направившись во внутренние помещения стены, Иллион вышел в широкий коридор и посмотрел наверх. С потолка на него остро уставились хоть и проржавевшие, но всё ещё смертоносные зубья железной оборонительной решётки-ловушки, что и наталкивало Иллиона на мысли о том, что вторая стена была ещё одной линией обороны.

Возникнув из тени каменной стены Иллион оказался на освещаемом солнцем широком пустынном дворе, усеянном мелким щебнем и пепельным песком, и вышел на плиточную дорожку минуя десятки полуразвалившихся скамеек. Внутренний двор больше напоминал прогулочную площадку, где служители-предки скорее всего беседовали между собой или отдыхали от дел, наслаждаясь некогда свежим горным воздухом. В центре площадки этой испещрённой дорожками площади на Иллиона взирал древний мертвец – высокий мощный дуб, который под тяжестью лет и суровых пустынных условий, также, как и деревья на солёном озере, обратился в камень. То, что это был именно дуб, Иллион знал только со слов Густава, поскольку только он зачитывался книгами по дендрологии. Но даже несмотря на знание о том, что это был дуб, никто, в том числе Иогастас, понятия не имел кто посадил и взрастил здесь этого мощного гиганта, а главное, какое он имел значение для служителей-предков. Иллион подозревал, что когда-то давно это было не просто живое дерево, а символ, но что именно он обозначал оставалось лишь гадать. Но от каменного дуба веяло твёрдым характером и неукротимой силой, поэтому Иллион всегда чтил и с гордостью взирал на гиаратовский дуб. Служителю при виде дуба часто приходила в голову мысль, что было бы неплохо посадить и вырастить собственный дуб за пределами пустыни. В почву Пепельной Пустоши никто конечно никогда не верил, даже сейчас, когда из неё внезапно показались ростки незнакомых растений, поэтому Иллион сомневался, что жёлуди (которых он так нигде и не смог раздобыть) проживут в мертвенной земле хотя бы пару недель. Но Иллиона всё равно приятно воодушевляла сама фантазия о возможности дать отпор пустыне и озеленить её пепельную, прожжённую лучами жестокого солнца плоть.

Пройдя мимо дуба, Иллион провёл ладонью по его бугристой каменой коре и вскоре остановился рядом с приоткрытыми высокими дверьми главного входа в Гиарат. Их уже много лет не закрывали, и делали это не из необходимости обороны, а, чтобы внутрь проникал сквозняк. Жара в твердыне порой стояла настолько невыносимая, что служителям не раз приходилось ночевать во дворе на лавках или на циновках под дубом. Вместе со сквозняком Иллион протиснулся в щель между дверьми и оказался в тёмном коридоре. По правую и левую сторону от него во мраке скрывались два прохода, за которыми на несколько этажей вверх тянулись лестницы. Вели они к сторожевым комнатам с четырьмя бойницами в каждой. Как рассказывал Иогастас, в каждой такой комнате могло расположиться по четыре арбалетчика – эти помещения образовывали своего рода оборонительные многоуровневые башни. Как многократно Иллион говорил Иогастосу, раз Гиарат был полон ловушек и оборонительных сооружений, то их предкам скорее всего приходилось помногу обороняться, но почивший смотритель твердыни всегда подмечал и другую возможную сторону мысли: возможно предки больше заботились о том, чтобы ни в коем случае не выпустить из Гиарата в мир Делилана кого-то и или что-то.

Иллион направился дальше по коридору и прошёл через вырубленную из дерева арку к хорошо освещённому из-за системы окон и зеркал грандиозному круглому залу, который, судя из нескольких имеющихся у служителей страниц летописей Гиарата, разные писари называли либо «церемониальным», либо «тронным». Но как это место не назови – круглый зал однозначно был наикрасивейшим местом во всей Пепельной Пустоши.

Поистине, самая превосходная часть твердыни сразу же бросалась в глаза – куполообразный потолок покрытый деревом с вырезанными на нём узорами казался настоящим произведением искусства, хотя его вид всё же портило чёрное пятно грязи, которое брало начало от центра купола и расползалось в стороны на несколько метров. Иллион уже давно мучился от насущного вопроса: каким образом древние служители поддерживали потолок в чистоте, потому что сам он понятия не имел как вообще можно было дотянуться до его центра? Одно только основание купола начиналось на высоте десяти-пятнадцати метров, а в Гиарате в помине не было таких высоких лестниц, тем более настолько устойчивых, чтобы можно было почистить верхушку купола, находившуюся на высоте примерно двадцати-двадцати пяти метров. Иллион конечно надеялся наткнуться на ответ в какой-нибудь случайно найденной странице гиаратовской летописи, но больше ничего так и не нашёл, да и в глубине души он догадывался, что эта загадка скорее всего так и не будет разгадана.

В середине зала на хорошо вычищенном каменном полу стоял внушительных размеров круглый стол, за которым могли бы с удобством расположиться около 50 человек. В центре стола красовалась собранная из железа и дерева детально воссозданная инсталляция Делилана – четыре материка, а также гряда северных и южных островов. Нынешний служитель твердыни неоднократно рассматривал эту настольную карту и каждый раз его удивляло насколько внимательно ремесленник отнёсся к подробным изображениям рельефов (по крайней мере к изображению Пепельной Пустоши и Ардегантов). Ему всегда казалось, что прокатись он над материками на большой птице (а теперь, Мантикоре), то именно такими он бы и увидел простирающиеся под ногами земли.

В пяти метрах по левой и правой сторонам от стола были расположены ряды из длинных прямоугольных столов с десятью стульями на каждый. Если считать по стульям, то церемониальный зал мог принять до четырёхсот человек, да ещё оставалось много свободного места, позволявшего вместить вдвое больше людей. Иллион несколько раз воображал, будто оказывался в тронном зале во времена расцвета Гиарата; вот он на громогласном празднестве, где Гиарат наполняли сотни служителей и столько же гостей, а вот он уже на совете, где важные политики и правители заседали за прямоугольными столами и взывали к помощи или совету верховных служителей.

К подобным фантазиям Иллиона часто склонял один лишь вид церемониального зала, особенно богатые на истории и в то же время скрывавшие множество тайн стены. Строительного камня, из которого они были возведены, нигде не было видно, потому что он был спрятан под слоями гладкого красного дерева. Местами в стены были вставлены гранитные плиты, на которых на несколько сантиметров наружу проступали исторические барельефы. Отчасти из них сегодняшние служители черпали знания о прошлом твердыни и быте гиаратовского общества. Место между гранитными плитами заполняли с десяток висевших пустых картинных рам, Иллион предполагал, что сами холсты продали ещё задолго до его появления в твердыне, потому что даже Иогастос за всю свою историю жизни в стенах Гиарата никогда не видел в этих рамках ни единого полотна. Под каждой пустой рамкой были врезаны в стену стеллажи, под завязку забитые книгами. Хранившаяся в них литература была только развлекательная, если конечно кто-то случайно не убирал в них какой-нибудь учебник или справочное пособие, чего сам Иллион никогда себе не позволял.

Другой интересной и подогревающей воображение особенностью зала были разделявшие его на равные части линии светлого дерева, которые тянулись от пола прямо к центру купола и бесследно пропадали в чёрном пятне. Каждая часть зала, помимо разнообразных настенных барельефов отличались друг от друга прекраснейшими, и по всей видимости, невероятно тяжёлыми гранитно-железными дверьми. На каждой из таких дверей примерно на уровне глаз были вырублены символы, подсказывающие в какое крыло твердыни они могли привести служителей и гостей Гиарата.

В правой части церемониального зала открытой была только одна из двух не заколоченных железными прутьями дверей – она вела в первый корпус библиотеки. Иллион понятия не имел, сколько изначально она насчитывала корпусов, потому что служителям теперь была доступна только первая секция, а двери во вторую и третью вели только к книжно-каменному кургану, обломки которого не смогли бы сдвинуть с места даже 20 человек. Но если судить по масштабам обрушений, то Иллион бы сказал, что корпусов было примерно 6-8, поэтому вид потерянных под обломками знания хладнокровно резал его преданное Гиарату сердце. Теперь служителям осталось доступно только одно крыло библиотеки, в котором хоть и хранилось всё ещё большое количество книг, но Иллиону от этого было не легче. История, география, химия, алхимия, ботаника, законы, кодексы, бестиарии, списки научных открытий, хирургия, океанология, учебники, справочники, словари, фолианты, атласы, чего только не потерял Гиарат за века своей засушливой спячки.

В следующей за библиотекой (на двери которой был выбит символ «история» на эваримском) и уже закрытой двери зала символ говорил – «знания». Иллион понятия не имел, чему в нём могли обучать, но он склонялся к догадке, что там юные служители получали от мудрейших и образованных предков ценнейшие для собственного выживания и защиты Делилана знания. К сожалению для Иллиона, знания эти были недоступны, сколько бы он не пытался вместе с собратьями сдвинуть хотя бы одну из закрытых дверей, всё было без толку – они были слишком тяжёлые, хотя без страха новых обрушений конечно не обошлось. Одно только нынешний смотритель знал наверняка, согласно сюжету, одного из настенных барельефов, знания о боевом ремесле ученикам передавались далеко не в Гиарате, потому что где-то в горах были для этого построены тренировочные бастион и полигон. Иллион не раз пытался их отыскать, сотни часов он проводил за исследованием инсталляции материка, барельефов и десятков книг с картами, но найти древние сооружения или их руины ему так и не удалось.

Следующей была закрытая дверь без гравировки, а после неё также заколоченные двери «медицина» и «наука», и уже с левой стороны – открытая дверь жилых помещений. Только одна дверь, которая разительно отличалась от других, была для Иллиона настоящим воплощением таинственности. Она высилась прямо по центру дальней стены церемониального зала. Иллион думал, что за ней было руководящее крыло твердыни, потому что именно перед этой дверью стоял трон Грэма, последнего верховного правителя общества Гиарата. Один из барельефов весьма кстати подробно изображал масштабную битву людей с некими тварями, в которой полководцем выступил именно Грэм. Широкий в плечах, длиннобородый могучий воин с суровым взглядом и прямой королевской осанкой даже после смерти одним своим видом придавал Иллиону твёрдости духа и словно из мира мёртвых морально поддерживал его в трудные времена. По крайней мере так служитель воспринимал изображение верховного правителя, чего нельзя было сказать о его собратьях, которые смели занимать трон Грэма, чего сам Иллион никогда себе не позволял.

Одного лишь исторического украшения недоставало главному залу – множества покрытых патиной бронзовых статуй служителей-предков. Когда Иллион только прибыл в Гиарат, нетронутых статуй было 28, но трудные времена вынуждали служителей распродавать атрибуты своей бесценной истории, потому что иного выхода они не нашли.

Бронза на землях материка считалась одним из самых редких сплавов, потому что в Антале не было найдено ни одной залежи меди, которыми в изобилии были богаты несколько земель других материков. Купцы с материков просили неподъёмно много даже не за саму бронзу, а за слиток меди, который порой стоил в разы дороже горсти исключительных в своей красоте драгоценных камней. Торговцы, кузнецы, бронники, портные, архитекторы, да и многие другие ремесленники были готовы выложить целое состояние всего лишь за килограммовый слиток бронзы, и служители-предки когда-то давно решили использовать эту нужду для собственного выживания.

Распил же истории Гиарата начался задолго до рождения Иогастоса, потому что его старшие наставники рассказывали, что когда-то твердыню полонили сотни изваяний, и мол, было время, когда на каждой кровати жилого корпуса отдыхал один из бронзовых предков-служителей. Насколько знал Иллион со слов Иогастоса, в его детстве изваяний насчитывалось около восьмидесяти штук, и большая их часть занимала стулья общего зала, но сегодня от всего многообразия бронзовых скульптур осталось лишь 7 нетронутых фигур.

Теперь же богатство гиаратовских жителей было распилено на куски и расфасовано на складе жилого корпуса по частям: кисти, руки, стопы, ноги, головы, головы с шеей, туловища, уши, пальцы, элементы бронзовой одежды и немногое другое. Всё это сокровище ждало часа, когда оно полностью будет распродано в какой-нибудь из будущих торговых вылазок. Семь же оставшихся статуй Иллион не хотел трогать и расставил их рядом с троном Грэма, чтобы они служили памятниками величественного прошлого Гиарата. Он был огорчён, что среди разнообразия образов он не нашёл того, кто хотя бы отдалённо походил на верховного правителя твердыни Грэма, поэтому без какого-либо разбора выбрал несколько случайных изваяний.

Иллион выбрал семь штук отчасти исходя из запасливых соображений, но главная причина была в отвращении. Распил бронзы был Иллиону не в радость, во время процесса ему часто казалось, что он расчленяет не просто историю Гиарата, а живых людей, которые не могли даже сопротивляться столь жестокой судьбе. Последний раз он пили бронзу 2 года назад и мысли об убийстве братьев заставили его бросить это занятие и расставить в зале памятники прошлому. Смотритель твердыни конечно же понимал, почему его предкам пришлось начать заниматься таким отвратительным занятием, потому что служителям кроме бронзы больше нечего было предложить жителям материка, ибо других способов добывать деньги, провизию и другие нужные для выживания вещи они увы не знали. Но осознание этого всё равно не позволило Иллиона сбросить с себя оковы вины, ему невероятно тяжело давалась продажа каждого даже маломальского кусочка бронзы, потому что в такие минуты ему казалось, что он торговал собственной душой. Бывало и такое, что Иллион просил прощения у бронзовых останков и рассказывал им о том, что творилось за оборонными стенами Гиарата, Вермил же не поддерживал такое поведение управленца их общего тела, и настаивал, чтобы тот прекратил разговаривать с кусками сплава, но Иллион постоянно отшучивался и отвечал лишь одно:

– Ну с твоей же головой я разговариваю.

– Голова это не моя, и ты это знаешь.