Гиарат

– Сержант, – крикнул подбежавший от кибитки солдат. – Там под железом и книгами четыре здоровенных куска бронзы.

– Бронзы? – Вырвалось у Дави.

Гус заметил, как взгляд сержанта переменился. Им нужно было спасаться, всё начало заходить слишком далеко.

– Твой дружок видимо был не в курсе. Бронзы, значит… странно, я знаю всех поставщиков бронзы, а вас впервые вижу. Ну я так подразумеваю, это какое-то недоразумение. Что-ж оно легко решается, у тебя же есть торговая грамота на ввоз и продажу бронзы в Авлавейме, ведь так?

Густав не знал, что ответить, вместо этого он посмотрел на осуждающего его взглядом Дави, который бы прямо сейчас набросился с кулаками на обманщика, но видимо и он понимал, в какой непростой ситуации они оказалась.

– Ведь так? – уже грозно повторил Бэрис.

– Да… да-да конечно, она у меня в кармане.

Бэрис протянул руку и со всей присущей солдату вежливостью попросил:

– Позвольте, я взгляну. Если всё с грамотой в порядке, мы вас проводим прямо до Турреса.

– Да-да, сейчас. – Густав потянул руку к карману, в котором уже давно не было ничего кроме дырки, и решил действовать. – Дави, убери это! – Успел только крикнуть Гус, чтобы отвлечь стражу и занести руку для удара, как ему в лицо прилетел лоб Бэриса.

Гус свалился на землю в полубессознательном состоянии. Он увидел, как два стражника повалили Дави, а затем перед взглядом Гуса появились ноги Бэриса.

«Как же так получилось?» – подумал Густав перед тем, как Бэрис с размаха ударил его ногой прямо в лицо.

Глава 3

Иллион в недоумении разглядывал останки упавшей с неба непростой кровавой загадки. Он был готов поклясться на Ксернате, что с неба падало одно создание, неестественное во многих отношениях, но точно цельное. Теперь же, когда исследователь поближе рассмотрел три лежавших рядом куска туши, он предположил, что возможно на землю летело не одно, а два сцепившихся в страхе или пылу битвы друг с другом существа.

Илл кинул взгляд на небесного мальчика, тот всё ещё был без сознания и продолжал тихо-мирно лежать рядом с одним из деревьев, куда его не так давно определил путник. Дышал малец ровно, лишь пару раз кашлянул, но это Иллион списал на раздражавшие горло остатки соли. Бояться пока было нечего, поэтому служитель позволил себе потратить немного времени на изучение тела другого небесного гостя или гостей, свалившихся с грозовых туч.

Иллион принялся осматривать две лежавшие рядом друг с другом части туши, то были части туловища и лапа, и они несомненно принадлежали одному животному. Их покрывала буровато-жёлтая короткая шерсть с выраженной мускулатурой под ней. Это был сильный зверь, скорее всего хищник, к такому выводу Иллиона склонили не только развитые мышцы, но и острые когти, которые торчали из толстых подушечек на конце лапы. Служитель с осторожностью надавил на подушку, и оттуда вытянулся длинный и загнутый к концу цепкий шип. Иллиона не покидала стойкая уверенность, что он знал кому могли принадлежать эти останки, но память наотрез отказывалась подкидывать ответ.

Иллион перебрался к третьей части останков, которую с беглого взгляда он принял за странно-изогнутый массивный хвост. Возможно это действительно был хвост, но он бы вполне сошёл и за конечность необыкновенно-большого насекомого. Вместо шерсти эта часть тела была покрыта чёрным с синим отливом панцирем, с редкими чёрными щетинками, росшими ровными линиями по всей длине конечности. Из оставшейся целой верхушки торчало что-то блестящее, похожее на коготь или скорее на смертоносное жало. Иллион наклонился чтобы осмотреть его поближе и заметил, что оно было надломлено, а из треснувшей части панциря сочилась тёмно-зелёная жидкость. Кровь или яд?

Служитель, хоть и нехотя, оторвал лоскут от тряпки для полировки головы Вермила, которая откровенно уже больше пачкала, нежели чистила, обернул им в несколько слоёв руку, затем осторожно схватил жало. Раскачивающими движениями ему удалось сильнее надломить панцирь и вырвать сочившийся зелёной жижей смертоносный шип.

Держа в руке жало, Иллион рассмотрел его с разных сторон и вспомнил, что уже видел нечто похожее, точнее картинку, на которой была изображена кисть руки в сравнении с таким жалом, и было это в чьей-то работе, посвящённой гибридной группе существ. Иллион напрягал память, как только мог, но названия работы или существа всё никак не проступали из дымки забывчивости.

– Есть мысли, Вермил? Где мы могли это видеть?

– Поверни её ещё раз. Панцырь, жало. В начале хвоста есть что-то ещё?

– Погоди, кое-что есть. – Иллион осторожно приподнял хвост и обнаружил важную зацепку. Основание хвоста резко переходило в мышечную плоть со светлой шкурой. Заглянув в открытую рану, служитель заключил, что эти части имели связанную мускулатуру и кости.

– Это точно гибрид! Тебе повезло, что тогда я не спал.

– Да, но что это за гибрид?

– Тогда тебе не повезло, я уснул на Виверне обыкновенной.

– Нет, это точно не она. Может это её разновидность? Думай же, давай, головушка, думай, – причитал Иллион, и мольбы возымели силу. – Погоди, как же там было, к подвидам Виверн можно отнести, как же её там, манра… минта… манти, Мантикора, да-да, Мантикора. Гусу за воротник, да это жало Мантикоры!

– Мантикоры?

– Да, нечего было дрыхнуть. Могу рассказать, если хочешь?

– Как будто у меня есть выбор.

– Нету.

Иллион с восторгом принялся рассказывать Вермилу о Мантикорах, которые были описаны в хранившейся в библиотеке Гиарата работе с интересной заметкой-заключением:

«Выводы Грудда Альявфе о том, что Мантикоры стоит включить в подвид Гибридов, Виверн, не приняты собранием старших Эревнитов Гиарата. Причины: «Виверны всех подвидов имеют совершенно отличные от Мантикор реакции на яды, что вызовет сложности в подготовки выдвижных групп. Яд Мантикоры имеет редкое свойство воздействия на субунаформов, что свойственно для категории «Химер». Поправки в «Маднессариан» не приняты.»

– Субунаформов? Это ещё что?

– Так называли существ, которые представляли из себя физическое существо, состоящее, как бы это сказать, из единой субстанции. Допустим, увидишь ты грязную жижу, которая будто живёт сама по себе, вот её бы назвали субунаформой.

– Это что-то типа желчи, которой плюётся Гус?

– Почти, только его поотвратней любой субунаформы будет.

– Да кто знает, что он ещё из себя родить может? А что там с Мантикорами?

Иллион продолжил просвещать Вермила и начал с того, к чему относилась «заметка-заключение». Она была пришита к работе Грудда Альявфе «Вымирающие Бестии, или другие беды Монструма». Её автор причислял Мантикор к редкому подвиду Виверн, хоть и некие гиаратовские эревниты (учёные-монстрологи, насколько знал Иллион) совсем не разделяли его заключения. Тем не менее Альявфе описывал Мантикор как высоких, больше двух метров в высоту существ с телом и лапами львов, головой покрытой густой гривой, из которой торчала внушающая ужас морда, и хвостом скорпиона. Вымершим видом их признали в конце второго цикла (сейчас шло начало третьего тысячелетия, третий цикл), что Иллион узнал из атласа вымерших созданий. Яд Мантикор, как было описано в атласе, смертелен, он убивал людей в среднем за двое суток, а субунаформов уничтожал практически на месте. Всему виной химическое свойство яда, превращавшее некоторые элементы живой субстанции в кислотные образования, которые имели губительный эффект для столь необычной формы жизни. Эссенция же яда Мантикор являлась редким и незаменимым алхимическим и фармацевтическим ингредиентом. Стоимость одного миллилитра такого яда доходила в прошлом до пятисот идалов (на самом деле Альяфве писал «до двухсот пятидесяти фунов», но на Антале один идал стоил два фуна, и эта валюта уже давно здесь никем не принималась, а только обменивалась через ростовщиков на идалы).

В ходе рассказа Иллиону трудно было уложить в голове, что судьба окажется к нему настолько благосклонна и подкинет один из ценнейших во многих отношениях дар. И нет, дело далеко не в деньгах или редкости яда, хотя не без этого, для Илла ценность находки заключалась в другом – в его руках оказался настоящий трофей, кои в прошлом гиаратовские служители сносили в твердыню из самых разных концов света. Как ни крути, он добыл первую в своей жизни часть чудовища, да не простую, а жало считавшейся вымершей много лет назад Мантикоры В любом случае, даже если Иллиону не удастся найти научное или другое практическое применение жалу, то ему по крайней мере было что теперь показать Густаву и Дави. Служитель понимал, что побратимы навряд ли так запросто ему поверят, но в любом случае они захотят испытать удачу и проголосуют за его продажу какому-нибудь алхимику. Густав и Дави, как думал старший служитель, конечно же будут правы в выборе, потому что 500, а может и больше, идалов вырученных с продажи жала были жителям твердыни и Тарика куда важнее радости от находки и владения им, ведь можно было больше, чем на год забыть о продаже бронзы и сохранить её до лучших времён, но Иллиона такой исход совсем не устраивал. Как бы служитель не хотел себе признаваться, произошедшие перемены впервые заставили его задуматься о лжи, мысль о которой Иллион сразу же попытался выкинуть из головы.

Закончив свой рассказ, путник наконец смог оторвать взор от жала, завернуть его в ткань и положить в сумку.

– Смотри не поранься.

– Это не моя голова.

– Да хоть бы раз подыграл. Тебе сложно что ли?

– У нас и так одна голова на двоих, лучше её оберегай.

– Будет сделано, о сударь нашей башки!

Иллион закинул сумку через плечо и подошёл к мальчику. Дыхание оставалось ровным, грудь поднималась и опускалась без судорожных подёргиваний, всё пока складывалось очень хорошо. Служитель подхватил мальчика и со всей возможной осторожностью закинул его на плечи. Перед тем как двинуться дальше, Иллион ещё раз взглянул на останки Мантикоры. Ему было жаль, что он не мог унести с собой больше частей чудовища, ведь его телу и без того предстояло тяжёлое испытание и он никак бы не успел закончить все дела до начала загнивания останков, которое под местным солнцем скорее всего начнётся уже сегодня вечером. Иллион неохотно повернул в сторону юга.

– Меня не покидает один вопрос, – окликнул Иллиона Вермил.

– Какой же?

– Эти ребята выпали из сфер, а сколько мы их увидели, тысячу, несколько тысяч?

– Думаешь мы можем найти живую Мантикору?

– Меня больше беспокоит то, что мы можем встретить кого-то поопасней живой Мантикоры.

Иллион никак не ответил на замечание Вермила, но всерьёз задумался о нём.

«И правда, что ещё могло вернуться или ворваться к нам извне?»

***

Иллион в первый же день ощутил всем телом, насколько мучительным складывается обратный путь. Вес мальчика и сумки с каждым шагом отнимали у него драгоценные силы и заставляли обливаться потом. Ноша вынуждала делать остановки всё чаще, но целеустремлённость не позволяла Иллу засиживаться надолго, поэтому он пересиливал усталость и стоически шёл вперёд. За первые сутки Иллион и словом не перекинулся с Вермилом, вместо этого он размышлял о том, что же теперь станет с миром после появления гостей? И какая роль в новом мире теперь была отведена ему и небесному мальчику? Впервые в жизни он по-новому взглянул на исполнившуюся мечту, потому что она привнесла в жизнь один из самых сильных видов страха для людей – страх перед неизвестностью.

Когда наступили сумерки ноги уже отказывались подчиняться хозяину. Служитель уложил мальчика на землю, затем снял сандалии и принялся растирать горящие ноги и отёкшие плечи. Тело мигом обдало приятным теплом, и путник сразу же улёгся спать, даже ничего не подложив под голову. Его злило, что он прошёл не так много, как хотел, но его быстро остудил прохладный ветерок, совершенно нетипичный для Пепельной Пустоши. Иллион только сейчас осознал, что солнце сегодня тоже было само на себя непохоже, оно всё ещё накрывало пустыню знойным одеялом, но уже не таким плотным, какое было до бури. Ветерок вдруг встрепенулся и будто играючи кинул в Иллиона горсть серого песка, но служителя это никак не побеспокоило, потому что усталость уже передала его во власть глубокого сна.

***

К вечеру второго дня Иллион понял, что при всём желании он не дойдёт до Тарика. До поселения оставалось ещё несколько трудных часов пути. Живот Иллиона уже молил о еде, а тело всё чаще отказывалось подчиняться, поэтому он остановился на ночлег.

Пока небесный мальчик мирно спал на земле с каплями воды на лице (Иллион несколько раз в день заливал немного воды ему в рот), служитель сидел на пепельной земле и разглядывал жало Мантикоры. В этот раз Иллиону не давал уснуть снедающий его разум вопрос: что же теперь станет с миром?

Иллион не сомневался, что погодный катаклизм и небесные гости – это именно то явление, что было предсказано и описано в незаконченном Ксернате, знания о продолжении, которого, к сожалению Илла, сгинули в пожаре, который случился когда-то давным-давно в архиве библиотеки Гиарата. Насколько знал Иллион со слов Иогастоса, который и сам знал всё со слов его почивших наставников, раньше Ксернат представлял из себя фолиант-руководство. После его гибели служители-предки решили восстановить то немногое, что они запомнили и размножить в виде небольшого походного руководства. Как заключил Иллион глядя на двухстраничный Ксернат, служители прошлого не шибко-то и утруждались в изучении книги, определявшей значимость их долга.

Но на самом деле Иллу было чем заполнить своё руководство, потому что Иогастос нередко рассказывал, что часть продолжения Ксерната передавалось поколениями из уст в уста, но никто так и не решился дописать руководство, в том числе и бывший смотритель твердыни. Иогастос всегда со смехом говорил, что «всем просто лень было придумывать четверостишия, а из меня поэт уж тем более никакой». Иллион принял это шутливое замечание, как стойко-сложившуюся традицию, поэтому не смел играть со словом, ибо и сам в поэзии не разбирался, как и в сути некоторых слов из предсказания.

«После катаклизма Гиарат воскреснет, и вернёт служителей из затяжного сна. Они встанут на защиту Делилана и сойдутся в битве за право на существование с теми, кого сложно представить даже в самой смелой фантазии или увидеть в самом страшном сне. Им будут противостоять те, кто всегда обитал за Чёрной Вуалью – отпрыски кошмарного Отца, которых Он вырастил в фантасмогоричных порождений ужаса, выходцев из крайне мерзких мест окутавшего Делилан загадочного чёрного космоса.»

Значения выражений «фантасмагоричных» и «чёрного космоса» Иллион совсем не понимал, Иогастос тоже, но их беседы на тему предсказания больше касались того, что Гиарат «вернёт служителей из затяжного сна». Иллион до сих пор не мог определиться с тем, как относится к этим словам. Что значит, служители спят? Спят в горах или где ещё? Или спящие служители – это он сам и его братья Густав и Дави? Служители должны упасть с неба? Небесный мальчик – служитель? Если служители где-то спали, то имел ли он хоть какое-то право называть себя служителем Гиарата?

Эти размышления настолько завели Иллиона, что он не мог уснуть. Иногда он даже думал, не был ли этот непрописанный в Ксернате отрывок чьей-то жестокой шуткой? Но Иллион всегда быстро расставался с таким предположением, потому что истинно верил в миссию Гиарата. Один лишь вопрос, словно назойливый комар, постоянно пищал где-то в глубине его головы и часто не давал покоя:

«Если настоящие служители действительно откуда-то явятся, то примут ли они его в свои ряды»?

Иллион так себя накрутил, что смог уснуть только через час и в этот раз его встретил тревожный сон.

***

Третий день пути по полной испытывал Иллиона на прочность: лодыжки опухли, ноги жгло, будто огнём, поясницу ломило так, словно она вот-вот треснет, плеч он ещё со вчера не чувствовал, сил на мелкий шаг почти не осталось, путник уже был готов рухнуть на землю посредине дня. Однако Иллион не сдавался, на ногах его поддерживал вид уже недалёкого Тарика, об остановке в котором служитель грезил несколько непомерно тяжёлых и долгих часов.

Первым делом ему хотелось поесть и напиться, а затем ополоснуться и уснуть на ближайшие пару дней. Иллиона удивляло, как жажда столь простых вещей может побуждать разум выискивать в закромах тела силы, чтобы еле-еле переступать с ноги на ногу, но не сдаваться? Что ж, служителю предстояло удивиться ещё больше, потому что скоро он выяснит на что способен обессиленный человек, которого внезапно проберёт танец страха и злобы.

Иллион замер на месте, потому что увидел, как от крыш домов потянулось несколько столбов дыма, не предвещавших ничего хорошего.

– О нет, нет-нет-нет, как же всё не вовремя.

Служитель не раздумывая сорвался с места и побежал к поселению. Он не сомневался, на Тарик обрушился очередной налёт пустынных дикарей, и в этот раз дела складывались не в пользу тариканцев. Нападавшие редко поджигали дома, ведь они надеялись когда-нибудь обжить их и зажить лучше прежнего, но, если дикари пошли на такое, значит отряд был в чертовски бедственном положении, и ожидать от него приходилось ничего кроме беспредельной жестокости. Больше всего Иллиона страшило увидеть не сгоревшие дома, а костры, на которых бы заживо поджаривали тариканцев. В Пепельной Пустоши давно не было замечено случаев каннибализма вблизи Тарика, но исключать их появления никогда нельзя, ибо было время, к счастью давнее, когда даже тариканец ел тариканца, и каралось такое зверство по всей строгости закона общины Пустоши.

Темп Иллиона спадал, источники силы почти полностью исчерпались, и он это чувствовал каждой частичкой тела, которое с каждым метром всё сильнее противилось воле и словно рассыпалось на ходу.

Но страдающее тело было лишь частью трудностей, ведь Иллион не знал, как ему следует поступить с небесным мальчиком. Вбегать с ним в Тарик в пучину битвы или случайно стоявшую где-нибудь за домиком толпу дикарей могло стать трагической ошибкой, а оставить его прямо посреди пустыря тоже была не самая здравая идея, потому что убегающие дикари могли бы подобрать его и съесть в ближайшей пещере.

– Вермил, я уже не соображаю. Где… ух… где спрятать мальчика?

– Валун, там нет столбов дыма, – с присущим спокойствием в критические секунды ответил Вермил.

Служитель оступился и чуть было не упал, но острая боль в опухшей лодыжке заставила его перейти на быстрый шаг. Иллион готов был разразиться проклятиями, но он копил ненависть в себе, чтобы обрушить её на дикарей.

Столбы серого дыма заметно растолстели и почернели, казалось, что огонь что-то подпитывало. Это вселило в Иллиона душераздирающую тревогу, словно в Тарике восторжествовали глашатаи смерти, изголодавшиеся по крови и крикам адепты суровой погибели. Поспешивший на помощь ненароком представил, как застанет людоедов за готовкой и отвратительной трапезой, а среди них умерших и вопящих от тяжёлых ран друзей. Мысли об этом раскалили в душе Иллиона гнев, который он уже был готов обрушить на пустынных дикарей. Но дальнейшее остудило его пыл как внезапно-накатившая волна ледяной воды, Иллион услышал знакомый тариканский праздничный напев:

Оп-оп, ап-ап, па-па-пааа

Сегодня водицу попьём, раз огурцов не жуём.

Мы же тариканцы, мы катаругов едим.

Завтра водицу попьём, раз кабачков не жуём.

Мы же тариканцы, мы катаругов едим.

Песня ласкала слух Иллиона, его покрытое потом вперемешку с пылью и усталостью лицо озарилось бледно-жёлтозубой улыбкой. Не было никакого набега, тариканцы устроили празднество, единственными жертвами которого могли оказаться только катаруги.

– Они празднуют приход дождя, больше нечего, – высказался Вермил.

Иллион согласился с Вермилом, ведь жители Пустоши стали свидетелями самого настоящего погодного чуда, чем не могли похвастаться целые поколения лежащих в земле предков.

Теперь Иллион перешёл на медленный шаг и наконец доковылял до поселения. Отдыха сейчас он желал больше любого другого атрибута праздника: воздух вокруг был переполнен радостью, весельем и свежестью, тариканцы кричали, пели, запах стоял отвратительный, ведь жарили катагурятину, но всё же он казался голодавшему почти 5 дней путнику аппетитным.

Иллион чувствовал, что вот-вот свалится в обморок, тело взывало о пощаде, но вот служитель миновал хибарку и увидел с десяток счастливых тариканцев.

– Народ, – прохрипел Иллион. – Эй, наро-од. Да вы там оглохли что-ли?

Служителю только казалось, что он громко кричит, на самом деле его рот еле-еле выплёвывал слова. Ноги Иллиона подкосились, и ему пришлось упереться о стенку хибары.

– Эй, это же Илл, – сказал кто-то из толпы. – Эй-эй, не упади. Чего расселись? Пошли поможем.

Трое мужчин подбежали к почти потерявшему сознание Иллиону и сняли с него мальчика.

– Отнесите его в дом и уложите на кровать. Подай воды.

Когда груз спал с плеч, Иллион постепенно начал чувствовать себя лучше. Он заметил, что двое тариканцев унесли мальчика в ближайшую хижину, а стоявший рядом с ним худощавый мужичок, метнулся к бочке, наполнил черпак до краёв и так же быстро воротился. Иллион жадно выпил воду и от её вкуса широко раскрыл глаза.

– До чего же вкусная, ещё неси.

– А то, дождевая водица, – с задором ответил Дудда. – Чего встали? А ну-ка, соберите Иллу тарелку, а ты помоги мне.

Иллиону помогли подняться и отвели в сторону одной из хибар.

– Погодите, где Мекхен?

Дудда кивнул в сторону одного из столпов дыма.

– Он там, ножки с хвостами катаругов для жарки понёс, но скоро вернётся. Слушай, что за ребёнка ты приволок? Неужели у дикарей отбил?

– Нет, – Иллиона уложили на кровать, где ему пришлось бороться с дремотой. – Позови Мека, это срочно. Только сильно не кричи. Не надо привлекать к мальчику внимание.

– Хорошо, как скажешь. Давай сюда, всё, иди, мы тут сами справимся. – Дудда поставил на кровать тарелку с катагурятиной и стакан с водой. Если чего ещё надо, крикни, я тебе принесу.

– Спасибо Руди, – ответил Иллион и принялся за еду.

– Ты не меня благодари, а небо. Даже не верится, что вода упала к нам прямо с неба. А… да, щас позову Мека. – Дудда вышел из хижины и сразу начал кричать остальным: – А ну-ка братцы и сёстры, запевай. Мы тариканцы, мы катаругов едим… Эй, Мекхена видел кто?

Народ тут же запел во все глотки. Иллион начал мысленно подпевать и жадно доедать жареное мясо. Его конечности дрожали от перенапряжения, но в целом он чувствовал себя намного лучше. Сегодня он решил заночевать в Тарике и впервые за долгое время протрубить в рог, чтобы призвать Дави и Густава на помощь, чтобы как можно быстрей доставить небесного мальчика в Гиарат и подумать о том, кого стоило бы отправить в торговую вылазку. Как только Иллион подкрепился, он хотел было встать, чтобы самому найти пастуха, но Мекхен уже был здесь.

– Иллион, мальчик мой, ты откуда взялся? Я повозки даже не увидел.

Служитель улыбкой встретил тронутого сединой бородатого пастуха, который и сам светился от радости. Иллион безмерно уважал и любил нынешнего смотрителя Тарика, потому что Мекхен был для него человеком, которого он без доли сомнения мог назвать своим заботливым дядькой.

– Я не дошёл до бухты, пришлось идти обратно.

– Что-то случилось?

– Да.

– Это всё из-за мальчугана того? Я к нему заглянул, спит пока. Он такой бледный, его с запустынья погнали?

– Он скорее ничей, с неба упал, – со всей серьёзностью ответил Иллион.

– Я с неба упал?

– Да не ты с неба упал, – усмехнулся Иллион. – Он с неба упал.

– Я подумал, что мне послышалось. Как это с неба?

– Видел в небе круги, они ещё после дождя лопнули?

– А-то ж, тут так громыхнуло, что мы чуть со страху не обделались. А потом такое началось… о-о-о… мы все бочки наружу, воды набрали столько, что за неделю не выпьем. Мы потом долго вспоминали, что эта вода дождём называется. Никогда такого не видел, и уж не думал, что увижу, а тут на тебе, и теперь ты мне говоришь, что мальчик с неба упал. Я случайно не сплю ещё? Ты хочешь сказать, он с дождём прилетел?

– Уже сказал. После того как, «громыхнуло», он упал прямо в солёное озеро. Я его вытащил и принёс сюда. Он цел и хорошо дышит, но в себя так и не приходит.

– И что хочешь с ним сделать?

– Отнесу его в горы и попробую выходить.

– Угу… Я даже не знаю, что тут и сказать. Хотя знаю, Илл, сынок мой, мне уже не терпится тебе кое-что показать. Ты не мог бы со мной сходить за Тарик?

– Мек, может попозже? Я тебя хотел попросить…

– Да-да-да, попросишь, – перебил Мекхен. – Но выполни сначала мою просьбу, хорошо? Я же тебя ради этого ждал, а там уж поверь есть на что посмотреть. Никто пока не знает, что там за Тариком творится, – шёпотом закончил пастух.

Хоть Иллион знал, что «за Тариком» не на что было смотреть кроме гор, серого песка, варты и древних мертвых деревьев, его всё равно пробрало любопытство. После того как Иллион увидел дождь, сферы, упавших с неба мальчика и Мантикору, он был готов поверить во что угодно.