Гиарат

– Знаю, знаю…

Только сейчас Иллиону было совсем не до шуток и уж тем более до нравоучений Вермила, потому что он, обуянный злобой, направился в хранилище бронзы.

Служитель точно помнил количество и вес бронзовых остатков, потому что только он в последнее десятилетие занимался распилом сплава, а уж его складским навыкам можно было только позавидовать. Замки на сундуках были не тронуты, в отличии от расколото замка, который лежал рядом с открытым и ближайшим от двери пустым коробом, в котором хранились большие куски. Пропали две пары ног и два туловища с целыми головами и руками – эти были куски двух служителей, которые стали последними в рашпильной работе Иллиона.

– Вот же ж су… ну Гус… я тебя собственными руками придушу.

Иллион готов был поставить собственную жизнь на то, что идея кражи принадлежала Густаву, и он отказывался верить в то, что у Дави внезапно и неведомо куда упорхнуло присущее ему благоразумие. Служителю показалось особенно странным, почему Дави не запретил Гусу трогать бронзу, хотя он вполне бы мог поверить в то, что хитрый жук ловко обманул сразу всех. Но это уже было для Иллиона неважно, потому что он принял твёрдое решение касательно судьбы сбежавших воров. Если бы предатели просто сбежали, то Иллион не сомневался в том, что они бы сгинули за пределами Пустоши, либо вернулись ограбленными, за что последовало бы просто изгнание, но кражу смотритель даже в столь трудном положении не мог оставить безнаказанной. По крайней мере так наставлял себя Иллион, но на самом деле он просто не осмеливался признаться себе в том, чего опасался на самом деле. Суть была далеко не в самой краже, а в том, какую угрозу могли навлечь двое дезертиров на Гиарат и на его теперь единственного служителя.

Обмолвись они хоть словом о том, что в горах Пепельной Пустоши сокрыта умирающая твердыня с набитой бронзой складом и всего одним охранником, то сразу бы нашлись десятки, если не сотни, желающих поживиться сокровищем Гиарата. Иллион не верил, что искателям сокровищ удастся преодолеть пещерный лабиринт, но он не исключал того, что привести их через него мог сам Гус, или того хуже, взять вместе с сообщниками в заложники тариканцев и склонить служителя отдать всю имевшуюся в запасах бронзу. Если бы над тариканцами действительно нависла угроза смерти, то Иллион не задумываясь бы отдал захватчикам сокровище Гиарата, чтобы только спасти жителей Тарика, которых он считал семьей – сокровищем куда ценнейшим, чем вся бронза Делилана.

Иллион прикинул, если эти два «олуха» поехали в Туррес, то им точно нужно было распродать бронзу именно в деревне, иначе риски ограбления разбойниками или конфискации подозрительного груза стражниками повышался бы с каждым преодолённым метром. Служитель больше склонялся к тому, что их скорее всего пришибут, потому что они ничем не отличались от пустынных дикарей, но Гус всё-таки был башковитым, поэтому вполне возможно, что он подкупил бы кого надо и обошёлся малыми жертвами. Но это было лишь одно из предположений Иллиона, потому что он знал, Туррес – не лучшее место для сбыта неведомо-откуда взявшегося сырья, там с торговлей дела обстояли строго, но всё же, никто не мешал Густаву распилить бронзу на крохотные кусочки и маленькими партиями втихушку сбыть сплав ремесленникам, купцам или ростовщикам. В любом случае, шансы на успешный побег у Гастава и Дави были, поэтому медлить было нельзя, и если Иллион, как он думал, хотел нагнать их прямо в Турресе, то нужно было выступать как можно скорее, желательно ещё вчера.

Но Иллион не мог прийти в Туррес со стороны пустыни будучи облачённым в привычное тряпьё, иначе с ним никто не захотел было даже словом обмолвится. В Торговой Бухте многие знали его ещё по детству, да и покровительствовал ему Иогастос, который и сам при жизни был на хорошем счету у местных торговцев. Но вот Туррес был совсем другим делом. Иллион никогда там не был, а вот Гус бывал, как и его матушка, которая несомненно оставила сыну в наследство несколько торговых знакомых или знаний, как этими знакомыми обзавестись. Так и получалось, что Иллион намеревался выйти в путь, где Гус мог оказаться своим среди чужих, а он – просто чужим. Всё-таки служители внешне ничем не отличались ни от тариканцев, ни от пустынных дикарей, а таких издревле недолюбливали, и в какой-то мере побаивались, как-никак они были потомками изгнанных преступников. Даже если тариканец попробовал бы (а кто-то и вправду пробовал) сбежать из Пепельной Пустоши и притвориться случайно забредшим и выбравшимся из пустыни бедолагой, то его бы быстро раскусили. Среди тариканцев никто не блистал умом, а их поведение и манеры любому человеку показались бы дикарским. Что уж говорить о том, что каждый из пустынных людей был худой как сук, болезненный вид вкупе со слабыми ножками и ручонками сразу же выдавали ни на что негодного работника. Да и одежда из мешковины тоже не внушила бы доверия даже последнему пьянчуге с окраин Турреса или Торговой бухты. Стражники вовсе любили проверять незнакомцев на умение читать, всё же тот, кто прикидывался путником, часто представлялся человеком непростой работы, а такие всегда умели хотя бы читать, что уж говорить о письме или сложном счёте. Единственный житель Тарика, кто умел читать, писать и считать, был лишь староста Мекхен, которого всему научил Иогастос. Вот только Мекхен никогда не покидал пределы Пепельной Пустоши, он был предан своему народу, так что никто и никогда не ожидал от него побега, да и он тоже на вид был типичнейшим пустынным дикарём, так что шансов на провальный побег у него был чуть меньше, чем у остальных тариканцев. Но то ли дело Иллион, несмотря на худобу, лицо у него было благородное, в какой-то мере он был образован, начитан и обладал поведением свойственным жителям Антала, так что, он вполне мог сойти за достойного и затерявшегося в пустыне Пепельной Пустоши человека. Только одного недоставало его вымышленному образу – одежды поприличней.

– Сундук! – прокричал Иллион с таким выражением на лице, будто его что-то напугало.

Служитель стрелой вылетел со склада и помчался по лестнице на второй этаж, в жилую комнату, которую некогда делил с Густавом и Дави. Жилое крыло было вместительным, только на втором этаже было 25 коек на две широкие комнаты, и рядом с каждой кроватью стояло по прикроватной тумбе и сундуку. Вместимость же верхних этажей оценить было невозможно, каменная лестница, которая вела на третий, четвёртый и пятый этажи давно обрушилась. Служители сумели лишь частично разобрать завал, но восстанавливать лестницу никто не рискнул из-за боязни повреждения стен жилого комплекса и возможно полного обрушения здания.

Оказавшись в комнате, Иллион кинул обеспокоенный взгляд на свой сундук, тот выглядел нетронутым, чего нельзя было сказать о двух других. Воры забрали с собой все пожитки, оставив только один рулон серой мешковины.

– Они бежали впопыхах. Скорее всего только и ждали пока ты уйдёшь в Бухту и боялись, что ты можешь внезапно вернуться, – заметил Вермил. – Им явно нетерпелось уйти отсюда. Илл, стой, посмотри на сундук. Мы его так не ставили.

Иллион обернулся к своей кровати и на мгновение замер, сундук всё-таки кто-то немного сдвинул с места. Он метнулся к нему и первым делом просунул руку за сундук.

– Гус, если ты посмел, я тебе ноги вырву, скотина недобитая, – прокричал служитель во всю глотку.

Просунув руку в стену Иллион нащупал только камень, чего он так боялся – стенное отделение оказалось пустым. Иллион выдолбил его пять лет назад, через несколько дней после смерти Иогастоса, и хранил там ручной арбалет с тремя стрелами. Это оружие не относилось к реликвиям прошлого Гиарата, его как-то выиграл в карты предшественник Иогастоса, а затем передал его в наследство следующему смотрителю твердыни. Иогастас решил сохранить молодую традицию, поэтому, когда он впервые почувствовал, что здоровье уже начинало подводить, смотритель передал Иллиону титул и полномочия, а затем арбалет, стрелы и приличный костюм, который он заказал специально для преемника у портного в Торговой Бухте. Для Иллиона этот арбалет стал не просто реликвией, а символом возложенной на него ответственности, оттого воровство килограммов бронзы не шло ни в какое сравнение с кражей столь ценного для Иллиона предмета.

– Илл, не поддавайся гневу. Он нам сейчас ничем не поможет.

– Ещё как поможет.

– Чем же?

Иллион оставил вопрос Вермила без ответа, в нём вскипало желание разнести в щепки кровать Густава, сжечь его постельное бельё, выветрить из комнаты весь оставшийся от него запах, уничтожить любое присутствие его духа в общей жилой комнате, но он всё же сдержался и решил выместить оставшуюся злость не на вещах, а заключить её в себе, чтобы в будущем выместить на самом Густаве. Вскоре кипящий внутри Иллиона гнев поостыл, и он спокойно начал собираться в Туррес.

Иллион открыл свой сундук и бегло осмотрел содержимое. Вещей там было немного, собственно сам костюм смотрителя твердыни, а под ним дощечка, прикрывавшая нижнее отделение с другим комплектом одежды.

Подаренный же Иогастосом комплект Иллион аккуратно сложил на своей кровати. Одежда была покрыта тонким слоем пыли, но даже она не могла скрыть значения и красоты этих вещей. Всё целёхонькое, цвета не потускневшие, выглядела эта одежда так, будто её только что вынесли из пыльного склада портного. Рядом с ней служитель поставил чёрные кожаные сапоги, блестящие и вполне себе удобные, это Иллион прознал после первой же примерки. Сама же стопка одежды начиналась с трёх белых элементов: двух портянок и белой как соль рубашки с длинным рукавом, полным набором пуговиц и острым воротником. Под ними были сложены чёрные жилет и брюки из шерсти. Иллион боялся даже помыслить сколько денег ушло на пошив только этих двух предметов комплекта. Под брюками торчали в стороны три кожаных ремня, один на пояс со стальной посеребрённой пряжкой и два ремня с отделениями для склянок, которые крепились одной пряжкой на ноге, а другой к ремню (о таких штанах и ремешках мечтал Густав, и то что он испытал, завидев их на Иллионе трудно описать приличными словами). И весь этот комплект дополняли небольшая кожаная наплечная сумка, и лежащий в ней кожаный кисет на шею с вшитой стальной цепочкой.

Иллион помнил, что у Иогастоса был такой же костюм. Бывший смотритель редко надевал его, но кисет никогда не снимал с шеи, потому что в нём хранился самый дорогой Иогастасу предмет – куриная косточка.

«Я вкуснее курятины в жизни ничего не ел. Вот тут у меня как раз косточка той самой курицы. Эх… я бы все идалы сейчас отдал, за одну лишь куриную ножку».

Так много раз говаривал Иогастас, вспоминая молодые деньки, но лишь единожды захмелев от привезённого из Бухты вина примерно за год до своей смерти, он по воле пьяной головы рассказал, какая печальная история крылась за обычной куриной косточкой.

«Я её очень любил… Ты понимаешь? Мне было так плохо тогда, но она откармливала меня бульоном несколько дней. Понимаешь, Илл? Куриной ноги не пожалела, слышишь? Целую куриную ногу отдала только мне. Знаешь о чём я жалею больше всего в жизни? Что так и не набрался смелости признаться Аннушке… ну… ты понимаешь. В этих… она была хорошая, я-я… Я трус, Илл, не смог признаться и защитить её, когда был ей так нужен. Эта косточка напоминает мне о том, кто я на самом деле и какую цену за это заплатил.»

Иллион тогда и сам изрядно выпил, поэтому не шибко доверял ни памяти, ни пьяному Вермилу, но это туманное воспоминание об Иогастосе заставило его вытащить из закромов памяти другие слова наставника:

«Когда ты найдёшь что-то по-настоящему дорогое, за что будешь готов отгрызть руки любому посмевшему посягнуть на это или о чём ты будешь думать каждый вечер перед сном, храни это по возможности в кисете, под одеждой, чтобы поближе к сердцу. Надеюсь твоё дорогое будет небольшое и не валуном, у-кхух (в последние дни смех Иогастоса часто перерастал в дикий болезненный кашель). Поверь старику, плохие дни когда-нибудь наступят, и тогда та вещь, которую ты сохранишь у сердца даст тебе силы бороться и двигаться дальше. Прошу тебя, Илл, очень прошу, не забудь похоронить кисет вместе со мной, думаю, там, куда я отправлюсь он мне ещё пригодится».

Эти слова Иогастас шёпотом выдавил из себя за несколько дней до смерти, Иллион уже тогда догадывался, что под «дорогим» бывший смотритель подразумевал не реликвии или подаренные арбалеты, а нечто родное собственному сердцу. Только теперь, глядя на комплект одежды смотрителя, Иллион понял, о чём именно говорил Иогастас.

Иллион поднял часть одежды и переложил её к сапогам, а затем достал из сумки кисет, через который была продета цепочка и чёрный шнурок. Положив его перед собой на кровать, Иллион осторожно погрузил руку в старый наплечный мешок и вытащил оттуда кусок тряпки, скрывавший жало Мантикоры. Вот оно – настоящее сокровище Иллиона. Теперь он ясно различал те ценности, которые ему достались по воле службы и те, которые были дороги лично ему. Жало было его куриной косточкой. Теперь Иллион знал, когда настанет время, он без сожалений передаст всё то, что передал ему Иогастос, собственному наследнику, а жало он попросит захоронить вместе с его телом, чтобы отправиться с ним в другое путешествие, где оно ещё могло «пригодиться».

Обёртывающая жало тряпка местами пропиталась зелёной слизью, поэтому Иллион оторвал от штанины ещё один лоскут, переложил жало в него и плотно скрутил. Старый лоскут он цинично швырнул на кровать Гуса, а жало аккуратно поместил в кисет. Стянув шнурок на верхушке, Иллион завязал его в узел, теперь жало было хорошо скрыто в плотной коже. Служитель надавил на кисет в нижней части, где расположился кончик жала, и кожа выстояла, можно было не беспокоится о том, что жало случайно вонзится в тело или того хуже – отравит мантикоровским ядом.

Перекинув цепочку через голову, Иллион вернулся к сундуку и задумался, что же делать с небесным мальчиком? Иллион даже не знал, проснётся ли он когда-нибудь вообще, но всё же не помешало бы заранее подготовить ему приветственный подарок – он помог бы задобрить очнувшегося мальчонку, если тот вдруг от страха или неожиданности воинствующе встретит своего спасителя и тариканцев.

Иллион окунул руки в сундук и достал деревянную дощечку, которая скрывала другой комплект одежды. Лежащий на дне потрёпанный костюмчик и пара коричневых башмаков ненадолго вернули Иллиона в печальное детство. Брюки, рубашку с коротким рукавом, башмаки и накидку с капюшоном ему подарили родители, лица которых уже почти полностью размылись в памяти Иллиона. Костюм он надевал лишь раз, на похороны родителей. В ту же ночь его выставили на улицу и отдали на воспитание неизвестности, а дом вскоре продали на аукционе. Сироте в те времена всё же невероятно свезло, ведь он от природы был не только сильным и ловким ребёнком, но и сообразительным, что не раз спасало его от смерти. В первый же месяц скитаний по бухте ему удалось украсть несколько мешков из-под зерна и состряпать из них удобную для бега и краж одежду. Свой костюм он припрятал далеко за бухтой под грядой камней и одевал его только тогда, когда в бухту прибывали высокопоставленные и богатые гости, у которых точно было чем поживиться. Впрочем, продолжалось это недолго, ведь через несколько месяцев сирота уже не влез в приличный наряд.

Горькое воспоминание побудило Иллиона приложить руку к кисету с жалом и с радостью подумать о человеке, которого он бы без сомнений признал названым отцом. Иллион был безмерно благодарен Иогастосу за помощь во спасении из сиротского болота, потому что выросший мальчик был уверен, иначе жизнь уже давно бы оборвалась.

Иллион невольно связал это воспоминание с небесным мальчиком. Он пока не знал, как ему вообще стоило относится к свалившемуся на плечи ребёнку, но Иллиону в глубине души по-человечески хотелось помочь ему. Возможно прямо сейчас где-то двое заливающихся слезами родителя сбивались с ног в поисках сына, если они вообще были живы, однако Иллиону это было без разницы. Он с самого начала знал, чем всё кончится, если конечно мальчик очнётся и окажется обычным человеческим ребёнком, а если нет…

Не будь слеп в наивности:

Не все существа – чудовища,

Не все двуногие – человечны,

Иллион выкинул из головы мысли о возможном будущем небесного мальчика и продолжил собираться. Он достал из своего мешка две бутылки, пустую и наполненную дождевой водой, а в новую сумку уложил детскую одежду, прикинув по памяти, что небесному мальчику она скорее всего окажется мала. Но даже если так, то дело было поправимое, ведь женщины Тарика не понаслышке знали, что такое подшив или расшив одежды. Собранную сумку Иллион сунул в мешок вместе с двумя бутылками, и положил его рядом с сундуком.

Осталось сделать последнее дело. Иллион прошёл к дальней двери жилой комнаты и вошёл в умывальню. Там стояла бочка, наполовину наполненная водой, а рядом с ней на скамье лежали два черпака. Служитель скинул с себя одежду и начал тщательно мыться. Вода была тёплая и пахучая, но даже с такой он всё больше чувствовал себя чистым. Вода с шумом стекала в сливную трубу, которая выходила наружу и пряталась под землю, а сам же Иллион, уже под звук капающей в сток воды, побрился старым лезвием и вытерся облезлым полотенцем.

Старые вещи он кинул в таз для стирки, надел запасные дырявые трусы и вышел в обратно в жилую комнату. Иллион думал, что ему не мешало бы подстричься, но своим рукам он в таком деле не доверял, поэтому решил пока оставить на голове всё как есть. За несколько минут он облачился в новую одежду и перекинул через голову верёвку кожаного мешка. Перед тем же как уйти, Иллион ещё раз взглянул на пропитанный зелёной жижей кусок штанины на кровати Густава. Ему казалось, что сейчас он видел символическую суть Густава – яд в человеческом обличии.

Служитель спустился на первый этаж и зашёл на склад бронзы. Судьбу кусков, что были в сумке Иллион определил ещё перед походом в Бухту, поэтому он посчитал нужным взять с собой ещё бронзы. Иллион набрал мелких осколков на пару килограмм, много, как он считал, но кто знал, что с ним могло приключиться и кому вдруг придётся заплатить.

Когда Иллион проходил через церемониальный зал он почувствовал нечто странное, будто прямо сейчас за ним кто-то наблюдал, но служитель списал всё на игру фантазии из-за мелькнувшего в одном из зеркал собственного отражения, которое на долю секунды показалось ему очень похожим на Иогастоса. Странное чувство не отпускало Иллиона и он расценил это как некое проявление сверхъявственного, будто за ним наблюдал обитающий в Гиарате дух Иогастоса. От такой мимолётной иллюзии Иллион повернулся к семи статуям служителей-предков и к своей печали в лишний раз осознал, что в них и вправду мог поселиться дух названного отца. Иллион сильно скучал по нему и по его мудрым советам, поэтому охотно принял мысль, что возможно Иогастос в самом деле взирал на него через глаза статуй-предков.

– Где бы ты ни был, надеюсь твой дух будет сопровождать меня.

Иллион развернулся и вошёл во тьму коридора, затем осторожно протиснулся между центральных дверей и повернулся к ним. Служитель смёл с земли пепельный песок и проверил верёвки, которые проходили под дверьми и крепили на их внутренней стороне на случай если двери случайно захлопнуться от сильного ветра. Верёвки оказались прочны, Иллион вернул их на землю и вновь скрыл песком, затем, уперевшись плечом в приоткрытую дверь ему пришлось приложить недюжинную силу, чтобы заставить её сдвинуться с места. Как только дверь поддалась, служитель надавил на неё изо всех сил, и та, разразившись противным скрипом с шумом захлопнулась. Смотритель твердыни сделал это на всякий случай, на его взгляд уж слишком много странного стало происходить в Пепельной Пустоши, поэтому любое проявление осторожности уж точно бы не повредило.

– Сколько их уже не закрывали? – спросил Вермил.

– Кого?

– Центральные двери, ты хоть раз слышал или видел, чтобы их кто-то просто взял и закрыл?

– Нет. Видимо это ещё одно последствие бури.

Иллион даже не догадывался насколько точно он выразился, потому что умопомрачительные (и не очень) последствия бури распространились на все известные земли и воды Делилана. О некоторых из произошедших фантастических случаев служителю ещё предстоит узнать в грядущем путешествии, которое, впрочем, уже началось с явления, которое Иллион списал на дух Иогастоса.

В церемониальном зале за ним действительно наблюдали несколько пар глаз.

Глава 5

На пути обратно обе ночи выдались для Иллиона неузнаваемо холодными, благо новая одежда сослужила верную службу и не дала ему замёрзнуть. Позавтракав последним куском катагурятины и несколькими глотками холодной воды, путник вернул бутылку в мешок и прихватил с собой несколько кусков кремния и ещё одно кресало, на всякий случай.

Когда путник вышел из темноты лабиринта солнце уже во всю властвовало над Пепельной Пустошью, накинув на неё душное покрывало. Иллион был совсем не удивлён возвращению жары, но в ней определённо что-то изменилось – она стала мягче. Но эта перемена стала лишь началом удивительных даров сегодняшнего дня, потому что служитель встретил широкую поляну торчавших из земли зелёных зубьев травы. На фоне серой земли они выглядели неестественно красиво, Иллион не сразу сообразил, что он вот уже несколько минут стоит на месте и всматривается в пока ещё живое воплощение настоящего чуда. Служитель не тешил себя иллюзиями, росткам осталось гостить в пустыне от силы пару недель, а после они погибнут и станут бессмысленным для местной земли удобрением, и тогда всё вернётся на мертвенные круги своя.

Эта мысль нашла подтверждение через несколько шагов, когда Иллион заметил, что поляна резко сменялась испещрённой рытвинами серой землёй, где некоторые травинки были либо поникшими, либо уже мертвенно-сухими. Гиблая трава напомнила Иллиону о небесном мальчике, который, как и трава сейчас балансировал на грани жизни и смерти. Иллион надеялся, что малец очнётся и расскажет все подробности небесного происшествия, но не исключал, что участие в таком погодном катаклизме могло дать лишь мимолётную надежду на спасение. В отличии от Мантикоры мальчик выжил, но в отличии от пока ещё живой травы, он мог в любой момент начать увядать и скончаться прямо во сне.

Иллион отбросил эти мысли и вернулся к размышлениям о планировании путешествия. Если мальчик жив, но ещё не проснулся, то ему придётся оставить его в Тарике, если же он пробудился, то всё зависело от состояния его тела и мыслей, но если же он очнётся в полном здравии, то Иллион заберёт его с собой. Но мальчик был лишь частью образовавшихся забот, ведь припасы в Гиарате и Тарике заканчивались, ибо все надеялись, что Иллион вернётся обратно с продовольствием, и теперь кому-то нужно было отправиться в Торговую Бухту. Иллион не мог доверить такое ответственное поручение, и особенно куски бронзы, никому кроме Мекхена и его жены, поэтому он хотел попросить пастуха отправиться за припасами, а его благоверную присмотреть за ребёнком. Он знал, что Мекхен сможет преодолеть путь в несколько дней до Бухты и разыскать там всех нужных скупщиков и купцов, единственное, что осложняло поход для Мекхена – это отсутствие лошади с кибиткой, которые помогли бы пастуху сохранить нужные для вылазки силы. От мыслей о бедном старичке Вирке Иллиону вновь захотелось свернуть Гусу шею.

Иллион начал прикидывать, во сколько могла встать покупка подходящей для пустыни лошади, кибитки и полугодового запаса сена, потому что Мекхену, как незнакомцу, было бы трудней сторговаться в цене. Всё-таки он не был Иллионом, в некотором роде своим человеком в Торговой Бухте.

– Кибитка… или лучше повозку поменьше? А как же сено? Нет, всё-таки кибитка, это выйдет, – не успел договорить Иллион, как услышал доносящийся со стороны Тарика неразборчивые крики.

– Эй, ты кто? – То кричал Руди.

– Это я, Илл.

– Илл! Илл, – закричал сорвавшийся с места и побежавший к служителю Руди.

– Что случилось?

– Быстрее к… ух… быстрее к Меку. Там… там, эээ, твой мальчуган очнулся.

Только заслышав весть о пробуждении небесного мальчика, Иллион так прибавил ходу, что пронёсся мимо запыхавшегося Руди быстрее привычного для Пустоши сухого ветра.

– Эй… а меня подождать? Ну да, ну да, пошёл я…

Иллион уже не слышал слов тариканца, теперь его слух заняли бой собственного сердца и отзвуки тяжёлого дыхания. Служителя разрывало любопытство, ему натерпелось поскорее увидеть ребёнка, чтобы забросать его вопросами и получить на них подробные ответы.

– Хоть бы на нашем, хоть бы ты говорил на нашем.

Иллиона обуял целый ворох страхов. Он почему-то был уверен, что с телом мальчика всё в порядке, но вот если ребёнок не говорил на общем диалекте, то это подкинуло бы уйму проблем. Тогда пришлось бы искать кого-то вроде языковеда, а где такие обитают, Иллион не имел понятия. Можно было бы конечно привести мальчика в Гиарат и обложить его книгами на разных языках, вдруг он встретил бы какие-нибудь знакомые слова, но на это ушло бы не мало времени, а Густав и Дави за это время смогли бы либо разложиться где-нибудь в канаве, либо каким-то чудом распродать бронзу и улизнуть неведомо куда.