Гиарат

Положив мальчика на Землю, Иллион первым делом протёр глаза и откашлялся, а затем проверил дыхание и пульс мальчишки. Он определённо был жив. На вид у ребёнка не было ярко-выраженной деформации конечностей, грудная клетка вздымалась равномерно, без какой-то хрипотцы, доносящийся изо рта. Это показалось Иллиону невообразимым везением; мало того, что небесный гость выглядел целёхоньким, так он ещё, по всей видимости, упал в воду спиной, а когда соль вытолкнула его на поверхность, то он не успел наглотаться солёной воды. В целом Илл понимал, почему так произошло, мальчишку спасло непонятное фиолетовое облако, которое приняло на себя основной удар о плотную гладь воды. Но почему такое же облако не подхватило погибшего зверя, служитель не понимал, да и размышлять над этим у него не было времени, ведь расслабляться было ещё рано, это Иллион знал наверняка.

Спасатель метнулся за пожитками и первым делом достал из сумки бутыль, откупорил её и осторожно залил немного воды ребёнку в рот. Иллион просунул туда же палец и стёр возможную солёную корку. Он снова залил в рот мальчика воды, чуть приподнял его вбок и стукнул прямо между лопаток. Ребёнок закашлялся, изо рта вытекла вся вода с белыми минералами соли. Илла это обрадовало, он всё сделал как надо, прямо по трактату о первой помощи. Он вновь залил в рот мальчика воды, и тот, пусть и кряхтя, но выпил её. Это, по мнению Иллиона, был лучший исход событий, хоть ребёнок и продолжал пребывать без сознания.

Илл достал из мешка тряпку, которой он натирал голову Вермила, обильно смочил её водой, а затем протёр ею тело небесного гостя. Затем он надел на мальчика свою рубаху безрукавку, пришлось конечно повозиться, потому как малец хоть и был худой, но голода он точно в последнее время не знавал. Другое отличие от обитателей Пустоши заключалось в коже, у небесного человечка она была бледная, будто на неё давно не падало ни единого луча солнца, и если на ней не останется следов от соленых ожогов, то жгучее солнце Пустоши определённо выжжет на такой коже клеймо.

Иллион ещё раз смочил тряпку и протёр от солёного налёта уже свои тело и лицо, а затем выжал её и вернул обратно в мешок, после чего надел головную рубаху с целыми рукавами. Илл нехотя выпил немного воды, потому что представлял насколько трудным теперь будет его путь, после закупорил бутылку и вернул в мешок, не позабыв ещё раз пересчитать её содержимое. Всё оказалось на месте, поэтому служитель сразу же перекинул верёвку мешка через плечо, взял мальчика за руки, приподнял его, а затем выставил ногу в упор коленям мальчика и ловким движением оторвал его от земли и закинул себе на плечо.

– Думаешь о том же о чём и я? А, Вермил?

– Откуда он взялся?

– Да… но я не про это.

– Значит зверь.

– Значит зверь, – заключил Илл.

Тяжело вздохнув Иллион принял решение – торговая вылазка откладывается, ведь грянули серьёзные перемены. Осталось лишь вернуться в Тарик, а оттуда в Гиарат, ведь только там он сможет спокойно выходить мальчика и узнать, откуда он «свалился», а главное – зачем?

Глава 2

Одиноко катившаяся по серой земле груженая кибитка с одной сухощавой лошадью в упряжке двигалась в сторону Турриса – крайней южной деревни земель Авлавейма. Широкоплечий гигант, каким казался кучер даже несмотря на исхудалость, гневно вглядывался в такого же измученного голодом спутника. Разгоряченный спор двух братьев по службе, но никак не по взглядам на жизнь, был громким, полным недовольства и раздражения. Напряжение в словесной рубке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину и не подпрыгнула. Груз из железной мелочи и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, и большая его часть нахлынула на борт, наклонив кибитку в сторону. Кучеру пришлось поумерить разговорный пыл и крепко схватить вожжи. Он потянул их к левому плечу, чтобы выровнять ход лошади, а затем скомандовал лёгким натяжением вправо, не дав повозке накрениться и потерять колесо.

– Етить твою, чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, – раздраженно выкрикнул кучер. Натянув вожжи на себя, он застопорил старичка Вирку, чтобы дать ему отдохнуть и успокоиться после неожиданного для всех испуга.

– Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай. Гус, я ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу, на кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мяса мог и сам приготовить, я видел, у тебя был ещё целый кусок.

– Мясо было, говоришь… Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь Дави, мне нужно было попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в этом своём Тарике, а Мекхен… Да хрен с этим пастушком, пусть рассказывает. Когда этот двухголовый вернётся мы будем уже далеко.

– Гус, мне кажется мы поступаем неправильно. Ладно ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллиом? Получается… мы теперь воры, а… – хотел продолжить Дави, но был тут же перебит.

– А я ещё раз повторяю, мы не воры. Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой… «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате больше двадцати пяти лет и не жрал ничего акромя помоев и не видел ничего акромя бессмысленной работы и хрен знает на какой ляд мне нужной учёбы. Я заслужил всё то, что этими же руками положил в кибитку, потому что если бы не я, то всего этого уже давно бы не было. Какой же я вор, если беру то, что сохранилось благодаря мне и моим впустую растраченным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты конечно славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время что-то с башкой. Ты же сам со мной всегда соглашался, или ты уже забыл почему решился уйти вместе со мной, а?

– Я согласился «просто уйти», ты не говорил, что ещё целую повозку нагрузишь, – виновато ответил Дави.

– Ну так, ты уже два дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Ты же понимаешь, что мне на твою совесть насрать? Не ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе. Согласен? – ехидно спросил Гус. – Молчишь? Я так и думал.

– Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?

– Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и на деньги, которых у меня конечно отродясь не было, но теперь, – кучер звучно постучал по борту кибитки, – скоро они у меня будут… точнее у нас, бра-тец, – иронично закончил Густав. – Давай уже кляча, быстрей!

– Оставь Вирку в покое, он итак уже еле копытами двигает. Он так много для нас сделал и даже его тебе не жалко?

– С чего бы это? Это же просто старая лошадь.

– Ты разве не видел, что Илл ему могилу вырыл и даже камень выточил? Он нам Вирку не простит.

– Слушай, жалостливый ты мой, давай так, ты затыкаешься, а я тебе обещаю, что как только мы приедем в Туррес, я продам его какому-нибудь селянину. Договорились?

– Кому нужен конь, который вот-вот умрёт от старости?

– Это уже моя забота. Ну так что, договорились?

– Делай что хочешь, но если с Виркой что случится, то это будет на твоей совести.

Наступило затяжное молчание, заставившее Густава снова начать нервничать. В нём уже не в первый раз проснулось подозрение, которое он испытал ещё позавчера в Тарике. Гус нутром чуял, рано или поздно Дави узнает, что спрятано под мелочевкой, которой набита повозка, и ему это определённо не понравится. Поэтому Гус стал приглядывать за спутником и настороженность оказалась оправданной. Дави ни с того ни с сего принялся притворно оглядываться, якобы осматривая что-то в однообразной пустынной округе, и Гус думал, что так спутник пытается невзначай разглядеть весь груз. Густав понимал, что его побратим, узнай он правду, не пойдет напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи, но он не знал, на что был способен тот зачаток патриота, который всё-таки сидел в теле этого двадцатилетнего сопляка. Оттого обеспокоенный подозрениями здоровяк решил любым способом отвлекать соседа, дабы сохранить свою воровскую тайну, по крайней мере до прибытия в Туррис.

– Дави?

Худощавый сосед, как показалось Густаву, напрягся и сел ровно, устремив взгляд прямо на дорогу.

– Что?

Гусу такое поведение не нравилось. Дави так неестественно отозвался, даже не повернул к нему головы, а в его движениях прослеживалась скованность, какая бывает у плохих артистов. Что-то определённо тревожило Дави, а это в свою очередь нервировало Густава. Кучер подумал, что возможно сухощавый решил во чтобы-то ни стало вернуть груз в Гиарат, но этого Густав допустить никак не мог, ибо сокровище на дне повозки – это единственный путь в безбедное и достойное будущее, за которое стоило даже убить. Именно поэтому Гус твёрдо решил, что если Дави решит предать его, то он без сожаления придушит побратима и оставит его тело гнить прямо на месте предательства.

– Ты есть хочешь? У меня тут ещё пол вырезки лежит, – спокойно спросил Густав, стараясь подмечать другие странности в поведении Дави.

– А? Нет-нет, я до вечера потерплю, спасибо!

Гус заметил, что Дейв похоже расслабился, но не было ли это его «отвлекающим манёвром»? С каждым километром дороги Гусу становилось все труднее доверять Дави, и это не сулило обоим ничего хорошего.

– Тогда я поем. Твою… – не закончив фразу, здоровяк смачно шлёпнул себя по шее. – Долбаные кровососы. Ну что-ж, пора доставать мазь.

– Ну нет, – недовольно отреагировал Дави, – мазь же от ожогов, сейчас-то она зачем? Я и так еле терплю запашок от твоей вырезки, так ты ещё хочешь, чтобы меня и вправду вывернуло?

«Отлично», – мысленно провозгласил Гус. Ему ненароком удалось надолго отвлечь Дави от попыток разгадать тайну одинокой повозки, по крайней мере так ему казалось.

– Пф… а ты думаешь почему она так смердит? Это всё потому что сделано по моему уникальному рецепту.

– Ты же говорил, что по рецепту твоей матушки.

– Да, но я улучшил состав. Теперь это непростая мазь, да при всём желании этим сокровищем можно заменить известь. Могу тебе хатку прямо вот здесь сварганить, хочешь?

– Обойдусь, в выгребной яме я уже пожил.

– А, да… помню-помню. Что ты там разбил?

– Ты там вроде есть хотел?

– Да, хотел, погоди. Твою-ж… мази немного осталось. Тебе повезло бра-тец, оставлю её лучше на потом. Ну раз так, значит настала пора трапезничать, – с растянувшейся лыбой выкрикнул кучер.

Гус, не сводя взгляда с дороги, просунул руку за седушку. Нащупав мокрый от жира сверток, он краем глаза уловил, как Дави потянулся к вожжам. Густав тут же отдернул руку и вновь гневно уставился на спутника.

– Ты чего это удумал? – Кучер напрягся, он был готов убить спутника прямо сейчас.

– В смысле задумал? Я веду, ты ешь. Что не так? – удивлённо спросил Дави.

«Действительно, что не так? Мы всегда так делали,» – подумал Густав, но даже эта мысль не вернула уже окончательно исчерпанного доверия к Дави. С каждым оборотом колеса кибитки паранойя Гуса только набирала обороты и обратно такое колесо было уже никак не покатить.

– В этот раз я сам поведу, мне не трудно, – ответил Густав, сохраняя спокойствие.

– Как скажешь.

Гус достал пропитанный жиром свёрток и положил его на колени, а затем почувствовал нестерпимый зуд и смачно шлёпнул себя по шее.

– Да как вы меня достали, выродки сосущие. – Густав остервенело зачесался и воинствующе продолжил. – Я вас скоро с супом жрать буду.

– Что-то их тут много, – ответил Дави, которого, к удивлению Гуса, укусы не сильно беспокоили.

– Значит первая лесополоса близко. Смотри туда, прямо за тем пригорком будет высокий холм, а там мы сразу пересечём границу и скоро увидим первые деревья. Вон уже комарья сколько налетело, эта твари же все из леса прут.

– Ну ты прям знаток комаров, холмов и лесополос.

– Ты рот-то прикрой, а то комар залетит. И да, я в отличии от некоторых бывал здесь, а ты бы лучше приготовился, а не то шею свернёшь от удивления. Эх, Дави-Дави, ты даже не представляешь в каких красивых местах могут жить люди, так что, внимай моим рассказам повнимательней, а не то забредёшь куда-нибудь разглядеть чего покрасивше и поминай как звали, а искать тебя я не буду. Ты-ж не забывай, мне не насрать только на себя, бра-тец, – иронично закончил Густав, разворачивая свёрток с вырезкой.

Резкий прогорклый запах, который сдерживал свёрток, мигом охватил воздух и залетел прямо в носы двух путешественников. Гус украдкой глянул на скривившееся от вони лицо Дави и усмехнулся, открывшийся вид доставил ему непередаваемое удовольствие.

– Всегда поражался, как ты можешь хотеть это есть? Я уже столько лет пихаю в себя эту катагурятину и то привыкнуть не могу.

– Как и всегда, дружище, с удовольствием. «Как и всегда» – раздосадовано повторил кучер уже в мыслях.

Густав обмотал вожжами руку и начал есть. Он взял мозолистыми пальцами кусок зажаренной катагурятины и отправил его в рот. В этот раз мясо оказалось сильно горьким, но даже этот почти несъедобный маленький кусочек на раз-два сметал чувство голода со своего пищеварительного пути. За перекусами Гус частенько вспоминал о некогда своей тариканской хибарке, в которой сейчас жили другие тариканцы, и о матушке, которая давным-давно баловала его жареной или тушёной катагурятиной приправленной местной или привезенными из Турриса специями или травами. Кориандр, паприка, куркума, флета, тимьян, перец, тмин, розмарин и долгое множество других пряностей. Густав до сих пор смаковал в памяти их вкус, по крайней мере тех, которые пробовал чаще других. Для него это были не просто «заменители горечи», а изумительные деликатесные мелочи, с которыми жир и мясо катаругов становились иногда не просто сносными, а даже вкусными. Но все эти «вкусные» воспоминания, как и некоторые другие события из его детства уже давненько начали казаться иллюзиями, в которые продолжал верить живущий где-то глубоко внутри него несчастный мальчуган, каким был Густав уже в прошлой жизни.

Гус был коренным жителем Пепельной Пустоши, как его предки и сослуживец Дави, и насколько бы сильно он ненавидел это место, пустыня была, есть и будет его малой родиной, где он прожил с матерью несколько поистине счастливых лет. Как бы Густав не открещивался от своих корней, он вместе с Дави были частью главенствующего в Пустоши народа тариканцев – людской общины, чьи предки – которые отчасти в правду были ссыльными преступниками или предателями – почти три века назад основали крохотное поселение Тарик в полукилометре от центрального западного подножия Ардегантов, куда изредка, где-то раз в тридцатилетие, заглядывали только самые рьяные искатели приключений, художники или путешественники.

К разочарованию тех странников, в бедной деревушке можно было поживиться лишь видом прискорбного существования, жалобами местного люда на тяжёлую жизнь и поведанными историями – единственным духовным богатством тариканцев. Коренные жители пустыни даже не подозревали насколько их предания обогатили фольклор Антала и очень далёких земель. Некоторые рассказы путники охотно уносили из Тарика на большую землю, и нередко вместе с нестерпимым чувством голода и волдырями на обожжённой коже. Среди самых разных небылиц тариканцев путешественников больше всего увлекало сказание о сгинувших в горах нелюдях, давным-давно населявших эти «когда-то пышущие жизнью плодородные земли». История гласила, что с началом Второй Межматериковой войны (она закончилась триста семьдесят лет назад) – когда кровь проливали даже за кусок бесполезной каменистой равнины – нелюди решили покинуть этот утопленный в крови край и перебраться вглубь Ардегантов, наслав в проклятье захватчикам вечную засуху. Согласно сказанию в тот день солнце направило жгучее око на горы и равнину, и до сих пор ни разу не отводило взгляда. В первые сутки истлели деревья и трава, на вторую неделю пересохли все источники воды, а через год – земля потрескалась, покрылась тонким слоем пепельного песка и окончательно умерла. Так со слов тариканцев появилась «никому, кроме нас не нужная» Пепельная Пустошь.

Но не все уходившие из Тарика, а только выбиравшиеся из пустыни путешественники – таких везунчиков было около десяти – смогли перекроить это сказание на свой лад и разнести по родным землям. На севере материка оно прижилось как страшная детская сказка, на юге обратилось в легенду о живущих в южных горах могущественных существах. В одних местах обитателей гор знавали, как Чёрных Всадников, забиравших у непослушных детей родителей, а в других, как Горных Бестий, насылавших на материк болезни и неурожай. На северо-западных заснеженных островах вовсе уверовали, что когда-то Пепельную Пустошь населяли пустынные Гули, которые после десятков нестерпимо жарких лет перебрались в горы, где и вымерли среди острых клыков природы. Эти сказки прочно вгрызлись в память многих людей и по сей день гуляют они по тысячам домов, от родителей к детям, от бабушек и дедушек к внукам, от сказителей, поэтов и певцов, к слушателям и читателям, но одного не подозревали свой век сейчас живущие – в этих вымыслах всегда обитала частичка правды. Связана она оказалась с теми, кто не были ни гулями и ни бестиями, а обычными людьми с непростыми судьбами, которые звали себя служителями твердыни Гиарат.

Сам же Гус ещё в детстве вдоволь наслушался сказок о вымерших нелюдях, но больше ему нравились рассказы о прошлом Тарика. На самом деле мало кто из коренных тариканцев до конца понимал в каком месте жил, потому что среди рассказов стариков Гус находил много расхождений, поэтому каждый тариканец был волен решать сам для себя, что из сказок о Тарике было правдой, а что вымыслом.

Однако, Густав имел для себя вполне конкретное понимание в причинах появления Тарика и всё это благодаря манускриптам из гиаратовской библиотеки от живших в разное время авторов, которые, как заключил Густав, определённо жили в поселении, либо часто в нём бывали, а кто-то из них вовсе мог оказаться служителем Твердыни.

Сопоставив хронологию описанных событий Густав мог бы и сам начать рассказывать тариканцам новую историю их дома, и была бы она такой. Многие века назад, когда Пепельная Пустошь, как и сегодня, продолжала быть одним из самых негостеприимных мест материка, государи во время и после Второй Межматериковой войны на одном из советов порешили спроваживать самых отъявленных преступников и беспринципных предателей в пустыню, чтобы там они погибали от жары, жажды и голода. Это решение коснулось только людей, потому что провинившихся перед законом нелюдей продолжили ссылать на каторги в независимости от тяжести преступлений. Поначалу такие гонения быстро давали плоды, изгнанники погибали в первые же недели борьбы за жизнь под раскалёнными лучами солнца, но со временем политика показала своё истинное лицо, среди человеческой нечисти иной раз в ссылку попадали достойные люди. У кого-то забрали власть, кого-то подставили, а кого-то отправили на погибель ради пресловутой забавы. Так вышло, что со временем люди научились выживать в тяжёлых условиях и начали собираться в коммуны. Одну из таких возглавил ветеран Второй Межматериковой по имени Тарик. Именно ему удалось сплотить добропорядочных и ложно-обвинённых в большую группу единомышленников, но куда важнее то, что этот опытный воин заручился поддержкой горных обитателей, служителей Гиарата, которые и сами были не в восторге от снующих по округе жестоких дикарей. Служители заключили союз с коммуной Тарика и вместе разбили основные костяки одичалых банд Пепельной Пустоши. Со временем обитатели гор помогли отстроить общине поселение, кое и прозвали Тарик. Рядом с ним расположили небольшое кладбище, в центре которого лежал большой валун, и, если верить некоторым манускриптам, именно под ним покоился Тарик, доблестный воин и защитник угнетённых. Тариканцы до сих пор с уважением относились к тому валуну, на котором давным-давно выбили название поселения, и когда жители деревушки навещали мёртвых предков, они всегда прикасались к камню в знак благодарности основателю общины. После смерти Тарика служители в знак уважения принесли из своего горного дома бронзовую свинью в полную величину. Она стала данью уважения Тарику, потому что в его родных краях это животное служило символом изобилия, процветания и счастья. Другим же даром служителей стал дубовый рог, который хранил в себе память о защитнике угнетённых, и который тариканцы могли бы, и как показала история, использовали для того, чтобы воззвать к помощи горных жителей.

После смерти первого старосты поселения тариканцы ещё больше сплотились со служителями Гиарата. Первые часто помогали вторым в вылазках за водой и едой, а вторые никогда не отказывали обитателям деревни в защите и делёжке любых привезённых из ближайших земель продовольствий или найденных поклажей. Единственное, что в этом союзе скрывалось одной стороной от другой, и Густав это знал, как никто другой, это путь к Гиарату. Тариканцы и сейчас не ведали где обитали служители, как выглядел их дом, почему они всегда уходили в раскалённые горы и что вообще они там делали.

Густав понимал, что тариканцам ничего бы не дало знание о Гиарате, но если бы они захотели её увидеть собственными глазами, то поиск твердыни оказался бы делом невыполнимым. Чтобы выйти к Гиарату, необходимо было в течение дня, а то и целых двух, и это при том, что путник знал дорогу, пробираться через извилистые лабиринты горных пещер, вырезанных мастерами своего дела. Густав знал, что этими мастерами были не люди, а Эваримы, которые возможно всем своим естеством отличались от человечества. В тех пещерах за столетия сгинуло сотни преступников и несколько тариканцев, которым не терпелось узнать тайну горных жителей. Гус мог бы насчитать с десяток смертельных поворотов лабиринта, потому что в те времена, когда он желал побыть наедине с самим собой, он принимался изучать эти пещеры, и не раз ему доводилось находить древние, и в паре случаев свежие останки жертв лабиринта и любопытства.

Несмотря на это союз тариканцев и служителей со временем перерос в искреннюю дружбу. Был даже случай, когда служитель взял в жёны тариканку и увёл её в Гиарат, вот только что из этого вышло, Гусу узнать не удалось. С тех пор в Тарике начали постоянно нести сторожевой пост один или два служителя (Гиарат в те времена населяли около тридцати человек), но, когда самих горных жителей осталось меньше десяти, дозоры прекратились. Это не было связано с нехваткой людей, а по большей части с почти полным прекращением набегов горных дикарей – они объявлялись не чаще раза в несколько месяцев. Но нельзя было сказать, что жизнь в пустыне от этого стала лучше, она всё ещё оставалась неимоверно тяжела, и лёгкое облегчение пришло после события, прозванного «Катаруговым переворотом».

Где-то с полторы сотни лет назад, кто-то из служителей привёз из торговой бухты обитателей другой, не столь жаркой, забугорной пустыни смышлёных катаругов – настоящее живое сокровище для тариканцев. Благодаря книгам, кои теперь покоились под огромными обломками обрушившегося корпуса гиаратовской библиотеки, Густав узнал, что их вывели путём скрещивания курдючных овец с различными обитателями песочных и снежных пустынь. Экспериментальная селекция произвела на свет необычных зверят, которых нарекли катаругами. Их шерсть на первый взгляд мало чем напоминала овечью, но на самом деле была в разы грубее и росла медленнее, и немаловажным оказалось то, что в ней не приживались паразиты, что-то их в таком доме порядком не устраивало. Также у нового вида в следствии мутагенных процессов появилась ещё одна пара лап, а жир сошёл с курдюка и стал нарастать в независимости от пола по всей длине и ширине брюха, что позволило им сохранять в туловище больше воды и обходиться без водопоя до десяти месяцев. Морды катаругов оказались совершенно непохожи на те, что были у основоположников их вида, вместо вытянутых особенностей они заимели приплюснутые рыла, но вот уши стали отрастать настолько длинными, что их кончики почти касались земли. Они были признанными непривередливыми травоядными и к удаче тариканцев кусты варты катаругам особенно полюбились. В уходе они были неприхотливы, отчего стали высоко ценится у бронников и кожевников, потому что при малых вложениях ремесленники получали прочную шкуру, подходящую не только для военного дела, но и для шитья одежды, что также улучшило быт тариканцев и служителей Гиарата.

Катаруги воистину получились необычными и полезными созданиям, но, как это часто бывает в селекции, не без недостатков. Их мясо считалось съедобным, но его предпочитали не есть. Тому виной ядовитое молоко, которым самки вскармливали детёнышей, и которое убивало любого, кто рискнул бы выпить кружечку. Благодаря этому материнскому молоку, мясо и жир катаругов приобретал отталкивающий коричневый цвет и горький вкус, но жителям Пепельной Пустоши оно вынуждено пришлось по вкусу, ведь если бы не катаруги, возможно все тариканцы уже давно бы вымерли от голода. На этом минусы катаругов не заканчивались, потому что они стали причиной новых набегов одичавших обитателей Пустоши. Пустынные безумцы норовили любой ценой выкрасть себе хотя бы одного катаруга, и ради этого они были готовы вырезать всех тариканцев. К счастью, и эти набеги вскоре почти сошли на нет.