Дитя двух лун

Мужики уже вовсю работали. Кот, важный и невозмутимый, чинновосседал на ступеньке и неторопливо ел сметану из изящного блюдца. Рядом Лилу стаким же достоинством уплетала... малиновое варенье с другого, не менеекрасивого.

— Вот это да! — не удержалась я от восклицания, с интересомразглядывая своих неожиданно вычесанных и явно довольных питомцев. — Где вы этовзяли?

— Я им принесла. Не ругайся, Хозяйка, — раздался тонкийголосок. Из-за угла вышла девочка лет пяти, с волосами цвета спелой пшеницы.

— Так-так, здравствуй, — протянула я, любопытстворазгоралось во мне все сильнее. — Откуда такая гостья?

Девочка, слегка теребя краешек желтого фартука с нежнойвышивкой по всему полотну, ответила:

— Бабушка прислала. Она сказала, ты одна... может, помощь похозяйству нужна? А я все умею: и стирать, и посуду мыть, и кушать готовить итраву полоть и воду носить! — перечислила она свои умения с деловойсерьезностью.

«Мда... Детский труд», — мелькнуло у меня в голове.Эксплуатировать малышей я точно не собиралась.

В этот момент быстрым шагом подошли Михась с СеливаномПотапычем.

— Леюшка, доброго утречка! — почтительно поклонились они вунисон.

— Уважаемые, кланяться не надо, — смущенно отступила я нашаг назад. — А то мне как-то... не по себе. Селиван Потапыч, не в силахсдержать порыв, кинулся ко мне:

— Леюшка! Доченька! — Его могучие руки крепко обхватилименя, подняв в объятиях, будто перышко. Голос дрожал от нахлынувших чувств. —Всю жизнь благодарить буду... За жену, за дитятко... Вереслава вчера всеповедала. Что в Стожъ на Мост ты за ними ходила... Без тебя... без тебя б онине выжили!.. Как мне тебя отблагодарить-то, Леюшка? — Он продолжал держать,словно боялся, что я исчезну, и его вопрошающий взгляд искал ответа в моихглазах.

Я мягко высвободилась из его объятий, коснувшись ладонью егощеки. В глазах его светилась такая искренняя, щемящая благодарность, что ответродился сам собой:

— Ну коль уж «доченькой» назвал... — Улыбнулась я теплом,которого не ждала в этом мире. — То не откажусь от советов. От добрых идельных. Таких, какие бы родному чаду дали. — Взгляд мой скользнул к питомцам,чинно наблюдающим за нами с крыльца. — Одна я здесь... Ветер странствий занес.Вот и вся моя семья нынче. — Легкий жест в их сторону. — И уж точно неоткажусь, коли ругать станете за что... С благодарностью приму науку вашу. — И,встав на цыпочки, я нежно поцеловала Селивана Потапыча в щеку, где блеснуласкуповатая мужская слеза.

Селиван Потапыч внезапно притянул меня к своей могучейгруди, сжав в объятиях, из которых, казалось, не вырваться. Его громовой голоспрокатился по двору, заставив смолкнуть даже шум работы:

— Слушайте все! — прогремел он, и каждый мужик замер,повернув голову. — Отныне Леюшка — мне дочь названая! Кто косо взглянет, словообидное молвит — со мной дело иметь будет! Понятно?!

Мужики, словно по единому велению, согласно закивали, ихлица выражали не просто согласие, а твердое понимание серьезности слов хозяина.Лишь после этого они, переглянувшись, вернулись к своим делам, но атмосфера водворе теперь вибрировала от только что произнесенных слов.

Селиван чуть ослабил объятия, но не отпустил, его взглядстал мягче, вопрошающим:

— Леюшка... Вереслава сказывала... Вчера, на том Мосту... Тыдва имени призывала? Жены моей... и еще кого? — в его голосе слышалось нетерпеливоеожидание.

Я встретила его взгляд, чувствуя, как его широкие ладони всееще лежат на моих плечах:

— Да, Селиван Потапыч. Когда ступила на Мост, поняла: женутвою звать буду по имени, оно мне ведомо было... а вот малышку... Как призватьдитя ненареченное? Сердце подсказало имя — первое, что пришло на ум, едваувидела ее светлый образ.

Стариковатые глаза Селивана Потапыча заблестели влагой. Онснова крепко, но уже бережно прижал меня, и его голос зазвучал глубже, теплее:

— Хорошо, доченька... Ох, как хорошо... — прошептал он, и вэтом шепоте слышалось облегчение вековой тяжести. — Это правильно. Самое что нина есть правильное дело сделала. Ты ей имя дала. Ты... Как же нарекла-тосестренку свою младшую? Как звучит имя, подаренное тобой?

Я отступила на шаг, выпрямилась и произнесла четко, чтобыимя прозвучало ясно во дворе, словно колокольчик:

— Любава.

Селиван Потапыч заметно засуетился, забегая вокруг меня,словно медведь-хозяин у гостя долгожданного.

— Вот, Леюшка! — выпалил он, с трудом сдерживая наплывчувств. — Наши-то женщины... Не стерпели! Гостинцы тебе передали, с поклоном дас благодарностью. Все от чистого сердца, доченька. Не отказывайся! — Его голосдрожал от искренности, а глаза умоляюще смотрели на меня.

Я улыбнулась его суетливости:

— Хорошо. Чуть позже разгляжу. — Мой взгляд стал серьезнее.— А Анфиса... как она?

Лицо Селивана озарилось теплом при упоминании жены, но тутже нахмурилось:

— Да вот... Утром очнулась — ясная. Кашку скушала, чайкудушистого попила... И тут же — за метлу взяться норовит! По дому работать! — Онвозмущенно развел руками, будто отмахиваясь от самой мысли. — Ну уж нет! Я дасыновья — враз ее образумили. «Сиди, говорю, отдыхай! Видомо ли дело? На самыйМост к самой Раваййе чуть в гости не сходила — а теперь ужо по избе скребсти?Не бывать!» — Он фыркнул, явно довольный своей твердостью, но тут же смягчился:— А она, неугомонная... Уж встать пытается, рукоделье какое-то ищет... Все б ейделать да делать!

— Не переживай, — мягко проговорила я, успокаивающепоглаживая его жилистую руку. — Я сейчас перекушу — и сама пойду к Анфисе,погляжу как она себя чувствует. Своими глазами. Уверенным тоном добавила: — Иуж точно скажу, что ей можно, а чего пока нельзя.

Лицо Селивана Потапыча расплылось в облегченной улыбке. Онтяжело вздохнул, будто с плеч гора свалилась:

— Вот и правильно, доченька! Ох, как правильно! — закивал онс таким усердием, что борода затряслась. — Самой своими глазами глянуть — самоеоно. Уж тогда... тогда мне спокойнее на душе-то будет. Истинно говорю!

Пока я разговаривала во дворе, наша маленькая помощницавовсю колдовала у печи. Едва я переступила порог дома, как она тут же предсталапередо мной, решительно уперев руки в бока:

— И где это ты шляешься? — прозвучало строго, совсем непо-детски. — Умываться надо да завтракать! Нечего дела вершить натощак, с утрапораньше! Смотри у меня! — И для убедительности она погрозила мне пухлымуказательным пальчиком.

Я не удержалась и прыснула со смеху от этой внезапнойкомандирской речи. Покорно отправилась умываться и чистить зубы, заметив, чтовся хвостатая банда уже собралась внутри, наблюдая за новым «начальством» черезприоткрытую дверь.

— Лея — тихо, но отчетливо спросил Бакс, его умные глаза снедоумением смотрели на девочку, — в нашем полку, значит, прибыло?

— Ох, Бакс, не знаю я, не знаю, — вздохнула я, направляясь кстолу. — Как-родители-то отпустили ее одну к нам? Ясно, что сейчас она смужиками на подводе приехала… Но потом? Неужто через лес, да еще зимой, будетшастать? Никуда не годится! Обязательно поговорю в селе – с ума сойти, ребенкав такую даль отправлять!

Завтрак, который наша маленькая «хозяйка» успела соорудитьиз вчерашних припасов, оказался на удивление сытным и вкусным — то ли отголода, то ли от того, что кто-то позаботился обо мне впервые за долгое время. Поблагодаривмаленькую кудесницу, я собралась в путь – в село предстояло выяснить не толькодела, но и историю нашей нежданной гостьи.

Глава 26

Возле самой кромки леса меня встретила ватага ребятишек,игравших в салки. «Ой, хозяюшка пришла!» – радостно защебетали они, облепивменя тесным кольцом и провожая к дому старосты. На крыльце, в плетеном кресле,сидела Анфиса и наблюдала за сыновьями, коловшими дрова. Увидев меня, Виняйбросил работу подошел и крепко обнял, уткнувшись лицом в волосы. «Спасибо замать...и за сестру»

Тёплый аромат чая и свежей выпечки витал в комнате – пироги,щедро принесённые женщинами со всей деревни, теснились на столе, как гости напосиделках. Поблагодарив всех, я ещё немного посидела с Анфисой, а потомподнялась.

«А где Вереслава? Увидеться с ней хочу».

Виняй, не отрываясь от починки упряжи, мотнул головой всторону.

«Да вон, на завалинке у своего дома сидит. У двух берёз».

Я вышла на крыльцо. У крайнего домика, утопающего в заросляхмальвы, действительно виднелась знакомая фигура в тёмном платке. Вереславасидела, окружённая стайкой ребятишек, которые облепили её, как пчёлы улей.

«Бабушка Вереслава, а расскажи нам про топищу, что в лесу!»– просил один, дергая её за рукав.

«Про ту, что за старым дубом! Говорят, там огни блудныеводятся!» – вторила девочка с двумя косичками.

Вереслава качала головой, но в уголках её глаз таиласьусмешка.

«Хорошо, хорошо… Только сказитель-то из меня не ахти какой,детушки. История та тёмная, старая. Не всякое слово детскому уху подходит, да ине всё я помнить могу — годы-то, годы… Но, коли уж пристали, попробую.»

На месте нынешней гиблой топи в стародавние времена шумелВечнозелёный Лес. Он хранил свою зелень при любой погоде, а его деревья, мудрыеи говорливые, любили шелестеть историями не только между собой, но и с теми,кто проезжал по лесным тропинкам или колесил по большой дороге рядом. И зверьздесь ходил без опаски, чувствуя себя под защитой. Ибо Лес этот был владением изаботой лесных эльфов — невидимых стражей, чья магия и внимание хранили в нёмвечный покой и жизнь.

И вот, в те благословенные времена, когда лес ещё дышалгармонией, мудрейшие из Высших и Лесных эльфов задумали скрепить союз своихродов. Сердца и умы их обратились к самой прочной из уз — кровной. Был задуманбрак меж единственным наследником Высшего Дома, юным лордом Альтаирелем, чьямудрость, как говорили, уже тогда затмевала древние фолианты, и наследнойпринцессой Лесного Народа, Лучиэль, чья красота соперничала с солнечнымибликами на утренней росе.

Несмотря на юные по меркам своего народа годы — ему едваминуло полтора века — лорд Альтаирель уже стяжал славу мудрого и справедливого.В нём не было той надменной спеси и непоколебимого самомнения, что так частоотравляли души прочих Высших эльфов. И потому, когда дело потребовало егоприсутствия, он отправился в путь без лишней свиты и пышности.

Первой целью его был пограничный город Рубежник, мост междуцарством людей и древними лесами его будущих сородичей. Город встретил егошумным, дымным и поразительно живым великолепием. Воздух дрожал от смеха,звонкой меди монет и соблазнительных запахов, стелящихся из каждой пекарни ихарчевни. Всюду пестрели яркие ткани, весь воздух был напоён сладостнымпредвкушением праздника. Наступали «Зелёные Смотрины» — тот самый практичный ивесёлый праздник первой съедобной зелени, когда зимние припасы на исходе, аземля дарит своё первое щедрое дитя: сочную черемшу, символ выживания, здоровьяи надежды.

Лорд, привыкший к тихим, полным достоинства церемониямэльфийских дворов, с любопытством остановился на пороге этого людскоголикования. Перед ним кипела большая ярмарка-угощение, где каждая хозяйкаоспаривала право её пирога или супа с черемшой называться самым вкусным. Оннаблюдал, как юноши и девушки, смущённо улыбаясь, обмениваются пучками зелени,сплетёнными в хитрые узлы — намёк на интерес, обещание, не скованное ещёсуровыми обязательствами. С другого конца площади доносились взрывы хохота иазартные крики: там шла «Битва травников», шуточное, но оттого не менее жаркоесоревнование в знании даров леса.

Именно в эту кипящую, пахнущую землёй и чесноком чашувеселья ступил эльфийский лорд. И тут же увидел её.

Она танцевала средь толпы на площади, будто сам весеннийветерок принял девичью форму. Улыбка её была столь же ясной и щедрой, каксолнце после долгой зимы. Карие глаза смеялись, а на загорелом, курносом носикезолотились веснушки — словно следы рассыпавшихся по лику солнечных бликов.Медные косы, тяжёлые и живые, бились ниже тонкой талии в такт простодушноймелодии.

И эта улыбка — внезапная, искренняя, лишённая всякойэльфийской утончённости и скрытности — пронзила лорда, как удар стрелы. Онаобожгла что-то внутри, в самом глубоком и дремлющем уголке его бессмертнойдуши, там, где эльфы, мудрые и холодные к мимолётным страстям смертных, хранятвечный лёд. Лёд дал трещину.

Всё понимал лорд. Ум его, отточенный годами, и мудрость, чтоглубже корней древних дубов, безжалостно рисовали перед ним неумолимую правду.Между ним, носителем судьбы двух великих эльфийских домов, и этой девушкой измира людей лежала пропасть, через которую не было мостов. Его долг, его союз,будущее целых государств — всё это было тяжелой, изукрашенной мантией.

Но улыбка Лиры — та самая, солнечная и безоглядная — ужепроросла в его душе, как первая трава сквозь каменную плиту. Рассудок былбессилен против этого весеннего цветка.

А Лира оказалась местной душой и совестью тех мест. Она былаведьмой. Её владения простирались не дальше Вечнозелёного леса, что качалкронами неподалёку от славного города Рубежник. Её магия была просторной идоброй: она вправляла сломанные крылья птицам, знала песню, от которой заживалглубокий порез, и умела уговорить самые строптивые коренья поделиться своейсилой. Молодая, задорная, с хохотком, что звенел, как ручеёк, и ростом невысокая,она казалась самой душой этого края — озорной, тёплой и живой. Её любили истар, и млад: старики за целебные отвары, что гнали хворь из костей, дети — завесёлые истории и волшебные фокусы с лесными орехами. И эта всеобщая любовьбыла ей лучшей защитой и самым прочным домом.

Лорд Альтаирельпротивился своему чувству. Словно вырезал его из души холодным, отточеннымклинком долга. Он покинул шумный Рубежник, приехал в сияющие чертоги Эльдарина— «Звёздного Корня», места, где, по преданию, упала первая звезда и проросладревом мудрости.

Город спал не так, как люди. Он пел. Тысячами голосов —переливом хрустальных ветров, что гуляли в шпилях, уходящих за облака;журчанием серебряных ручьёв, бегущих прямо по замшелым тропам между корней;звоном светлячков в резных фонарях, что вспыхивали с закатом ярче алмазов.Воздух здесь был густ и прозрачен одновременно, настоян на хвое, цветочнойпыльце и древней магии, что сочилась из самой земли. Дома, будто выращенные, ане построенные, вились вокруг ствола исполинских деревьев: одни — причудливыегрибы-террасы с окнами-лепестками, другие — ажурные беседки, увитые живымсеребром, третьи — изящные башни, что проросли сквозь крону и купались взвёздном свете. Казалось, каждый лист здесь помнит шёпот первых светил, а корнидеревьев переплетаются с жилами самого мироздания, это было сердцеВечнозелёного леса, где деревья не знают увядания, где зима обходит сторонойэти пределы, а время течёт иначе, покорное древней, доброй магии.

И в этом хрустальном великолепии, на балах, утопающих вмягком свете парящих сфер, он встретил Лучиэль.

Он смотрел на неё и видел живое воплощение этого города —такую же безупречную, холодную и прекрасную. Точёные черты лица, словновырезанные из лунного камня, волосы цвета молодого изумруда, тяжёлой волнойструящиеся по обнажённым плечам, каждое движение — полное изнурительной,отточенной грации. Её смех звенел, рассыпаясь хрустальным боем, — чистый,высокий и совершенно пустой, как удар дорогого, но полого бокала. Он видел, какона, морща свой совершенный нос, брезгливо отстраняется от слуги, уронившегоподнос; как ледяным, смертоносным шёпотом, способным заморозить ручей на лету,унижает кузину за неподобающий фасон платья; как её глаза, ясные и бездонные,подобные горным озёрам в безветренный день, скользят по лицам, не задерживаясь,не отражая в себе ничьей души. В них, как и во всём Эльдарине, была лишьвечная, сияющая, безучастная красота. И его собственное сердце, всё это время,тихо нывшее от одной лишь памяти о солнечной улыбке, не выдержало. Оно неразбилось — оно просто перестало биться в этой мёртвой красоте.

В ночь, когда от него ждали окончательного согласия и тостовза грядущее единство кровей, лорд Альтаирель не поехал домой готовиться ксвадьбе. Вместо этого он открыл портал, туда, где темнел Вечнозелёный лес. Туда,где пахло невыдуманной радостью. Туда, где жила ведьма.

Его выбор был уже не бегством. Это был тихий, неотвратимыйприговор, который он вынес всей своей прежней жизни.

Прошло не более двух суток. Вести в мире эльфов леталибыстрее стрел. Лесные эльфы, униженные и взбешённые бегством жениха, воззвали кВысшему Совету с криком о поруганной чести.

Их ультиматум был доставлен Альтаирелю не свитком, аледяными устами специального посланца в траурных одеждах, и звучал он как погребальныйзвон:

«Да будет известно, что кровный долг ныне требует кровавойплаты. Лорд Альтаирель имеет один выбор и два пути.

Первый путь: он немедленно возвращается в чертоги Эльдарина.Смиренно приносит свои извинения перед принцессой Лучиэль, чья честь запятнанаего малодушием. И сочетается с ней браком до следующего полнолуния, дабыскрепить союз, как и было предопределено мудрейшими. В этом случае тварь в чаще— ведьма — будет пощажена. Ей будет дарована жизнь, ибо гнев наш утолитсявосстановлением порядка.

Второй путь: если лорд отвергнет свой долг, отвернётся открови ради прихоти, — то отныне не будет никаких уз между нашими народами.Древний договор будет предан огню. А ведьма… Ведьма умрёт. Не в бою, ибо онанедостойна чести пасть от клинка, а будет стёрта с лица земли, как стираютпятно позора. Наши лучники уже знают тропу к её порогу. Их стрелы не знаютпромаха.

Выбирай, лорд. Твоя возлюбленная или её могила. Союз — иливойна. И пусть твоё решение будет окончательным.»

Гонец склонил голову, но в его глазах не было и тениуважения — лишь холодное ожидание приговора. Ультиматум был произнесён. И часы,отмеряющие жизнь Лиры, начали свой неумолимый ход.

После того как стихли последние слова гонца, и тягостнаятишина заполнила лес, Альтаирель не стал медлить. Чистым, режущим реальностьжестом он раскрыл в воздухе портал. Он был не похож на эльфийские врата изсвета и листвы — это была вспененная воронка из теней и сгущённого ветра,свистевшая тоской разлуки. В последнее мгновение он успел обнять Лиру,почувствовать биение её испуганного сердца, словно пойманную птицу.

Он не провожал её взглядом. Не мог. Его воля, сжатая вкулак, вытолкнула её в мерцающую бездну. Портал захлопнулся с глухим хлопком,оставив в воздухе запах озона и горькой полыни.

А сам лорд, опустошённый, но не сломленный, отправился всамое сердце своих родовых чертогов — в древний архив, где столетиями спаламудрость предков, укрытая пылью и паутиной. Он искал не военное решение. Онрылся в фолиантах, переплетённых кожей забытых чудовищ, в свитках, испещрённыхмёртвыми языками, в поисках исключения из железного закона, лазейки в договоре,алхимии слова, способной обратить яд вражды в мёд компромисса. Он не спал.Свечи оплывали у его локтя, чернила сливались со слезами усталости на пергаменте,а родительские уговоры, полные прагматичной ярости, разбивались о глухую стенуего молчания. Брак стал для него немыслим — не потому что не хотел, а потомучто сердце его теперь билось в такт с другим, далёким сердцем.

И вот, в предрассветный час, когда даже звёзды начиналимигать устало, его иссохшие от бессонницы пальцы наткнулись не на страницу, ана скрытый карман внутри переплёта фолианта, сшитого из шкуры каменного тролля.Внутри лежал хрустящий лист эльфийской серебряной бересты, испещрённый письменами,которые светились лишь при лунном свете.

Это была не отмена. Это была — отсрочка казни.

Глава 27

Дополнительный протокол, забытый за шесть веков, гласил:если между Высшими и Лесными эльфами в течение полного цикла всех четырёхсезонов не будет зафиксировано ни единого акта прямой вражды — будь, то стычкана границе, магический удар или открытое оскорбление посла, — то договорсчитается подтверждённым и подлежит немедленному исполнению. Если же хоть однакапля яда упадет в чашу мира — договор растворяется сам собой, как утреннийтуман.

Шесть веков назад, когда вражда между домами достигла пика,а союз был нужен любой ценой, старейшины придумали жестокую игру. Чтобы никтоне мог передумать в последний момент, они вписали в брачный контракт условие:жених и невеста вступают в брак не сразу, а ровно через год после подписания.Но год этот — не пустота. Это испытание.

Если за весь круг сезонов — от первой весенней капели допоследнего зимнего снега — между их родами не случится ни одной ссоры, ни одногооскорбления, ни одного выпада, значит, небеса благословляют союз, и свадьбасостоится. Но если хоть раз кто-то из родственников сорвётся, хоть однаколкость прозвучит на приёме, хоть один старый спор вспыхнет вновь — договортеряет силу. Сам собой. Без права пересмотра.

И теперь этот пожелтевший свиток, о котором все забыли, сталдля него единственной лазейкой. Это была не победа, а отсрочка приговора. Годна поиск невозможного. Год, за который Лесные эльфы должны были проявлятьнечеловеческое терпение, а он — найти в древних законах щель, куда можнопроскользнуть вместе с любимой.

Он вышел из архива с этим листком в руке, словно сединственной свечой в кромешной тьме. Его родители, увидев не отчаяние, аледяную, сфокусированную решимость в его глазах, отступили. В их молчаниичиталось понимание: они проиграли этот раунд.

Отсрочка была объявлена. И теперь лорд Альтаирель должен был сделатьневозможное: обернуть тишину — против тех, кто жаждал крика; обернуть время —против веками сложившегося порядка. И всё это — пока его любовь, ведьма, жила,сама того не зная, живым залогом в этой опасной игре.

Это был не выход, а ловушка иного рода. Год. Всего год. Годна то, чтобы найти способ разорвать нерушимое. Год на то, чтобы отыскать ту,которую он в порыве слепого отчаяния выбросил куда-то и, не запомнил координат.Его разум, отточенный веками, предал его в самый важный миг — куда он отправилпортал? В какой из десятков вольных городов? Он помнил лишь вспышку еёиспуганных глаз и свист искажённого пространства.

И начались две параллельные, изнурительные пытки. Днём онрылся в архивах, пытаясь найти в древних законах щель, куда можно было быпротащить их счастье. Ночью его ум, измученный бессилием, прочесывалвоображаемые карты мира, пытаясь нащупать потерянную нить её присутствия.Месяцы текли, как тяжёлая смола. Родители давили. Совет шептался. Лучиэль слалаиздевательски-вежливые письма, полные ледяных намёков.

Одиннадцать месяцев. Без малого год. Законный срок истекал,а он был так же пуст и безнадёжен, как и в первый день. Ни лазейки. Нивесточки. Только всесокрушающая тишина, гудевшая в его голове.

И тогда — он услышал. Про ведьму, что вернулась из небытия всвой Вечнозелёный лес. Живёт в старой хижине. Снова лечит зверей и смеётся так,что листья на деревьях шевелятся.

Но…..он не успел.

Тишина была первой и самой жестокой ложью. В Вечнозелёномлесу повисла та самая, звенящая натянутой тетивой тишина. Альтаирель выскочил спортала, и кожа его заныла ледяными мурашками предчувствия. Он видел избушку,видел Лиру на крыльце — солнце пробивалось сквозь листву, играя в её медныхволосах. И видел её — Лучиэль, замершую в двадцати шагах меж стволов, с луком вруках и стрелой, уже слившейся с тетивой в одно убийственное целое.

Он сделал шаг вперёд, рот уже открывался для крика. Иувидел, как тело Лиры вздрогнуло, не от его появления, а изнутри. Словно понему ударили огромным, невидимым колоколом.

Только тогда он осознал звук — вернее, полное его отсутствие. И увидел — тонкий, изящный древок сперьями цвета осенней падали, уже торчавший у неё ниже ключицы. Не было свиста.Не было вспышки. Стрела Лучиэль уже выполнила свою работу, пронзивпространство, листву и все его надежды.

Лира не вскрикнула. Она лишь захрипела, и её голос,слабеющий, но чёткий, поплыл над поляной, чуть нараспев, словно читала страшнуюколыбельную:

«Лесным лучником пущена стрела —

Не в честном бою, а исподтишка.

И откликнулась мать-земля:

«Нет в моём сердце для вас уголка.

Не будет вам больше подножной травы,

Ни дуба-защитника, ни озорных ручейков.

Будете жить вы отныне

Среди тины, да плачей, да вязких оков.

Топь вам заменит и дом, и семью,

И будет она вашим зеркалом вечным.

Сгниёте, как ваша былая слава,

В болоте, что станет судьбой вашей встречной…»

С последним словом её шёпот оборвался, уступив место хрипу.Лес вокруг, будто внемля заклятью, вздохнул сырым, гнилостным дыханием. Воздухсгустился, запах хвои и цветов сменился запахом спрессованной тления и сыройглины. Сама земля под ногами Лучиэль, всего мгновение назад плотная и упругая,подалась, став зыбкой.

Альтаирель рухнул перед Лирой на колени. Его руки, ничего непонимая, обхватили её, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она смотрела нанего, и в её карих глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаяннаяясность.

«Найди… нашу дочь. Ты… должен. Её зовут…»