Полная версия
Дитя двух лун
Махнув рукой в знак согласия, я уселась на краешек крыльца,подперев щеку ладонью. Куда складывать это богатство? Мысли путались отусталости и неожиданного изобилия.
Медведь, вопреки своей медвежьей комплекции, задвигался судивительной проворностью. «Разгружу вот тут, хозяюшка, – пояснял он, аккуратноставя короба возле крыльца. – Продукты – с этой стороны. А тут – остальное. Тактебе легче будет разбирать. Может, что-то сразу внутрь занести?» Онвопросительно посмотрел на меня.
Я оторвала взгляд от груды добра и пожала плечами. «Понятияне имею, мил человек. Я тут всего четвертый день. Половину углов еще неосмотрела.» В голосе звучала растерянность.
Он замер на мгновение, окинув меня и дом оценивающимвзглядом. Покачал головой. «Завтра с утра приеду – не один. Крыльцо подлатаем,крышу глянем, может где прохудилась. Да и вообще… осмотримся, чем еще помочьможно.» Согласно кивнув спросила: «Как звать то тебя, а то как-то не удобно,соседи вроде». «Михась я» ответил широко, улыбаясь мужчина. Я кивнула ипротянула ему руку «А я Лея».
«Михась, коль уж ты такой мастер на все руки….вон там банькаПосмотришь, если не трудно, грязные мы, искупаться бы, да не знаю с какого бокак баньке то подходят»
«Да что там трудно-то, Леюшка! – махнул он рукой, будтоотмахиваясь от пустяка. – Сейчас гляну!».
Лея!» – донесся голос Михася со стороны бани. Мои хвостатыедомочадцы, к тому времени уже проснувшиеся и пристроившиеся рядом на крыльце,встрепенулись. Посмотрев друг на друга, они гуськом двинулись на зов к широкоулыбавшемуся мужчине.
Пока я размышляла, сидя на крыльце, Михась успел выкоситьтраву перед баней и вокруг нее. Приоткрыв дверь, он махнул нам рукой: «Заходи,смотри!» Внутри пахло свежей щепой и деревом. «Дров я тут наложил, – пояснилМихась, указывая на аккуратную поленницу у печи. – Из твоей запасной поленницыза домом взял. Воду тоже принес – две кадки полные из родника залил. Там же, задомом течет, поди и не знала?» – лукаво блеснул он глазами. Я только удивленнокивнула.
«Вот, как захочешь купаться, – продолжил он, похлопывая попечке. – Дровишки разожги, подкидывай понемногу. Как жар станет в самый раз –парься на здоровье!»
«Спасибо, Михась! Огромное спасибо! – не удержалась я,подпрыгивая от радости. – А то пришлось бы, наверное, на озеро тащиться!»
Лицо мужчины вдруг стало серьезным. «А вот на озеро неходи». Увидев мое изумленное выражение, он пояснил твердо: «Там русалки живут.Утащат». «Куда ж они меня утащат-то, Михась? – засмеялась я, не веря. – И зачемя им сдалась? Пару дней назад купалась с ними – и ничего!»
У Михася от изумления округлились глаза, и он замер наместе. «Значит… не трогают тебя… Признали…» – прошептал он, будто осознаваячто-то важное. «Значит что-то чуят… Боятся тронуть-то…» – задумчиво протянулмедведь, вглядываясь в меня с новым, почти благоговейным интересом.
«Ты это, хватит тут задумываться над ненужными вещами! – проворчалая, махнув рукой, чтобы развеять его мистические мысли. – Тебя поди уж дома ждутне дождутся!»
«А и вправду… задержался чуток, – спохватился мужчина. –Пора домой.» Подойдя к лошади, он привычно похлопал ее по холке. Потомобернулся ко мне:
«Ну, до завтра, Леюшка. Приеду, как обещал. Отдыхайте,купайтесь…» Легкая улыбка тронула его губы. Он ловко вскочил на подводу, тронулвожжами – и тронулся в обратный путь, оставив меня на пороге моего внезапноожившего дома с целой горой новых вопросов и подарков.
Глава 20
Затопив баньку по науке Михася, мы с Лилу с наслаждениемискупались. Для суриката я приспособила деревянный ковшик – он стоял на лавке,как идеальный мини-тазик. Тщательно промыла ей шерстку теплой водичкой, а потомукутались в полотенце. На пороге бани, я позвала:
«Бакс! Твоя очередь!»
Из-за угла показалась черная морда. Глаза кота сверкнулиправедным гневом. «Ты предлагаешшшь мне… КУПАТЬСЯ?!» – зашипел он, шерсть назагривке встала дыбом. Настоящий «маленький порося» в предвкушении казни.
«Предлагаю, предлагаю! – закивала я, делая шаг вперед. –Вылизать всю эту благодать тебе будет ой как не просто. А я – потихонечку,аккуратненько… Смотри, как болотная жижа засохла – прямо панцирь!» Не давопомниться, я ловко подхватила кота под живот.
Бакс превзошел сам себя. Растопырив все четыре лапы, он оралгромче фазана в самом разгаре брачных игр. Цеплялся когтями за каждый косяк, задверной проем, пока я несла его, словно бурный ураган, в парилку.
«Ну чего орешь, как резаный? – ворчала я, усаживая воющуютушку на лавку. – Чуть-чуть водички… Быстренько!» Полила теплой водой – вопльстал на октаву выше. Намылила его целиком, пальцами осторожно прошлась пошерстке, выковыривая застрявшие колючки и комки грязи. Ополоснула. Намылила ещераз, пожамкала пену у корней шерсти (Бакс издал звук, похожий на предсмертныйхрип), и тщательно смыла.
Завернула мокрого, обиженного, но уже чистейшего кота вполотенце и вынесла в предбанник. Там нас ждала Лилу – умиротворенная идовольная, выглядывающая из-под своего полотенчика с явным любопытством кстраданиям собрата.
Вытерла Бакса и отпустила. «Ну вот! Теперь все чистенькие.Сушитесь».
Одевшись в чистое белье и простую рубаху (пахнувшую сушенымитравами – спасибо деревенским женщинам и их узелкам!), я почувствовала себя зановорожденной. Живот предательски заурчал.
«А теперь, мои чистые зверушки, – объявила я, подходя иприсаживаясь на корточки перед внушительной горой продуктов, – давайте-каразберем наши гостинцы! Что нам добрые люди прислали?»
Поужинали мы на славу. Щедрые припасы от селян не зналинедостатка – стол ломился от разносолов. Особенно всем пришлись по вкусукопченая курочка с хрустящей золотистой кожицей и нежная дымчатая рыбка.«Спасибо тем мастерицам-хозяйкам, что так умеют готовить», – подумала я с искреннейблагодарностью. Убрали со стола, вымыли миски – и наступило время чистойблагодати.
Вытащили на крыльцо большой матрас, завалили его подушками.Улеглись втроем: я, пристроившаяся поудобнее, Лилу – свернувшаяся теплымкомочком у меня под боком, и Бакс – умостившийся в ногах, мурлыча остатки обидыи сытости. Никто не собирался специально засыпать так рано – просто закрылиглаза, вдыхая чистый ночной воздух, пахнущий травами и дымком… А следующий мигпомнили уже только звезды, мерцающие над нашим тихим, наконец-то обретеннымдомом.
Глава 21
Солнечный луч, настырный, как пчела, упорно лез прямо вглаз. Я недовольно буркнула и повернулась на другой бок… И тут же носомуткнулась во что-то теплое, мягкое и невероятно пушистое. Пахло травами исолнцем. И тут же – «Апчхи!» Сон сбежал мгновенно, как перепуганная мышь.
Открыв глаза, я узрела источник своих бед: моя любимаяпушистая парочка устроилась прямо перед моим лицом. Они спали, причудливопереплетясь хвостами и лапами, как два живых клубка шерсти – один черный иворчливый, другой розоватый и безмятежный.
Я невольно улыбнулась этому хаотичному теплу.
«Ну вот, – послышалось сонное, но исполненное глубочайшегонегодования ворчание из черного клубка. – Ни себе поспать, ни людям…» Баксприоткрыл один изумрудный глаз, полный укоризны. «И когда ты уже научишьсяспать спокойно, не устраивая землетрясений носом?» Он попытался выдернуть лапуиз-под Лилу, но та лишь крепче прижалась.
«Лилу! – фыркнул он, окончательно теряя остатки сна. – Твойхвост! Он у меня в носу! Убери свою метелку, оглоедка!» Ворчливый клубокзашевелился, грозя развязаться и обернуться полноценным утренним скандалом.Лилу лишь шире ощерила зубки в безмятежной улыбке, туже обвив хвостом лапыБакса, будто пушистым якорем.
«Ну что ж… – вздохнула я, поднимаясь и потягиваясь,чувствуя, как скрипят уставшие, но довольные мышцы. – Раз все бодры и веселы –подъем! Не удивлюсь, если соседи из деревни нагрянут с первыми лучами.»
Позавтракали остатками вчерашнего щедрого ужина – их слихвой хватило бы еще на обед и ужин. Припасы аккуратно убрали в прохладныйуголок – благодать!
«Лилу, солнышко, – обратилась я к сурикату, уже копошащемусярядом. – В котомке поищи что-нибудь… приличное. Рубаха – не лучший наряд длявстречи гостей, тем более деревенских мужей.» Я лукаво подмигнула.
Лилу с характерным писком нырнула в котомку. Через мгновениеоттуда одно за другим вылетели:
Брюки свободного кроя – объемные в бедрах, плавно сужающиесяк низу, с аккуратными манжетами и накладными карманами цвета нежной лаванды;
Туника оттенка сочных вишневых бутонов – со спущеннымиплечами-фонариками, легким приталиванием под грудью, длиной чуть выше колен икокетливыми разрезами по бокам;
Обувь – что-то среднее между мягкими замшевыми туфлями илоферами, глубокого фиолетового оттенка.
И платок — нежный, тонкий, цвета утреннего неба. Он мягкообвивал голову, надежно скрывая кончики ушек, чуть выглядывавшие из-под волос,и ту самую прядь цвета осеннего пламени, что выбивалась у виска. Вечером, послебани, на тихом семейном совете было решено: пусть лучше окружающие не видятсего. Кто знает, что может означать такая отметина? И уши показывать — не кдобру. Пусть принимают за человека. Тем более, ростом в своих эльфийскихродичей я не пошла, осталась в разы ниже, почти что дитя по их меркам.
Только-только успела натянуть одежду, набросить платок ивтиснуть ноги в удивительно удобную обувь, как со двора донеслись приглушенныемужские голоса. «Точно в яблочко», – мелькнула мысль. «Успели».
Селяне соседи неспешно обходили двор, внимательно оглядываякаждый уголок, осторожно постукивая по бревнам стен, прикидывая объем работ. Ихвзгляды, доброжелательные, но испытующие, скользили по дому, сараю, бане.
«Доброе утро, соседи!» – поздоровалась я, когда вышла накрыльцо, стараясь выглядеть гостеприимно.
«Доброе, хозяюшка! Добрейшее!» – дружно отозвалось снескольких сторон, и несколько шапок приподнялось в знак приветствия. Ко мнеуверенной походкой направились Михась и крепко сбитый, дородный мужчина летшестидесяти. Лицо мужчины, обрамленное седой окладистой бородой, дышалоспокойной силой и житейской мудростью. «Знакомься, Леюшка, Староста наш СеливанПотапыч.»
«Здравствуйте», – улыбнулась я, протягивая руку.
Моя ладонь буквально утонула в его огромной, мозолистой, ноудивительно теплой ручище. Пожатие было крепким, но не сокрушающим –чувствовалась привычка к работе и уважение.
«Здравствуй, здравствуй, хозяюшка! – заговорил СеливанПотапыч, и его голос, низкий и бархатистый, словно теплый мед, разлился подвору. – Вот и собрались мы к тебе.Через пару-тройку месяцев холодища подтянутся – не ровен час. Домик твойпоглядим – где подлатать, где утеплиться надо. Не бойся, не оставим!» Он обвелдвор уверенным взглядом хозяина, уже видящего, где нужны свежие плахи, а гдеконопатить щели.
Я окинула взглядом пустые руки мужиков и двор без подвод.«Интересно… – медленно проговорила я, – а материалы-то где брать будете? Пришливедь пустые да на своих двоих…»
«Михась, – добавила я, запоздало уловив несоответствие, – авы пешком? Где же ваши подводы?»
Михась усмехнулся, переглянувшись со старостой. «Да нет,Леюшка, что ты! – махнул он рукой в сторону леса за домом. – Все оставили укромки леса на дороге, что к селу ведет. Так надежнее – новую проездную дорогусюда проложить, намерения нет. Пусть трава, которую я вчера примял колесами неподумав, зарастает – меньше глаз лишних, и нам спокойнее, и тебе, хозяюшке, непривлечем ненароком кого не надо.»
«Спасибо, уважаемые, – искренне тронутая ихпредусмотрительностью, кивнула я. – Что подумали об этой мелочи… Вы уж тут самираспоряжайтесь, как знаете. Я в таких делах, – честно развела руками, – какгусь в апельсинах. Совсем не сильна.»
«Не переживай, хозяюшка, – успокоил Селиван Потапыч, егобархатный бас звучал уверенно. – Мы эту науку от дедов знаем. Сами разберемся. Воттолько просьба у меня к тебе, Леюшка…» Он сделал паузу, и во взгляде егопоявилась тревога.
Я вопросительно подняла бровь.
«Хозяйка моя… пятым пошла. Чувствует себя… упала вчера прямона живот, с утра то ходила смеялась, вроде все хорошо, но…– староста понизилголос – сходила бы ты, посмотрела ее, переживаю я? Младшенького, Виняя, – онкивнул на крепкого парнишку лет пятнадцати, стоявшего чуть поодаль, – с тобойпошлю. Через лес напрямик – рукой подать.»
«Мда…» – вырвалось у меня. Неожиданно. Очень. Что делать-то?Я ж не лекарь! Да, дерево залечила… но как? Сама не понимаю! Это ж человек…
Я растерянно перевела взгляд на своих хвостатых советников.Бакс, лежавший на крыльце, и Лилу, усевшаяся у моих ног, уловили мой немойвопрос. Оба тут же закивали с преувеличенным усердием: Бакс – еле заметнымдвижением головы, Лилу – так, что уши захлопали. Соглашайся! Лилу, словнополучив команду, тут же юркнула в дом и выкатила оттуда нашу верную волшебнуюкотомку, подталкивая ее ко мне носом.
«Ну что ж… – вздохнула я, поднимая котомку и чувствуя еезнакомый, обнадеживающий вес. – Ладно, уважаемый Селиван Потапыч. Давайтевашего провожатого. Пойдем. А вы уж тут… – махнула рукой в сторону двора, гдеуже закипела работа, – сами без меня разбирайтесь.»
Глава 22
Мы с Виняем шли не спеша, болтая о простых вещах – о лесе,птицах, его старших братьях. Но чем ближе подходили к селу, тем явственнеедоносился тревожный гул – словно потревоженный улей.
Выйдя из лесной тени на околицу, мы увидели группу женщин.Они теснились вокруг одной – старой, чуть сгорбленной, с лицом, изрезаннымглубокими морщинами. Они что-то горячо, почти умоляюще, ей говорили, а она лишькачала головой, закрываясь от них костлявой рукой.
Одна из женщин, заметив нас, метнулась вперед:
«Виняй! Беги! Скорее за отцом! Матери… матери твоей плохо!Очень!»
Парнишка рванул было с места, но мой резкий голос остановилего:
«Стой!» Ваня замер как вкопанный. «Чем отец поможет сейчас?Сперва разберемся сами. Что случилось?» – обратилась я к женщинам, и в голосезвучала тревога, которую я уже не скрывала.
Самая расторопная из них выпалила скороговоркой:
«Анфиса-то… Вчера оступилась, упала… Да прямо животом напорог! Утром вроде отходила, крепилась… а недавно – побледнела вся, застоналада в обморок грохнулась! Дышит еле-еле…»
Она кивнула в сторону старой женщины, которую уговаривали:
«Вот Вереславу уговариваем… Повитуха она наша, мудрая! Только,Вереслава-то говорит… – голос женщины дрогнул», – говорит, дитю не помочь. Нежилец уж. Да и Анфисе… вряд ли она сможет помочь. Только… только резать дамертвого ребеночка доставать, чтоб хоть мать спасти…»
У Виняя глаза стали огромными, полными непередаваемогоужаса. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна.
И тут старая повитуха – Вереслава – отстранила назойливыхженщин и шагнула ко мне. Ее взгляд, острый и проницательный, как шило, впился вменя, будто читая потаенные знаки.
«Ты ли? – выдохнула она, не отрывая пронзительных серых сдымкой глаз. – Лесная девица?.. Силы моей старой мало, да и не было ее многоникогда… Но… зрение хорошее, вижу ясно – сила в тебе есть. БОЛЬШАЯ.ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ. Ох, сильна ты матушка, первый раз за свою жизнь вижу подобнуюмощь. – Она вдруг резко схватила моюруку сухой, цепкой лапой. Ее пальцы горели неожиданным жаром. – Сможешь спастимать-то! Идем!»
Не дав опомниться, не ожидая согласия, она дернула меня стакой силой, что я едва удержала равновесие, и потащила прочь от толпы, кодному из ближних домов, откуда доносились женские крики и плач.
Прекрасная женщина лежала бездыханная, лицо её было бледно.Я опустилась на край кровати, осторожно положив ладонь на её холодный,неподвижный живот. Глубокий вдох – и я погрузилась в себя, в тишинусосредоточения, пытаясь услышать хоть что-то.
Минуты тянулись, медленные и тягучие. И вдруг – едва уловимоедвижение. Под пальцами, в самой глубине, зародился слабый, розовый огонёк. Онпульсировал, как крошечное сердце, трепеща теплом на грани угасания. «Жива...»– вырвалось у меня с облегчённым выдохом.
«Жива? Да что ж ты живот-то слушаешь? Лечи её скорее!» –запричитала рядом женщина в накрахмаленном чепце, её голос дрожал от тревоги.
«Выведите её!» – сказала я резко, перебивая причитания. –«Мешает. Но в глубине... там теплится жизнь. Ребёнок. Девочка жива».
«Девочка?..» – прошептала Веренея, и в её глазах мелькнулочто-то вроде благоговейного ужаса. – «После четырёх мальчишек-то... Доченькуждали...»
Глава 23
«Мне нужна тишина,» – прозвучал мой голос низко. Интуиция,острая как лезвие, и кровь что текла в моих жилах подсказывали следующий шаг. –«Дайте сюда тепла! Здесь слишком холодно. И света – темнота мешает».
Женщины замерли на мгновение, а затем засуетились,подчиняясь приказу. Я видела краем глаза, как несут кувшины с горячей водой,зажигают дополнительные свечи по всей комнате.
Я придвинулась поближе к Анфисе, устроившись поудобнее накраю ложа. Взгляд мой скользнул по лицам оставшихся – встревоженной повитухе идвум молодым женщинам, застывшим у стены. Их глаза, широкие от страха иожидания, были прикованы ко мне. Время на уговоры и объяснения кончилось.
«Тише» – напомнила я шепотом, и последний шепоток оборвался.Глубокая, почти звенящая тишина воцарилась в горнице, нарушаемая лишь трескомсвечей да моим собственным дыханием.
Я положила обе ладони на холодный, слишком неподвижный животАнфисы. Закрыла глаза, отринула все лишнее – страх, суету, посторонние взгляды.Внутри меня самой собралась сила, древняя, как дыхание леса. И тогда из самойглубины души, без моего ведома, полился напев. Негромкий, монотонный. Это былислова, которые знала не я, а моя кровь, моя связь с миром за гранью видимого. Япела жизни, затерянной во мраке, пела теплу, пела возвращению...
Рравайя...Рравайя
Выйди-и-из тени...
Не лейся в реку хладных вод,
Где мёртвый берег тебя ждёт...
Моих подруг не видишь ты…
Их свет тебе страшнее тьмы,
Услышь же глас и отпусти.
Словно вынырнув из темных вод, я очутилась на краю. Передомной зияла бездна, а через нее – хрупкий, словно сплетенный из теней и лунногосвета, мост. Под ним клубился туман. Мост Смерти.
Я ступила на зыбкие доски. Вокруг висел ледяной покой,прерываемый лишь шепотом ушедших душ, сливавшимся с моей песней.
Вернитесь к порогу своему!
Не время спать в земле сырой,
Здесь колыбель твоя пуста...
Мост привел меня в поле. Оно дышало странной, призрачнойкрасотой. Под ногами колыхался ковер из синих, как полночное небо, цветов,отливающих серебром. Их тонкий, горьковатый аромат щекотал ноздри.
И я увидела их. …две фигуры, почти сливающиеся с синевойполя: женщина, вела за руку маленькую золотоволосую девочку. Они медленно, нонеуклонно двигались к кромке темного, безлиственного леса, что стоял нагоризонте. От него веяло окончательным забвением.
Я бросилась бежать по цветам. Они не мялись, а словнорасступались, обволакивая лодыжки холодной росой.
Здесь кровь твоя зовёт: ЖИ-И-И-В-А!
Анфиса, Любава
Рравайя, отпусти ты нить свою!
Я догнала их почти у самого леса. Без мысли, лишь с яростнымжеланием вернуть, я впилась пальцами в хрупкое плечико малышки и вырвала ее изрук уходящей женщины. Ребенок был легок, как пушинка, холоден, как утреннийиней. Одновременно я схватила женщину за запястье – она казалась гладким,отполированным льдом. Я заставила женщину обернуться. В ее глазах, глубоких какколодцы забвения, не было страха – лишь бесконечная усталость и покой, манивший,как глубина.
Развейся, хлад! Исчезни, мгла!
Я ПУТЬ ЗАКРЫЛА НАВСЕГДА!
Здесь ДВА сердца стучат и ждут!
Анфиса, Любава
Домой к себе они идут!
Я не повела – я поволокла их, упирающихся, становящихсятяжелее с каждым шагом, обратно через синее поле. Малышка беззвучно плакалаледяными слезами, женщина пыталась вырваться, ее силуэт мерцал, как догорающаясвеча. Цветы под ногами теперь обжигали, а воздух густел, словно смола. Каждыйшаг давался с боем. Лес позади шелестел, зовя их обратно, а мост впереди казалсятаким хрупким, таким далеким...
Вернитесь... к теплу очага золотого...
Вернитесь... к дыханию жизни родного...
Вернитесь... где маков цвет на поле ржи...
Вернитесь... где семья в вас ДЕРЖИ-И-ИТ ЖИЗНЬ!
Плетень, земля, луга – зовут...
Кровь от крови – не разлучат!
Войди в плоть, в кость. Живи. Дыши.
Анфиса, Любава…
Вер-ну-лись... домой...
Глава 24
Я открыла глаза. Тяжело. Медленно. Будто веки налилисвинцом, и каждый миллиметр подъёма давался через силу. Сначала я не поняла,где нахожусь — комната плыла в мутном, неверном свете, лица надо мной казалисьразмытыми, будто под водой.
Комната замерла. Все, кто был в ней — повитуха, женщины упостели, даже мужчины, сгрудившиеся у стены, — стояли недвижимо, словноизваяния. Лица их побледнели так, что стали почти одного цвета с простынями,глаза распахнулись широко-широко, и в них застыло что-то, от чего мне стало непо себе: смесь ужаса и такого благоговения, будто перед ними было нечтобольшее, чем просто уставшая женщина на чужой постели. Никто не дышал. Или мнетак казалось. Повитуха первой нарушила оцепенение. Она подошла осторожно. Ееруки, привычные к работе, слегка дрожали, когда она мягко, вытерла мой липкийот пота лоб своим фартуком. Голос ее звучал приглушенно, сдавленно отпереполнявших чувств:
– Лея... Деточка... – Она качнула головой, не в силах найтислов, и на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с духом. – В тебе... в тебеже сокрыта древняя сила. Та самая... – голос её упал до шёпота, почтинеслышного. – Ты можешь... ходить в Стожъ? Забирать оттуда душу обратно? – В ееглазах читалось не просто удивление, а глубокий, почти суеверный страх,смешанный с изумлением. – В наше время... такую власть над Границей имеет лишьодин Высший …
–Дайте... пить... Пожалуйста... Очень устала... И пить...хочу...
Мой верный, пушистый страж. Он запрыгнул ко мне на руки,бесцеремонно устроился, прильнув теплым боком. Его нежная мордочка тут жепринялась тереться о мой подбородок, а в груди завелся мощный, успокаивающиймоторчик – громкое, размеренное мурчание, наполнявшее тело живительнойвибрацией.
– М-р-р-рррр... – будто говорил он. – М-р-р-рррр...
Я опустила голову, уткнувшись носом в его теплую, пахнущуюсолнцем и травой шерстку. Маленький, храбрый лекарь. Его мурлыканье былоглотком живой, простой, земной радости после ледяного сияния Моста. Оносогревало, успокаивало, возвращая к реальности.
Меня бережно подняли и увели в соседнюю горницу. Там напоилиобжигающе-сладким морсом и накормили теплыми лепешками с медом.
– Как Анфиса? – спросила я, прожевывая последний кусок, голосвсе еще хрипел.
Вереслава, присевшая рядом на лавку, положила свою шершавую,добрую руку мне на колено. Лицо ее светилось глубоким облегчением.
– Спит, родная. Крепко. – Она улыбнулась, морщинки у глазсложились в лучики. – Теперь-то уж все будет ладно. И с малюткой все в порядке.Вывела ты их, Лея. Вывела оттуда. Чудо свершила.
Я неуверенно усмехнулась, чувствуя, как усталостьнаваливается новой волной.
Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные, лиловые тени.Вечерело. Отдохнув за столом и с трудом осознав, что за гранью миров я провелацелых четыре часа, я медленно поднялась. Пора было брести обратно к своейизбушке.
– Провожатого не надо! – внезапно, прозвучал голос, заставивнекоторых женщин вздрогнуть. Это был Баксик. Он грациозно спрыгнул с моих колени встряхнулся, блестя шерсткой в косых лучах заката. – Я дорогу запомнил! –горделиво объявил он, подняв хвост трубой. – Сами дойдем. Иди за мной, Лея. И сэтими словами мой пушистый провожатый уверенно зашагал прочь от домов, всторону темнеющего леса.
Провожать меня вышли все, кто был в деревне – и стар, имлад. Они столпились у крайних хат, улыбались искренне и радушно. Низкие,почтительные поклоны провожали меня.
– Леюшка... Хозяюшка наша... – доносились голоса из толпы.
Слова эти тронули что-то глубоко внутри. Я остановилась,оглянулась на эти простые, загорелые лица, на избы под соломенными крышами, надымок, стелющийся над селом. И странное, теплое чувство родства, совершеннонеожиданное, охватило меня. Почему-то за этот долгий, страшный и чудесный деньони все стали мне... родными.
Кивнув на прощание, я повернулась и пошла следом заБаксиком, его пушистый хвост маячил впереди, надежный компас в сгущающихсясумерках, Лилу тихо посапывала в котомке за спиной, Дорога домой казаласьтеперь не такой уж долгой.
Дойдя до дома, мы не обнаружили там ни души. Поблагодариввсех (хотя благодарить было особенно некого) ...устало, не раздеваясь,повалились на постель, и темнота сомкнулась надо мной, как тёплая, долгожданнаявода.
Глава 25
Утром меня разбудил нарастающий шум — голоса, стук топора,чей-то раскатистый смех. Я села на постели, ещё не понимая, где нахожусь, ипервое, что кольнуло сквозь сонную одурь: рядом нет моего тёплого, мурчащегобока. Ни Бакса. Ни Лилу. Наскоро одевшись, я вышла на крыльцо.