Дитя двух лун

Имя растворилось в кровавом пузырьке на её посиневших губах.Свет в её глазах сделал последний круг, как солнечный зайчик на дне колодца, ипогас. Голова безвольно упала ему на плечо.

Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была иной — густой,тяжёлой, живой. Её нарушали лишь два звука: ужасающий, всепоглощающий вой,рвавшийся из его собственной груди, и жуткое, мерное посвистывание,почавкивание и скрежет, уже доносившиеся с того места, где стояла Лучиэль —звук засасывающей топи, принимающей свою первую жертву.

Земля под ногами Лучиэль обмякла с тихим чавкающим вздохом.Она отступила — и трясина прильнула к её лодыжкам, как живая, как мать,узнавшая дитя после долгой разлуки. Ещё шаг — и уже по грудь. Её крикзахлебнулся, превратившись в булькающий хрип. Слёзы, стекая по лицу, густели вмутные потоки, смешиваясь с тиной, стекая вниз, в темноту.

Он смотрел и не мог отвести взгляда. Эта женщина, чьякрасота когда-то казалась ему ледяным совершенством, чей смех звенел пустымхрусталём, чьи глаза не отражали ничьей души — сейчас она таяла. Не умирала —именно таяла, растворялась.

Волосы цвета изумруда, которыми она гордилась больше жизни,слиплись в чёрные, скользкие водоросли, тяжело поползли по плечам, впитываягниль. Точёные черты лица, безупречные, как у статуи, оплывали, теряли форму —сквозь благородную бледность проступила синева, а затем и трещины, тонкие, какпаутина, словно узоры на высохшем иле, что веками хранит память о тех, ктоканул на дно. Руки, ещё миг назад порхавшие в изнурительной грации, теперьбеспомощно шарили по краю трясины, вязли, уходили вглубь, и кости проступалисквозь посиневшую кожу.

Она смотрела на него. И в этом взгляде не было ни мольбы, ниненависти, ни прежней ледяной пустоты. Там клубилось что-то первобытное,тёмное, влажное — то, чем она становилась. Её рот открылся в последнембеззвучном крике, и оттуда хлынула не кровь — чёрная жижа, смешанная с ряской.

Последний пузырь воздуха вырвался на поверхность. Лопнул. Итишина стала полной.

В глубине, под толщей воды и гнили, открылись глаза. Дватусклых омута, мерцающих зелёным болотным светом — тем самым, что заводятся всамых гиблых местах, куда не ступает нога живого. Они смотрели на него оттуда,из-под воды, и в них больше не было Лучиэль. Там была только тьма, тина идревняя, дремлющая сила, принявшая её облик.

Она шевельнула рукой — той, что ещё миг назад беспомощнотонула, — и тина послушно обняла её, стала плотью, стала продолжением воли,стала новой кожей. Она больше не тонула. Она становилась этим местом.

Глава 28

Альтаирель опоздал на одно дыхание. И это дыхание, ставшеепроклятием, забрало у него всё. Но подарило ему новый, чудовищный мир — мир,где его горе и её месть навеки сплелись в единую, бездонную трясину.

Так великий лесной народ и лишился сердца своих владений.Проклятие умирающей ведьмы, вырвавшееся из её уст вместе с последним хрипом иклятвой крови, не просто прозвучало — оно впилось в самую суть земли.

То, что началось как зыбкая трясина под ногами Лучиэль,поползло. Не как вода разливается, а как живая, чёрная зараза. Оно пожиралокорни вековых дубов, и те, вместо соков жизни, начинали качать в свои стволыстоячую, ядовитую сырость. Звёздный Корень — великий город Эльдарин, чьи башнибыли сплетены из света и живой древесины, — потемнел. Его стены, некогда тёплыена ощупь, покрылись скользким лишайником и багровыми прожилками, будто венытрупа. Воздух, всегда напоённый ароматом хвои и ночных цветов, стал тяжёлым,спёртым, пахнущим гниющими водорослями и металлической гарью.

Лес перестал шептать. Это было страшнее любой ярости.Вечный, ласковый гул понимания, что сопровождал лесных эльфов с колыбели,умолк. Деревья больше не отзывались на их прикосновения. Тропы, что сами велипутников, запутывались и обрывались у края зловещих, покрытых ряской луж. Пениептиц сменилось кваканьем жаб и утробным бульканьем болотных газов.

Они пытались бороться. Вызывали древних духов леса, пелипесни очищения, лили на землю лунный эль. Но магия ведьмы была иного рода — онабыла проклятием, выкованным из несправедливой смерти и материнской боли. Этобыла не порча, которую можно снять. Это был приговор, вынесенный самой землёй.И земля принимала его.

Великий Эльдарин, город-легенда, город-звезда, погрузился.Не сразу, а как тонет уставший великан — медленно, неотвратимо, с тихим стономломающихся балок. Башни склонились, будто в поклоне перед новой, болотнойвладычицей. На их месте теперь зияли лишь чёрные, заполненные жижей провалы,увенчанные корягами, похожими на скрюченные руки.

Лесные эльфы ушли. Не с гордым видом покорителей новыхземель, а как изгнанники. Они брели на север, в ещё не тронутые чащи, и спиныих были согнуты не под тяжестью пожиток, а под невыносимой тяжестью потери истыда. Они оставили позади не просто территорию. Они оставили часть своей души,свою историю.

Вечнозелёный Лес навсегда смолк по эту сторону болот. А наего месте теперь раскинулось «Топь Отвергнутых» — вечный, зыбучий памятникодной вспышки ярости, одной стрелы, одного сломанного сердца, которое утянулона дно целый мир.

И город Рубежник, когда-то шумные врата между мирами,постепенно скукожился, как высохшая ягода. Без оживлённой торговли с эльфами,без праздников, что собирали людей со всей округи, он потерял свой стержень.Великие караваны сменились редкими телегами местных фермеров; каменные домазнати, чьи окна смотрели на лес, теперь стояли с заколоченными ставнями.Постепенно, словно отступая под натиском всё той же незримой печали, чтоисходила от болот, он стал просто поселком Рубежье — местом на краю, гдезаканчиваются дороги и начинаются тёмные легенды.

А что же лорд? Прошли века. Альтаирель, юный наследник, сталАльтаирелем Правителем, главой Высших эльфов. Его мудрость стала легендарной, авласть — абсолютной. Но трон его был вырезан из одного гигантского алмазаскорби. Он так и не женился. Никакие династические союзы, никакие уговорыСовета не могли заставить его предать тот единственный обет, данный умирающимигубами.

«Найди нашу дочь».

Это стало навязчивой идеей, крестом и компасом всей егобессмертной жизни. Но как найти то, чего никогда не видел? Чей образ не знаешь?Чьё имя унесено ветром?

Его поиски были слепы и отчаянны. Он посылал соглядатаев всамые глухие уголки мира, внимая любым слухам о девушках с медными волосами илис магией болот. Он изучал древние ритуалы поиска крови, которые оставляли егоослабевшим на недели, но указывали лишь в сторону уже известного, проклятогоболота — туда, где её мать отдала земле свою жизнь и свою месть. Он под видомстранника обходил человеческие деревни, всматриваясь в лица, надеясь увидеть вчьих-то карих глазах отблеск того последнего, прощального солнечного зайчика.

Но находил лишь тени и миражи. Каждый намёк оборачивалсятупиком, каждая надежда — горьким пеплом. Его дочь стала для него фантомом,призраком, сотканным из чувства вины, долга и неутолимой тоски. Она могла бытькем угодно и где угодно. Могла уже давно постареть и умереть по меркамкороткоживущих людей. Могла жить, не зная правды о себе. А могла... могла бытьближе, чем он думал.» Вереславазамолкла.

Сумерки тихо опустились на Рубежье, как мягкий, пепельныйсаван. Вереслава замолкла. Долго молчала, глядя куда-то сквозь нас, сквозьсумерки, сквозь этот вечер — туда, где всё ещё стонал проклятый лес. В посёлкевсё стихло, затаилось. К ребятне, околдованной словами Вереславы, давноприсоединились взрослые. Присели на брёвнышки, прислонились к заборам, замеревс недопитой кружкой в руке. Слушали всем посёлком, всем родным миром, историю,что копошилась под самым их порогом.

«А в той топи, детушки, — продолжала она так тихо, что всеневольно наклонились ближе, — жизнь… она ведь не ушла. Она сгустилась. И сталаиной..., поэтому вам и запрет туда ходить, темное там.»

Костры, растопленные против вечерней сырости, трещали ишипели, отбрасывая на бревенчатые стены и соседские лица длинные, пляшущиетени. Они тянулись к лесу, будто пытаясь достучаться до его тайны или слиться сней. Свет пламени играл в морщинах на лице Вереславы, делая их то глубже, тобездоннее, и зажигал искорки в её потухшем, ушедшем в прошлое взгляде.

«Ну, все, мне пора, – вздохнула я. – Дома-то уж заждались.Лилу сегодня с малышкой оставила. Кстати, Вереслава, – обернулась я, – что закроху мне в услужение прислали? Вы все тут с ума посходили? Родители вместе свами тоже!»

«Не ругайся, доченька, – мягко, но твердо ответилаВереслава. – Сиротка она. Звали многие – не пошла. Говорит: «Сама проживу». Атут ты... Видно, сердце ее к тебе потянулось. Не гони Ярину. И тебе помощь:хозяйство знает. Да и не одна она у тебя будет. Скоро холода – спокойнее намбудет, что ребенок не один в доме остается.»

«Мда… Озадачили, – пробормотала я, ощущая тяжесть новойответственности. – И так двое – Бакс да Лилу… Теперь Ярина.»

Глава 29

Придя домой, я позвала Лилу. Розовая суриката, шустроперебирая лапками, примчалась на зов, и её чёрные глаза-бусинки с готовностьюуставились на меня. Она уже привыкла, что после долгих отлучек хозяйка обычноныряет в котомку за чем-нибудь нужным или чудесным.

— Лилу, нам нужно приодеть Ярину. Смотри, — я показала надевочку, которая скромно сидела на лавке. — В одном платьице пришла, да и то,видать, не новое. А туфельки скоро слёзно проситься будут на покой.

Лилу деловито кивнула, подбежала к моей неизменной спутнице— походной котомке, что висела на крюке у двери, — и без лишних церемоний юркнулавнутрь, лишь розовый хвост мелькнул и скрылся в глубине.

Котомка согласно вздохнула, приоткрывая горловину пошире —она уже привыкла к внезапным визитам этой полосатой разбойницы.

Я присела рядом на корточки, ожидая.

Из котомки донеслось сосредоточенное сопение, шорох ткани,лёгкое звяканье — и вот показались передние лапки, сжимающие что-то мягкое.

Платьице.

Лилу вытянула его наружу, отряхнулась от невидимых пылинок ис гордым видом разложила обновку у моих ног. Ткань — тончайший лён, но плотный,почти невесомый, цвета топлёного молока, а по подолу и рукавам рассыпанывышитые алым шёлком ягодки земляники с зелёными хвостиками. Пуговки — маленькиедеревянные бусинки, пахнущие лесом.

— Хорошо, но на улице бывает уже свежо, — заметила я. —Нужно что-то потеплее.

Суриката снова мотнула головой — и сиганула в котомку. Хвострадостно хлестнул воздух и исчез. На этот раз возни было больше: котомкаворчливо булькнула, оттуда посыпались какие-то лоскутки, но спустя мгновениесуриката вынырнула, волоча за собой пушистое серое облако.

Короткая, чуть приталенная курточка из выделанной шкуркимолодого горного козлика. Мех — густой, короткий, нежно-серый с голубоватымотливом. Подклад — крапивное полотно, гладкое и тёплое. Застёжка необычная:вместо пуговиц — три костяных коготка, которые сами смыкаются, стоит толькосоединить полы.

Лилу, довольная собой, потёрлась щекой о мех и чихнула.

— А на ноги? — спросила я.

Суриката деловито отряхнула лапки, поправила несуществующийворотник и нырнула в третий раз. Из котомки донеслось приглушённое ворчание —кажется, Лилу с кем-то там препиралась, — и на свет появились…

Туфельки из мягкойзамши нежно-серого цвета, с узорной насечкой на носке и боках. Пяточный ремешокна маленькой перламутровой пуговке.

На носах — крошечные бантики из тонкой шёлковой ленты в цветтуфелек. Бантики съёмные, пристёгиваются на маленькую булавку. Можно носить сбантиками — нарядно, можно без — повседневно.

Сапожки. Маленькие, почти кукольные, из мягкой, но прочнойкожи цвета топлёного масла. Подошва — в несколько слоёв прошитой замши. Внутри— заячий пух, тёплый и невесомый. А на носах — крошечные капельки-росинки изполупрозрачного зелёного камня. Лилу ткнула лапкой в один камешек, и тот слабозамерцал в сумерках.

— По росе бегать — ноги не замочит, — усмехнулась я. — Чтотам ещё?

Лилу перевела дух, отряхнула усы и исчезла снова. Котомказабавно раздувалась, по бокам ходили волны, и спустя минуту розовая разбойницавынырнула с охапкой добра, которое принялась раскладывать рядком.

Сорочка. Почти невесомый батист цвета утреннего неба, сдлинными рукавами и кружевом, что плелось изо льна и лунного света.

Чулочки. — мягкие, выше колена, связанные из пуха тех самыхгорных козликов.

Шапочка-чепец — белая, с прошитыми внутрь сухими лепесткамисон-травы, чтобы дитя спало крепко и не боялось ночных шорохов. И нижние бельемаечки и трусики.

И напоследок — когда Лилу уже тяжело дышала и сидела, свесивязык набок, — из котомки вывалилось последнее сокровище. Суриката вытолкала егоносом и передними лапами.

Передник. Маленький, по колено, из льна, выбеленногосолнцем. По краю — вышивка красными и чёрными нитками: мелкие рябиновые гроздьяи листья. Карман — в виде совиного силуэта. Лилу сунула туда нос и вытащила…настоящую маленькую рябиновую бусину, просверленную и нанизанную на кожануюнить. Видимо, в подарок.

Я окинула взглядом разложенное добро. У Ярины заблестелиглаза — девочка даже привстала с лавки, не смея подойти без спросу.

Лилу сидела посреди этого великолепия, взъерошенная, свыбившейся прядкой шерсти на загривке, но невероятно гордая. Она обвелавзглядом свою добычу, пересчитала вещи — кажется, сошлось, — и вопросительнопосмотрела на меня.

— Ну что, Ярина, вначале купаться, потом… — я поманиладевочку рукой. — Примерять будем. Лилу у нас сегодня — главный кладовщик.

Суриката довольно фыркнула, подгребла лапкой забытуюрябиновую бусину поближе к себе и приосанилась.

Котомка устало, но довольно затянула клапан и затихла — насегодня её разорили, кажется, до самого донышка.

Глава 30

Утром я проснулась от запаха кофе. Настоящего,свежесваренного, с той самой горьковатой ноткой, что способна поднять мёртвогоесли не из могилы, то хотя бы с постели.

Ярина стояла у плиты на маленькой скамеечке. В одной руке небольшая турка, другой она придерживала край своего нового передника срябиновыми гроздьями. Язычок серьёзно высунут, на переносице — сосредоточеннаяморщинка. Она следила за поднимающейся пенкой с таким выражением лица, будтовершила судьбу королевства.

Я прыснула в кулак, но тут же сделала вид, что закашлялась.Лилу, дремавшая на подоконнике, приоткрыла один глаз и осуждающе зыркнула наменя — мол, не мешай человеку работать.

— Всё, — выдохнула Ярина и, прихватив турку тряпицей,торжественно водрузила её на стол. — Я чуть-чуть корицы добавила. Можно?Бабушка всегда корицу в кофе клала, говорит, от печали помогает.

— Можно, — серьёзно кивнула я, пряча улыбку в кружку.

Кофе и правда вышел отменный.

После завтрака я принялась собирать корзину для трав. Едвазашуршала мешковина, как из-под лавки высунулась чёрная голова.

— Я с вами, — заявил Бакс и зевнул, продемонстрировавколлекцию уже внушительных клыков. — Травы — это, конечно, скука смертная, но влесу хотя бы пахнет тем что поймать хочется.

— Мы все идём, — подытожила Ярина и принялась завязыватьшнурки на сапожках. Завязала бантик. Поправила. Перевязала, потому что первыйбантик вышел кривоват.

Лес встретил нас запахом прелой листвы, хвои и чего-тосладковато-грибного. Бакс сразу умотал в кусты с важным видом — «проверить, ктотут шастал без спросу», — а Лилу пристроилась у меня на плече, время от временитыкая лапкой в особенно пышные кустики мяты или душицы.

Ярина оказалась прирождённым сборщиком. У неё был тот редкийдар, который не купишь и не выучишь по книжкам: она чувствовала, где прячетсясамая сочная медуница, под каким листом таится молодой подорожник и почему вотэту травинку рвать нельзя — она ещё не нашептала свою силу земле.

— Это зверобой? — спрашивала она, склоняясь над жёлтымицветами.

— А это? Ой, а колючее какое! А оно лечебное или просто злое?

Лилу хихикала в усы, наблюдая, как девочка осторожно,обходит чертополох.

К полудню мы устали, разлеглись прямо на траве у старогоповаленного дуба. Бакс вернулся, сыто облизываясь, и рухнул в тень, занимаясобой столько места, сколько полагалось бы медведю, а не коту. Ярина лежала наспине, раскинув руки, и смотрела в небо.

— Лея, — вдруг спросила она. — А облака — они откуда? Они жене просто вода, да? Они… живые?

— Живые, — ответила я, не задумываясь. — Просто живутпо-своему. Медленно.

— А муравьи? — она перевернулась на живот и уткнулась носомв муравьиную тропу. Маленькие труженики сновали туда-сюда, тащили хвоинки,крошки, какую-то ерунду. — Они же знают, что они маленькие? Или им всё равно?

— Думаю, им всё равно. У них своя война и свой мир. Мы дляних — великаны, которые иногда приходят.

Ярина засмеялась и осторожно, кончиком пальца, переставиласухую травинку с пути муравья.

— Пусть не мучается, — пояснила она.

Лилу, дремавшая у меня на животе, приоткрыла глаз,посмотрела на эту сцену и снова зажмурилась.

Вечер опустился на нас тихо, как занавес после долгогопредставления. Мы сидели за большим столом, и весь наш лесной улов был разложенна холстине — аккуратными горками, пучками, россыпями. Зверобой тянуло медовойгоречью, мята холодила воздух, а от ромашки, казалось, исходило ровное, тёплоесвечение, словно она впитала в себя весь ушедший день.

Ярина разложила свои сокровища отдельно. У неё была своясистема: зелёные травинки к зелёным, цветки к цветкам, а корешки вообще лежалипо росту — от самых маленьких до великанов. Лилу сидела рядом и строго следила,чтобы ни одна сухая былинка не сбежала со своего места. Бакс дышал под столом,изредка вздыхая во сне, и его чёрный нос подёргивался — видимо, ему снилось,как он снова гоняет наглых белок.

— Ну что ж, — я обвела взглядом наше богатство. — Завтра сутра закатаем рукава. Кремы, мази, настойки — зимой всё пригодится.

Ярина подняла на меня серьёзные глаза и кивнула. Она ужезнала цену этим запасам. Знала, что зима в Рубежье длинная, что болезни не спрашивают,когда приходить, и что банка хорошего бальзама может стоить дороже золотоймонеты.

— А можно мне свою баночку сделать? — спросила она тихо. —Для себя. Чтобы… ну, просто.

— Можно, — ответила я. — Даже нужно.

Лилу довольно фыркнула и принялась вылизывать лапку —дескать, разумно, хозяйка, правильно воспитываешь молодёжь.

Бакс во сне мявкнул и засучил лапами. Наверное, догнал-такиту наглую белку.

Я перебирала пучок тысячелистника и думала о том, какстранно устроена жизнь.

— Лея, — Ярина зевнула, прикрывая рот ладошкой. — А зимой мытоже в лес пойдём?

— Если будет нужно — пойдём. Но лучше запастись сейчас,чтобы зимой сидеть у печки и пить чай с малиной.

— С мёдом, — поправила она.

— С мёдом, — согласилась я. — И вареньем.

Она улыбнулась, потянулась и, пошла умываться. Лилусоскочила со стула и побежала следом.

Я осталась одна среди трав, в тёплом свете масляной лампы,под размеренное посапывание Бакса. Стол, заваленный нашим лесным богатством,казался алтарём. Жертвенником тихой, домашней магии, которую никто не видит, нокоторая, может быть, и есть самая настоящая. На столе ждали завтрашнего утрастопки чистой тары, ступка и воск. За окном шептался Вечнозелёный лес — вернее,то, что от него осталось, маленький островок моей радости. Шептал, напоминая:он рядом, он дышит и ждёт.

Я потянулась и подумала: зимой и правда всё пригодится.

Глава 31

Весь день мы с Яриной и маленькой розовой помощницей Лилутолкли, резали, парили, варили, смешивали, настаивали, отцеживали и сновасмешивали. Травы, воск, соки, смолы, корни и даже кое-что посерьёзнее — всё этокочевало из ступки в котелок, из котелка в сито, а оттуда — в терпеливовыстроившиеся на подоконнике баночки, пузырьки и плоские флакончики.

Лилу к вечеру стала ярко красно-розовой от ягодного сока и глубокофилософски относилась к тому факту, что отмываться всё равно придётся. Бакс,нанюхавшись паров настойки «Крепкие спицы», спал под столом с выражениемполного блаженства на морде — видимо, видел сны, где кости у него железные, авраги — хлипкие.

Я же чувствовала себя настоящей ведьмой из сказки. Особеннокогда на огне неспешно булькали сразу три котелка разного калибра, источая парцвета слоновой кости, болотного тумана и закатной меди.

Вот что у нас в итоге вышло:

**Зов Тетивы (Vocatus Nervi)

Золотисто-янтарная настойка на зерновом спирте. Окопник,арника и смола эластичных деревьев долго нашептывали друг другу свои секреты втёмном шкафу, пока не слились в единую, тягучую силу.

Втирается в уставшие руки, плечи, спину.

**Крепкие Спицы (Radii Firmi)

Густая, рубиновая настойка на ягодном вине, в которойплавают крошечные искорки — коры дуба, усмирённые дягилем и боярышником. На вид— как жидкий гранат, на вкус — горьковатая ягода с металлическим послевкусием.

Принимать по нескольку капель в воде или чае. Кости крепнут,суставы перестают ныть на сырость.

**Медвяные Ладони (Palmae Mellitae)

Самая скромная, но самая ходовая мазь. Жёлтая, как майскийвоск, пахнет мёдом, ромашкой и чем-то уютным, почти съедобным. Основа — гусиныйжир, мед, воск и отвар подорожника.

Заживляет царапины, трещины, укусы и прочие мелкие пакости,которые подбрасывает жизнь. Смягчает огрубевшую кожу и дезинфицирует.

**Око Точности (Oculus Precisionis)

Совершенно прозрачная настойка в крошечном флаконе спипеткой. Слёзы, собранные на рассвете с листьев серебряного папоротника,туман, что спускается с гор только в ночь полнолуния, и три капли тишины,добытой в самом сердце Вечнозелёного леса. Жидкость настолько чистая, что еёпочти не видно — только холодок на кончике пипетки. Закапал по капле в каждыйглаз — и мир проявляет резкость, словно настраиваемый механизм.

**Пыль Глубин (Pulvis Profundorum)

Сухой порошок цвета мокрого шифера. Смесь угля, хвоща и серыв безопасной, но действенной пропорции. Пачкает всё, к чему прикасается, но делаетэто с чувством собственного достоинства.

Присыпается на мокнущие раны, опрелости или просто в обувь,если ноги устали потеть. Впитывает влагу, глушит грибок.

**Костоправный Бальзам (Os Rectificans Unguentum)

Плотная, серовато-белая мазь с блёстками — измельчённымикостями целебных рыб. Пахнет минералами, океаном и чем-то древним, как земнаякора.

Втирается в место перелома или трещины. Ускоряет срастание,улучшает кровоток.

**Угасающий Вздох Тумана (Susurrus Evanescens Nebulae)

Полупрозрачная, белесая мазь, похожая на утренний туман,который случайно загустел и забыл рассеяться. Сделана из конденсата, собранногонад целебным болотцем, и экстракта цветов, что закрывают лепестки на день.

Наносится на горло и грудь. Облегчает дыхание при астме,спазмах, тяжёлом кашле. Расширяет бронхи.

Самое удивительное: почти всё, кроме трав, мы нашли начердаке. Стояли себе тихо в углу, припорошённые пылью, будто ждали именно этогодня. Кто и когда их здесь оставил — боги ведают. Может, прежняя хозяйка?

Пузырьки, мешочки, коробочки с выцветшими этикетками. Ябрала их в руки, читала названия — и пальцы сами понимали меру, глаза — нужныйцвет настоя, нос — тот самый миг...Я не училась этому здесь. Я просто... знала.К закату мы закончили. Я сидела на табурете, обводя взглядом армию пузырьков,выстроившихся на подоконнике, все аккуратно подписаны, для чего и от чего.

Ярина, перепачканная воском и чем-то зелёным, стояла у столаи держала в руках свою собственную, личную баночку. Маленькую, с крышечкой,завязанной холстинкой. На этикетке её корявым, но старательным почерком быловыведено: «Мазь Ярины. Для царапок».

— Лея, — спросила она, не оборачиваясь. — А у настоящихведьм всегда так много посуды?

— У настоящих ведьм, — ответила я, посмеиваясь, — посудыникогда не бывает достаточно. Это первый признак профессионализма.

Она кивнула и очень аккуратно поставила свою баночку насамую почётную полку. Между моими.

Я смотрела на неё, на спящих зверей, на остывающие котелки идумала: вот оно, колдовство. Не в том, чтобы превращать свинец в золото. А втом, чтобы превращать пустой дом — в полный. Чужих детей — в своих. А горькиетравы — в лекарство, которое пахнет мёдом и почему-то домом.

Глава 32

Утром, перебрав и упаковав все наши вчерашние сокровища —баночки к баночкам, пузырьки к пузырькам, — я собралась в селение. Хотелосьснова повидать Вереславу, посидеть с ней на завалинке, послушать еёнеторопливые рассказы. Да и Анфису проведать надо было: всё ли у неё ладно, неприхворнула ли, не нужна ли какая помощь.

Лилу, едва заслышав сборы, деловито отставила недогрызенныйсухарик и направилась к котомке. Она вообще в последнее время взяла на себяобязанности главного гардеробмейстера и относилась к этой роли с такойсерьёзностью, будто от выбора платка зависела судьба.

Котомка приветственно вздохнула, впуская розовую разбойницу.Возни на этот раз было меньше обычного — Лилу явно знала, что ищет. Первымпоявился платок.