Дитя двух лун

Она вытянула его аккуратно, за краешек, и разложила на лавкес таким видом, с каким художник демонстрирует законченный этюд. Мятный.Невесомый, мягкий, будто сплетённый из утренней дымки над лесным ручьём. Краяоторочены тончайшим кружевом — не режущим глаз, не крикливым, а таким, чтохочется провести пальцем и удивиться, как вообще можно сплести такое из простыхниток.

— Хорошо, — кивнула я. — В самый раз.

Лилу довольно дёрнула ухом и нырнула снова.

Дальше полетели широкие штаны. С завязками внизу штанин, нащиколотках. Я едва успела их поймать. Тёмно-сливовые, почти переходящие вчерноту на складках, с крупными, вместительными карманами на коленях и бёдрах.Карманы — это вам не шутка. Настоящий карман должен вмещать и горсть сушёногозверобоя, и случайно найденную шишку, которую потом непременно куда-нибудьпристроишь. Здесь поместится.

Туника вынырнула следом и легла поверх стопки аккуратнымпрямоугольником. Иссиня-чёрная, глубокого, насыщенного цвета воронова крыла.Длинный рукав, закрытое горло спереди на маленьких круглых пуговках, разрезы побокам — чтобы не стесняла движений, когда тянешься за верхней веткой или наклоняешьсянад ручьём. Декольте никакого. Лилу в вопросах скромности стала строга.

И наконец — ботинки.

Высокие, с частой шнуровкой на пять пальцев выше щиколотки,из мягкой, но прочной тёмно-синей кожи. Цвета глубоких сумерек. Подошва — схитрым протектором, чтобы не скользить на мокрых корнях.

Я оделась молча, с чувством глубокого уважения к маленькомурозовому стилисту.

Штаны сели по ноге — мягко, будто их шили на меня, хоть я изнать не знала об их существовании полчаса назад. Туника застегнулась на все пуговкибез единого усилия, воротник лёг ровно, рукава обняли запястья. Ботинки принялиступни, как старые знакомые, которым не нужно лишних слов.

Я подошла к зеркалу

Волосы — тяжёлая, густая волна цвета серебра, с тойособенной, текучей тяжестью, которая бывает только у эльфийской пряди, — ясобирала в узел молча, привычно, пальцы сами находили нужный захват. Скрутила втугой жгут, уложила кольцом на затылке. Заколка — простая, костяная, с вытертымдо гладкости гребнем — вошла в узел коротко и точно, как стрела в мишень.Поверх — лента, узкая, тёмно-синяя, в тон ботинкам. Я обернула её вокруг узладважды, завязала глухой узелок, концы спрятала в складки. Чтобы не мешали.

Лилу с подоконника наблюдала за процессом с выражениемстрогого искусствоведа. Кажется, одобрила.

Платок лёг поверх — мятный, невесомый, с кружевом по краю. Яоправила его, пригладила у висков, убедилась, что ни одна прядь не выбивается.Ни одного серебряного намёка. Ни одного заострённого кончика.

Из стекла на меня смотрела молодая красивая ведьма. Мда,ведьма вам это не эльф.

Первый мой пациент сегодня — кошка.

Я только вошла в село, только вдохнула знакомый запахпечного дыма и свежего хлеба, а меня уже ждали. У самой кромки леса, на выходеиз тропинки.

Девочка лет семи, в голубеньком сарафане, выцветшем наплечах до белизны. Лицо бледное, а веснушки — яркие, густые, будто их кистьюрассыпали по щекам и переносице. Рядом мальчишка, такой похожий, что сомненийнет — брат. Лет пяти, не больше.

Они поклонились. Оба. В пояс.

— Хозяюшка, помоги.

У мальчика голос дрожит, и слёзы уже бегут по щекам, он ихне вытирает — размазывает кулаком по лицу, и веснушки становятся ещё ярче.Девочка молчит, только губу закусила так, что побелела. В руках у неё корзина,старая, ивовая, прикрытая холстиной. Из-под холстины — тонкое, жалобное:

Мя-а-ав…

Я опускаюсь на колени прямо в траву, прямо в утреннюю росу.Ботинкам «тёмно-синяя ночь» это не повредит, а кошке медлить нельзя.

— Что с ней?

Девочка выдыхает — будто только сейчас позволила себеповерить, что помощь придёт.

— Мама говорит, родить не может. Она молоденькая, первыйраз… — голос срывается. — Помоги, Хозяюшка. Она же плачет. Мы тоже плачем.

Я откидываю холстину.

Кошка — совсем юная, ещё почти котёнок, серо-полосатая, сбелым передником и лапками. Глаза огромные, зелёные, расширенные от боли истраха. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет дикости — только мольба. Якладу ладонь ей на вздрагивающий бок. И закрываю глаза.

Под пальцами — мелкая, частая дрожь. Живот тугой,напряжённый, и внутри него — маленькая, застрявшая между мирами жизнь. Я слышуеё не ушами, не магией даже — кожей. Кровь говорит с кровью.

Кошка — не эльф, не человек. Она просто живое, котороемучается. И я могу ей помочь.

— Тихо, — шепчу я. — Тихо, красавица.

Я осторожно достаю кошку из корзины, опускаю на траву —мягко, чтобы не испугать, не причинить лишней боли. Одной рукой глажу её поголове, провожу по напряжённой спинке, шепчу что-то бессмысленное и ласковое.Другую кладу на вздрагивающий, тугой живот.

Заговор рождается сам. Он просто всплывает откуда-тоизнутри, тёплой волной поднимается от пальцев к губам:

Летуриэль самаэль оскариен…

Та’кеима туэр ан’дар…

Пусть найдёт дорогу тот, кто уже стучится…

Пусть увидит свет тот, кто сейчас родится…

Я не знаю этих слов. Но они знают меня. Кошка замирает намиг, смотрит куда-то сквозь меня огромными зелёными глазами — и послушно,доверчиво тужится.

Мокрый, скользкий комочек выскальзывает в мою ладонь.

Он крошечный. Глаза зажмурены, розовый язычок высунут,тонкий, как ниточка, хвостик дрожит. Он ещё не знает, что родился, — толькооткрывает рот в беззвучном ещё крике.

А потом выдыхает.

— Мя…

Тихо, удивлённо, будто спрашивает: это я?

Я кладу его рядом с матерью. Она тут же поворачивает голову,тянется носом к этому пахнущему жизнью чуду, и начинается главное колдовство —долгое, шершавое, измученно-счастливое вылизывание.

— Живой, — шепчет девочка в голубом сарафане.

— Живая, — поправляю я тихо.

Но смотрю на котёнка.

Глава 33

Мы с Вереславой сидим на завалинке у её дома, под тенью двухберёз. Я старательно вывожу в блокноте рецепт — решила, что с Яриной мысправимся и сможем печь хлеб сами. Без магии. Без котомки. Без чудес. Простохлеб.

— Так… мука белая и ржаная. Стакан ржаной, белой — полтора,почти два

Я поднимаю голову, щурясь сквозь солнечное кружево листвы.

— Ага, записала. Дальше что?

Вереслава глядит на меня поверх очков — с той особенной,тёплой хитринкой, которая появляется у старых женщин, когда молодые задаютслишком много вопросов.

— А если нет ржаной? — не унимаюсь я. — Просто с белойполучится?

— Конечно получится, Лея. — Она прикрывает глаза, будтоговорит о чём-то само собой разумеющемся. — Только белый хлеб будет. А тыспросила рецепт тёмного.

Я делаю круглые глаза и послушно дописываю на полях крупнымибуквами:

«БЕЛЫЙ — ОТДЕЛЬНО, СПРОСИТЬ ПОТОМ»

— Хорошо, запомню. — Я кусаю губу, разглядывая свои записи.— Надо Ярину к кому-нибудь прислать, поучиться этому мастерству. Девочкавырастет — пригодится. Не век же ей у меня сидеть…

Я осекаюсь. Вереслава молчит, но молчит как-то по-особенному— понимающе, без лишних слов.

— Вода, — говорит она ровно. — Два стакана. Но не полных —смотреть на густоту.

— Не полных, смотреть на густоту, — бормочу я, скрипяручкой. В блокноте расползается буквы, так как писать на коленке не очень-тоудобно, но я решаю, что это придаёт рецепту достоверности.

— Соль — одна чайная ложка. Сахар. Дрожжи.

Я отрываю взгляд от блокнота и смотрю на Вереславу с тихимужасом человека, который только что осознал масштаб катастрофы.

— Нет. Вереслава. — Я закрываю свой большой блокнот —тяжёлый, в кожаном переплёте, с затертыми до мягкости углами. Страницы в нёмпёстрые. Я назвала его гримуаром. Сначала в шутку. Потом привыкла, иприпечатываю её ладонью. — Это надо не записывать. Это надо смотреть. И нюхать.И щупать. А то мы с Яриной такого накашеварим — всю печь разнесёт, а соседирешат, что у меня новый вид боевого зелья.

Вереслава смеётся. Тем своим тихим, дребезжащим смешком, откоторого морщинки у глаз собираются такими густыми лучиками, что кажется —сейчас посыплются на колени, как сухие листья.

— Вместе с ней и приходите — говорит она, отсмеявшись. — Ужезавтра. К Дарье. Она у нас на хлеб мастерица, любая корочка под её рукамипесней поёт.

Я выдыхаю с облегчением.

— А то как говорится…

Вереслава поднимает палец, готовясь изречь мудрость.

Я перебиваю, торжественно выводя рукой в воздухе:

— Не тяни кота за хвост, а то ходить будет мимо горшка.

Она замирает. Смотрит на меня. Потом медленно качаетголовой, и по лицу её разливается такое светлое, такое беззащитное веселье, чтомне становится тепло даже без солнца.

— Ох, Лея… — Она утирает платком уголок глаза. — Грамотейкаты. Кто ж тебя такую учил-то?

— Сама училась, — пожимаю плечом. — У меня учитель строгий.Лилу. Если шутка плоская — она в меня сухарём кидается.

Вереслава снова смеётся, и берёзы над нами согласношелестят.

Под берёзами тихо. Солнечно. Пахнет свежеиспечённым хлебом —правда, не нашим, чужим, но это ничего. Завтра будет наш. И жизнь кажется почтиобыкновенной. Почти.

Тишину внезапно разорвал пронзительный свист и крик с улицы:«Орки идут! Орки!» Меня будто током ударило. Орки… Воинственный народ. Ещёмгновение назад здесь пахло хлебом и покоем — а теперь сердце колотится где-тов горле: неужели нападение?

Глава 34

«Пошли, Леюшка, встречать бойцов!» – позвала Вереслава, ужехватая меня за рукав и торопливо направляя к выходу. – «Воины с походавозвращаются. Помощь наша может понадобиться, особенно если раненые есть.»

«У нас… орки живут?» – спросила я, едва поспевая за еебыстрым шагом, все еще не веря услышанному.

«Да нет, дорога через нас идет, – пояснила она на ходу. –Вот и останавливаются на окраине, отдохнуть. От нас до ихнего селения по дорогееще несколько часов пути. Переночуют, приведут себя в порядок – и домой. Бежимскорее!»

Мы вышли на окраину села вслед за остальными сельчанами –туда, где у самой реки раскинулся лагерем оркское войско. Зрелище захватилодух: могучие воины, подобные живым скалам, расположились на берегу. Каждыйвозвышался без малого на два метра, их плечи были широкие, а мускулы играли подтемной кожей оттенков землистой серости до болотной зелени. Но в этой мощичувствовалась удивительная, хищная стройность — длинные ноги, узкие бедра,перехваченные поясами, и лица, которые, если бы не клыки, можно было бы назватькрасивыми даже по эльфийским меркам. Многие тела были испещрены шрамами.

Их лица казались высеченными из камня: тяжелые надбровныедуги нависали над миндалевидными глазами, полными угрюмой сосредоточенности илиусталой настороженности. Массивные челюсти с выдающимися вперед острыми клыкамипридавали облику первобытную мощь. Темные волосы, заплетенные в тугие боевыекосы или собранные в высокие хвосты, подчеркивали суровую практичность.

Лагерь кипел размеренной деятельностью: одни воиныраспрягали усталых коней и подводили их к водопою, другие перебирали содержимоепоходных котомок, третьи, с лязгом и стуком, сбрасывали тяжелые доспехи, даваятелу передышку. Воздух гудел от их низких гортанных перекличек и ржания коней.

Вдруг рядом с нами раздался хриплый, похожий на рык голос,обращенный к Вереславе:

«Вереслава!» – прогрохотал орк, его глаза, полные тревоги,сверкнули в нашу сторону. Молодой, с зеленой кожей, с клыками изо рта, скулывысокие, резко очерченные, подбородок массивный, лоб высокий и широкий, нос прямой,с легкой горбинкой посередине, брови густые, смоляные, как и волосы, тяжелойдугой нависавшие над глазами. Уши заостренные кверху грубые, умеренноминдалевидный разрез глаз, большой шрам через всю щеку с правой стороны –«Помощь твоя нужна. Хороший друг мой... при смерти. Знаю, не помочь ему, но...»Голос воина дрогнул, обнажая горечь. «Хотя бы чтобы до дому продержался. Матьпусть ему глаза сама закроет. Должна».

Мы с Вереславой рванулись следом за грозным орком. Егосмоляные волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевоезнамя, а длинные ноги покрывали расстояние такими быстрыми, размашистымишагами, что нам приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

Он привел нас к запряженной в повозку лошади. Не тратя слов,воин резким движением сорвал наброшенную поверх груза грубую шкуру, обнажая то,что пряталось под ней.

Дыхание перехватило. На носилках лежал орк. Его мускулистоетело было измучено, но ужаснее всего была зияющая рана, рассекавшая живот отребер до таза. Края рваные, внутренности пульсировали влажным, зловещим блескомпод скупым светом дня. Запах крови и гниения ударил в нос.

«Вереслава!» – голос орка, обращавшегося к ней, был уже нерыком, а сдавленной мольбой. Он буквально согнулся пополам, стараясь уровнятьсвои горящие отчаянием глаза с ее мудрым, спокойным взглядом. Наши головы едвадостигали его мощной грудной клетки. «Сделай что-нибудь… Хоть что-нибудь…» –прошептал он, и в этом шепоте дрожала вся его ярость, обращенная теперь противсобственного бессилия.

«Не помощник я тут, Горх, уже поздно», – произнесла онаустало, прикрыв глаза рукой «Он уже в Стожъ за мостом».

Понимая, что у парня остались считанные мгновения, я резкоповернулась к Вереславе: «Промыть рану, уложить все обратно – сможешь?»

«Могу, Хозяюшка, – кивнула она, но в ее глазах читался ужас.– Неужто собралась за ним идти?»

«Хочу попробовать. А вдруг получится?» – мои глазавстретились со взглядом орка, приведшего нас. «Так, уважаемый! Чистые тряпкиесть? Нет – у жителей просите! Воды горячей! Чай с травами. Держите горячийнаготове! Огни вокруг разводите – и побольше! Вереслава, командуй тут, пока ятуда пойду!»

«Ох, Леюшка, он далеко уже ушел! Не ходи, пропадешь! Туда,где тени гуще, — назад дороги не будет– запричитала старушка.

Орк не до конца понимающе смотрел на нас, но его рык:«Зажечь костры! Воду!» – заставил всех метнуться. Вода закипела, кострывспыхнули жарким кольцом, от жары мгновенно выступил пот. Вереслава, стиснувзубы, уже осторожно промывала внутренности парня, готовясь укладывать их наместо.

«Пора», – сказала я, чувствуя ледяное дуновение отнеподвижного тела.

Глава 35

«Как воина зовут?»

«Даррг», – прозвучало в ответ.

Я опустилась рядом с парнем, которого уложили на шкуры втени повозки. Положила ладони на его мощную, холодную грудь. Закрыла глаза... Запела.

Я шла по знакомому холодному мосту, впереди воина не былодаже видно, значит ушел уже далеко.

Рравайя... Рравайя...

Отступи-и-и ты от него!..

Не увлекай в Чёрный Поток,

Где Тлен холодный сторожит!

Дыхание рвалось из груди, ноги горели от усталости и ледяныхуколов синих цветов. Тень леса уже поглотила его широкую спину."Стой!" – хотелось крикнуть, но воздуха не хватало. Только бежать.Бежать, как загнанная лань, сквозь хрустально-холодное поле, каждоеприкосновение синих лепестков – словно игла льда в кожу.

Не время спать в земле сырой!

Его семья зовёт: ЖИВО-О-ОЙ!

Он уже исчез в чаще, колючие ветви, цепкие и злые, рвалиткань моей туники, царапали кожу под ней, цеплялись за штаны. Я не чувствовалаболи – только ужас опоздать. Продиралась вперед, отталкивая колючки. И вот он.Всего в двух шагах. Шел медленно, пошатываясь, будто в трансе, пробираясьсквозь заросли. Я рванулась, протянула руку сквозь колючие ветви и схватила егоза мощное плечо сквозь грубую ткань рубахи.

Его КРОВЬ ещё горяча!

Рравайя! ОТПУСТИ КЛЮКУ СВОЮ!

Отступи, хлад! Растворись, тень!

Его плечо, не просто холодок. Леденящая, пронизывающая докостей стужа, как прикосновение к вечному льду. Я дернула его к себе со всейсилы. Он обернулся.

Слушай, Даррг!

Лицо... глаза... губы. Все было мертвенно-белым, как мрамор.Взгляд – пустой, стеклянный, устремленный в какую-то нездешнюю даль. И этотхолод.... Пальцы тут же свело ледяной судорогой, будто я схватила голой рукойжелезо… леденящее.

Ты слышишь бой сердца своего?

Оно бьётся... как БАРАБАН БОЕВОЙ!

Не думая, действуя на инстинкте, я выдернула из волоспрочную ленту — одной рукой, потому что другая всё ещё вцеплялась в его плечо,немея от холода. Волосы рассыпались по плечам, заколка упала в траву. Быстро,дрожащими от холода и спешки пальцами, обмотала ленту вокруг его запястья исвоего, туго затянула узел. Связь. Физическая, зримая.

ВЕРНИСЬ!.. к ДЫМУ костра шаманского!

ВЕРНИСЬ!.. к РЫКУ братьев РОДА!

ВЕРНИСЬ!.. где ТОТЕМЫ стерегут!

ВЕРНИСЬ!.. где КРОВЬ ТВОЯ ДЕРЖИ-И-ИТ ДУХ!

Земля-Мать... Кости гор... зовут!

КРОВЬ ОТ КРОВИ – НЕ РАЗЛУЧАТ!

Даррг

Открой ОЧИ! ВДОХНИ ГЛУБОКО!

Травы горьки... Дым в глаза щиплет...

МОЯ РУКА ТЕБЯ ДЕРЖИ-И-ИТ!

ВОЗВРАЩАЙСЯ!.. В СТАН !.. ДОМОЙ!..

Первое, что я почувствовала — запах дыма, пота, трав. Потомувидела грубую кожу повозки над головой. Потом — лицо Вереславы...покрытоепотом и кровью, ее глаза, широкие от страха и надежды. И огромного орка-воина,Горха того, что привел нас, стоявшего на коленях рядом, его взгляд был прикованне ко мне, а к...

Я повернула голову. Мои руки все еще лежали на мощной,обнаженной груди молодого орка. Под ладонью... под ладонью... под ладоньючто-то дрогнуло. Слабый, едва уловимый толчок. Потом – пауза. Бесконечная. Иеще один. Сильнее. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

"Дыши..." – прошептала я, не отрывая рук,чувствуя, как под пальцами начинает разгораться слабый, но несомненный огонекжизни. "Дыши, Даррг. Вернулся..."

Я прижала щеку к его все еще прохладной, но уже не ледянойкоже, слушая, как под ней, преодолевая немыслимую преграду, начинает битьсяогромное, уставшее сердце. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.