Граница пепла

Наш поредевший, потрепанный караван медленно втянулся в Эмбервуд. В воздухе стоял тяжелый смрад – смесь сырой гари, гнили и тошнотворно-сладкого запаха застарелой крови и болезни. Город был наполнен звуками разрухи: скрипом телег, увозивших мертвых, резкими выкриками солверийских патрулей и тихим, полным отчаяния шепотом выживших. Массивные ворота были распахнуты настежь. Тут и там виднелись следы пожаров, на многих домах были пробоины. Я представил, каким, должно быть, был этот город до войны: оживленным, с торговцами на улицах и смеющимися детьми. Теперь же на грязной брусчатке валялась брошенная кем-то деревянная игрушка, а у разрушенной стены – разорванная книга, чьи страницы трепал ветер. Горожане, которых мы видели, пытались наводить какой-то порядок, но делали это молча, с опущенными глазами.

Над городом возвышался большой храм. По архитектуре и символам – перекрещенным мечам и весам, вырезанным на стенах – я понял, что это храм Савра, бога справедливости и суда. Ирония была в том, что справедливостью здесь давно и не пахло. Когда мы подъезжали к нему, массивные двери храма распахнулись, и на площадь вышли сотни людей. Они не кричали и не плакали. Они просто стояли и молча смотрели. В глазах одних я видел неприкрытую ненависть, а на лице молодой женщины с ребенком на руках – беспросветное отчаяние. А кто-то смотрел на кареты со знатью даже с надеждой, словно принимая этих холеных аристократов за спасителей. Их молчание давило сильнее любых проклятий.

Мы проехали мимо храма, и дорога привела к главному зданию города, похожему на ратушу. Командир конвоя заметно занервничал, когда увидел у дверей группу офицеров, явно нас ожидавших. Он спешился и почти бегом направился к ним. Четверо офицеров в ослепительно белых мундирах спустились по ступенькам и замерли, глядя на него с нескрываемым презрением. Наш конвоир неуверенно отдал им честь.

Наша повозка остановилась в десяти метрах. Я не слышал, о чем они говорили. Я видел лишь, как мрачнело лицо старшего из встречавших – высокого, широкоплечего блондина с жесткими чертами лица и холодными серыми глазами. Он медленно осмотрел наши повозки, задержал взгляд на карете, где ехал Ралстоун, и что-то коротко бросил нашему офицеру. А потом, без всякого предупреждения, со всей силы ударил его кулаком в лицо. Главный конвоир мешком осел на грязную брусчатку.

Офицер в белом, которого я мысленно прозвал Капитаном, начал выкрикивать распоряжения. Солдаты бросились к повозкам и принялись грубо стаскивать нас на землю. Когда Капитан увидел, что мы не связаны, его лицо исказилось от ярости. Он подошел к офицеру, который все еще сидел на земле, и с силой пнул его сапогом в бок. Тот охнул и согнулся пополам.

Нас на этот раз связывать не стали, просто потащили под руки вниз, в подвалы ратуши.

Камер здесь было много. Большинство – с открытыми настежь дверями. Меня грубо втолкнули в одну из них. Вскоре ко мне присоединились и остальные из нашей повозки: Веймар, Нут, Щеголь и еще двое в обносках. Камера была маленькой, каменной, с низким потолком. В углу – куча грязной соломы, у стены – ведро. Единственный источник света – крохотное окошко под самым потолком, забранное толстой решеткой.

– Гостеприимно, – хмыкнул Щеголь, отряхиваясь. – В Алтарисе камера была поуютнее. И вид из окна получше.

– Ну, то столица, а тут деревня деревней, – проворчал Нут, растирая ушибленное плечо. – Нам еще повезло, что этот белый демон нас на месте не прирезал.

Веймар, как и раньше, молчал. Он просто сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Казалось, ему было все равно.

Ночь прошла в тяжелом, тревожном сне. Утром нас разбудил лязг засова. Принесли еду – снова хлеб и миску мутной похлебки. А через час пришли за Щеголем. Его увели, и мы остались ждать в гнетущей тишине. Время тянулось мучительно долго. Я прислушивался к каждому шороху в коридоре, надеясь услышать знакомую шаркающую походку, но коридор молчал.

Не успели мы толком забеспокоиться, как дверь снова открылась, и на пороге возник тот же солдат.

– Нут, Крас, на выход, – бросил он. – Оба.

Мы с Нутом переглянулись. Щеголь еще не вернулся. Сердце тревожно екнуло.

Солдат грубо подтолкнул нас в спины, выгоняя в коридор.

Меня завели в комнату, где уже было трое. За массивным столом сидел тот самый Капитан в белом мундире. За его спиной, на стульях у стены, расположились еще один офицер, помоложе, и какой-то человек в темно-синей мантии, расшитой серебряными звездами. Маг. Я удивился такой компании. Чего им всем от меня нужно? Неужели Лиска привлекла к нам столько внимания своим молчанием? Или та проклятая сумка с двадцатью золотыми?

– Присаживайся, – Капитан указал на стул напротив себя. Голос у него был спокойный, даже равнодушный, но от этого становилось только хуже. – Меня зовут капитан Карвен. Это, – он кивнул на офицера за спиной, – лейтенант Родрик. А это, – он указал на мага, – господин Селестор. Он представляет интересы Магистериума.

Карвен начал с простых вопросов: имя, возраст.

– Крас. Тринадцать лет, – ответил я. Мой голос прозвучал неожиданно твердо.

Карвен хмыкнул, изучая меня.

– А эти двое, Нут и Щеголь? Кто они тебе? – спросил он, не мигая глядя на меня.

– Попутчики, – ответил я. – Мы познакомились в Алтарисе.

Лейтенант Родрик тем временем достал из ящика стола мой арбалет и аккуратно выложил его на полированную поверхность. Он с явным интересом провел пальцем по прикладу.

– Хорошая работа, – сказал Карвен, проследив за его жестом. – Равангарцы всегда были сильны в механике. Эти ваши баллисты на стенах… прекрасные машины, не правда ли? Видел их?

– Видел, – кивнул я. – Самое мощное оружие, которое я встречал.

Маг за спиной капитана, Селестор, недовольно хмыкнул, словно само упоминание подобных механизмов оскорбляло его.

– Нам повезло, что верные Солверии люди помогли нам решить эту проблему, – продолжил Карвен, не обращая на мага внимания. – Иначе нашим солдатам пришлось бы биться с десятком таких монстров на поле боя.

Слова про шпионов, заставивших короля отозвать баллисты, ударили по мне. Я вспомнил, как Веймар в ярости спорил с офицером королевской стражи, который приехал забирать орудия из нашего лагеря. Значит, это было предательство…

Карвен выдвинул ящик и бросил на стол амулет мэра.

– А это что такое?

Мое сердце ухнуло вниз. Ох, надеюсь, они не знают, чья это вещь и что она украдена. Что же придумать?

– Это символ веры, – начал я, лихорадочно соображая. – Знак Са… – я чуть не сказал «Савра», бога, чей храм стоял в паре сотен метров отсюда. Они бы легко это проверили. – …Сагота. Это знак бога Сагота.

Мои слова неожиданно вызвали у всех троих улыбки.

– Я искренне не понимаю такую веру в богов, которые вам даже не помогают, – пренебрежительно сказал Карвен. – Сотни болванов каждый день идут в храм и просят о всякой ерунде. Вот тебе лично, твои боги что-то дали?

Этот вопрос заставил меня вздрогнуть. Перед глазами на мгновение промелькнул разрушенный храм Релвины, восставшие мертвецы, сама богиня и ее странные дары…

Карвен, кажется, не заметил моей реакции.

– Что ж, у нас не принято насаждать свое мнение о религии. Хочешь – верь в кого угодно. – Он подался вперед, и в его голосе прозвучал холодный, почти религиозный фанатизм. – Но скоро вы все увидите, что магия – единственная истинная сила в этом мире. Чистая, совершенная, способная очистить эту землю от грязи ложных богов и слабых королей. Единственная сила, достойная поклонения.

Он подтолкнул амулет ко мне, и я быстро спрятал его.

Затем он достал мой мешочек с семенами.

– И это твое?

Я молча кивнул.

– Интересная вещица. Откуда она у тебя?

Этот вопрос я уже слышал. Давно, в цитадели ордена Железного Кулака. Тогда я сказал правду. Решил, что и сейчас она не повредит.

– От матери.

– Интересно. И как ее зовут?

Веймар в свое время так далеко не заходил. Но я не видел причин скрывать ответ на этот вопрос.

– Мари. Маму звали Мари.

Перед глазами на мгновение вспыхнула болезненная картина: мама лежит на земляном полу нашей хижины, ее рыжие волосы разметались вокруг головы, как кровавый ореол. Мертвая.

Карвен обернулся на сидящих за его спиной и снова посмотрел на меня. В его глазах мелькнул странный огонек.

– «Звали»? С ней что-то случилось?

– Она умерла, – заставил себя сказать я.

Мои слова, кажется, сильно не понравились всем троим. Они переглянулись.

– Жаль, – без всякого сожаления произнес Карвен. – А отец?

– Он тоже, скорее всего, умер.

Я напрягся. Зачем им все это? К чему эти личные вопросы?

– Хм. А звали его?..

Я вспомнил отца. Высокий, молчаливый, сильный, как вековой дуб. Его руки могли с одинаковой легкостью и вырезать из дерева живую птицу, и расправиться с гортом.

Что-то в их лицах показалось мне странным. Все трое подались вперед, их взгляды впились в меня. Они чего-то ждали.

– Его звали Габ.

При этом имени Карвен вдруг протяжно выдохнул, как человек, который боялся дышать. Напряжение с его лица спало. Он откинулся на спинку стула и широко, торжествующе улыбнулся.

– Какая удача, не правда ли, Селестор? – обратился он к магу. – Ну а вы-то чего так напряжены? Улыбнитесь. Вы сможете вернуться в столицу и заняться своими изысканиями, вместо того чтобы сидеть в этой богом забытой развалине.

Маг, которого Капитан назвал Селестором, даже не улыбнулся.

– Вы верите, что он согласится с нашими доводами, капитан? Я боюсь, как бы все мы не оказались на Мертвом Утесе, даже не добравшись до столицы.

– Эта история длится уже второй десяток лет, – ответил Карвен. – Я думаю, все будут рады поставить в ней точку.

Селестор лишь снисходительно хмыкнул, словно давая понять, что его, ученого человека, мало волнуют эти дрязги, но он вынужден в них участвовать.

Я сидел и ничего не понимал. О ком они говорят? Что за Мертвый Утес?

Внезапно вся тройка снова посмотрела на меня, заметив мое недоумение. Капитан неожиданно сменил тон на обходительный, почти ласковый.

– О, прошу прощения, Крас. Надеюсь, это имя настоящее. Лучше, чтобы так и было, а то бюрократы в столице не дадут мне спокойно спать. Вижу, вы, молодой человек, не совсем понимаете, что происходит. Скажем так, мы знаем ваших родителей…

И тут меня как обухом по голове ударило. Я вспомнил тот рисунок, который мне показывала травница в Речной деревне. Плакат о розыске, где были изображены моя мама и папа. Они поняли. Они как-то связали мои ответы с той старой историей. Но как? Неужели имен «Мари» и «Габ» было достаточно? На плакате ведь были другие имена: Мариэль и Габриэль. Сходство есть, но это же ерунда! Мало ли в мире простых деревенских с похожими именами?

– Они простые люди! Из леса! Мы жили в лесу! – перебил я его, сам не ожидая от себя такой вспышки.

Кажется, мой порыв только позабавил Карвена. Он замолчал и полез в свой мундир. Через мгновение он извлек на свет другой мешочек – точную копию моего – и аккуратно положил его на стол.

– Дорогой Крас, некоторые вещи в Солверии с годами не меняются. Например, эти мешочки. Они красивы, правда? Знаете ли вы, что их делают не просто похожими, а абсолютно одинаковыми? Эта ткань уникальна: не промокает, не пропускает свет, не позволяет даже воздействовать на содержимое с помощью магии. Мы в Солверии очень уважаем алхимию, но магию мы уважаем больше. Понимаете, никто из алхимиков королевства не может позволить себе изготовить такую ткань сверх разрешенной нормы или раскрасить ее иначе. А то всякие проходимцы начнут шить себе из нее одежду и плевать в лицо нашим доблестным магам…

Селестор за спиной капитана откровенно скривился.

– И как же нам отличить похожие мешочки? – продолжал Карвен, наслаждаясь моментом. – Вдруг мы с вами встретимся где-нибудь и случайно перепутаем их? Все довольно просто…

Он взял мой мешочек, открыл его и высыпал содержимое на стол. Маленькие свертки с рунами покатились по дереву. Карвен проигнорировал их, вывернул мешочек наизнанку и бросил его мне.

На ткани, с внутренней стороны, аккуратными стежками было вышито имя: «Мариэль Лейн».

Во мне все оборвалось. Я видел, как травница прятала тот плакат на внутренней стороне мешка, но мне и в голову не пришло, что мама могла сделать то же самое. Я носил с собой неопровержимую улику, прямо под носом. Я поднял глаза на троих, сидевших напротив. Все они улыбались. Даже маг.

Я попался.

– Мариэль – это твоя мать, – это был не вопрос, а утверждение.

Я молча кивнул.

Карвен на мгновение посерьезнел.

– Нам нужно знать, кто такая эта девушка, Лиска, и почему она так опекает лорда Ралстоуна. Они родня?

Но я молчал. Мне было уже все равно. В голове стучали слова с плаката: «Доставить живым или мертвым». Что они со мной сделают? Убьют здесь? Или повезут в столицу, как диковинного зверя, на потеху своему королю?

Капитан увидел мое состояние. Он махнул рукой.

– Бесполезно. Уведите его.

Солдат, стоявший у двери, грубо схватил меня за плечо и потащил обратно в подвал.

Когда дверь камеры за мной захлопнулась, я, пошатываясь, дошел до стены и сполз по ней на пол. В голове вместо тумана бушевала буря. Жгучий стыд за то, как глупо я попался. Я, считавший себя осторожным, попался на вышитом имени! Ледяной страх сжимал сердце. Что они теперь со мной сделают? Слова с плаката о розыске – «доставить живым или мертвым» – звенели в ушах. Мой мир, который я так старательно выстраивал, не просто рухнул – он разлетелся на тысячи осколков, похоронив меня под своими обломками.

Нут и Щеголь тут же подскочили ко мне.

– Что там было? Что им было нужно? – голос Нута звучал встревоженно.

Щеголь, в свою очередь, молчал, но его глаза, обычно полные насмешки, сейчас были серьезными и внимательными. Он, со своей воровской смекалкой, видимо, уже прикидывал, насколько все плохо, и ждал фактов.

– Послушайте, – сказал я, с трудом ворочая языком. – Меня, похоже, задержат надолго. Может, даже казнят. Если вас будут спрашивать, скажите, что я нанял вас в Алтарисе. Сопроводить меня и одну знатную даму. Имени ее вы не знаете, только то, что она дочь кого-то важного. Поняли?

Нут растерянно захлопал глазами, а Щеголь нахмурился еще сильнее.

– Казнят? За что? – начал было Нут.

– Оставьте его, – раздался тихий, но властный голос Веймара. В нем прозвучал металл, которого я не слышал со времен битвы за столицу Равангара. Нут и Щеголь тут же замолчали и отступили. Веймар сидел все в той же позе, но глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня. В его взгляде не было жалости, но было суровое понимание. – Пусть отдохнет.

Я благодарно кивнул ему, повалился на грязную солому и провалился в тяжелый сон без сновидений.

Глава 5 – Ясность

Жар, тяжелый и липкий, окутывал меня, не давая дышать. Я метался в тревожном, рваном сне, где тени прошлого смешивались с ужасом настоящего. Внутри все горело, будто кто-то раздувал в груди угли. Сбросив с себя тонкое, вонючее одеяло, я сел на соломенном тюфяке и огляделся.

В камере стояла предрассветная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и редким бормотанием спящих. Воздуха отчаянно не хватало. Даже здесь, в подвале, чувствовалась душная тяжесть наступающего дня. Нут спал, свернувшись калачиком, Щеголь, наоборот, раскинулся, заняв все свободное место. Веймар сидел в углу, неподвижный, как изваяние. Казалось, он не спал вовсе.

Внезапно в коридоре звякнули ключи, и тяжелый засов с оглушительным скрежетом отодвинулся. Дверь отворилась, и на пороге возник силуэт стражника.

– Господин, прошу вас выйти.

Голос был на удивление вежливым, почти подобострастным. Это было настолько странно, настолько не вязалось с грубостью, к которой мы привыкли, что я замер. Мои товарищи начали просыпаться. Нут сел, протирая глаза, Щеголь что-то недовольно проворчал.

Стражник, видя мое замешательство, шагнул внутрь и поднял к глазам лист бумаги, вчитываясь в него при тусклом свете коридорного факела.

– Крас? – он произнес мое имя неуверенно, будто боясь ошибиться. – Крас, прошу на выход.

Я медленно поднялся. Ноги были ватными, голова кружилась. Шатаясь, я направился к двери. Никто меня не толкал, не хватал за плечо. Второй охранник в коридоре просто молча указал мне направление. Их обходительность пугала больше, чем открытая враждебность.

Мы поднялись по той же винтовой лестнице на второй этаж. Меня подвели к одной из узких темных дверей. Где-то здесь, рядом, меня вчера допрашивали. Наверное, сегодня все повторится… Я приготовился к худшему.

Охранник открыл замок и, отступив в сторону, пригласил меня войти.

– Прошу.

Я шагнул через порог, и дыхание перехватило. Жар, настоящий, сухой жар от печи, ударил в лицо. У огня стоял капитан Карвен. А рядом с ним, спиной ко мне, был еще один человек. Он медленно обернулся, и мир для меня перестал существовать. Отец.

Этого не могло быть. Мой мозг отказывался верить. Это была галлюцинация, вызванная лихорадкой. Я смотрел на него, и видел, как его лицо меняется. Сначала – узнавание, потом – шок, неверие, и наконец – волна такой сокрушительной, болезненной радости, что, казалось, она сейчас разорвет его на части. Он сделал шаг ко мне, протягивая руку, его губы беззвучно произнесли мое имя.

– Стоять, – холодно бросил Карвен, положив руку ему на грудь.

Но этого было достаточно. Он был настоящий. Живой. И это осознание, наложившись на жар и шок, стало последней каплей. Комната поплыла перед глазами, пол ушел из-под ног, и я начал падать, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что я почувствовал, – это как меня подхватили сильные, до боли знакомые руки.

– Лекаря! – раздался тот самый голос, который я не надеялся услышать уже никогда. – Позовите лекаря, живо!

И я погрузился во тьму.

Очнулся я в той же комнате. Голова гудела, но жар спал. Я лежал на кровати, укрытый настоящим шерстяным одеялом. Комната оказалась вовсе не камерой, а переоборудованной казармой – вдоль стен все еще стояло несколько двухъярусных кроватей, бывших, скорее всего, спальным местом для тюремной охраны.

Я посмотрел правее и увидел нескольких человек, тихо переговаривающихся у грубо сложенной печки. Капитан Карвен задавал вопросы какому-то седому старику с потертым саквояжем. А рядом, спиной ко мне, стоял он. Мой отец.

Значит, мне не показалось. Это не галлюцинация. Он жив. Он здесь, в Эмбервуде.

– С ним все будет хорошо, господин капитан, просто нервное истощение, – лебезил старик-лекарь. – Усталость и потрясение. Я дал ему успокоительное. Побольше питья, и он придет в себя.

– Ладно, спасибо, – Карвен протянул старику монету и кивком указал на дверь. – Можешь идти.

Они оба вышли, и я остался в комнате один на один с отцом. Тот подошел к узкому окну-бойнице и присел на подоконник, щурясь от яркого солнечного света, пробивавшегося внутрь.

Я шевельнулся. Кровать предательски скрипнула. Отец обернулся. Его лицо осунулось, в волосах и бороде пробилась седина, но глаза… глаза остались прежними. Он улыбнулся мне той самой улыбкой, которую я помнил с детства.

– Привет, Крас.

Я не смог произнести ни слова. Я просто встал и, шатаясь, бросился к нему. Я обхватил его крепкое тело, уткнулся лицом в грубую ткань его рубахи и заплакал. От него пахло потом и дымом, щеку колола жесткая борода, и этот реальный, живой запах был самым лучшим, что я чувствовал за последние месяцы. Слезы, которые я так долго держал в себе, хлынули наружу.

– Я думал, ты умер… – прошептал я.

– Я знаю, сынок. Я знаю.

Его сильные руки гладили меня по голове, и на мгновение я будто вернулся назад, в нашу хижину. В те моменты, когда мы еще были семьей. Воспоминание о маме больно резануло по сердцу, и я отпрянул. Мы на мгновение замолчали, глядя друг на друга. Я видел перед собой не того сильного и уверенного мужчину, которого помнил. В его волосах и бороде пробилась густая седина, глубокие морщины изрезали лоб, а на руках виднелись свежие и старые шрамы. Но страшнее всего был его взгляд – в нем застыла бездонная, мертвая усталость. В свою очередь, он, кажется, тоже видел не просто своего сына. Его взгляд скользнул по моей коротко стриженой голове, по форме стражника, по тому, как напряженно я стою. В его глазах промелькнула боль – он видел не того мальчика, которого оставил в храме.

– Но как ты… выжил? – спросил я.

Он тяжело вздохнул и посмотрел в окно.

– Это долгая история.

И он начал свой рассказ. А я слушал, и казалось, будто я снова перенесся туда, в коридоры храма, и проживал все это вместе с ним. Я будто бы видел его глазами…

Топор с глухим стуком вяз в проклятом дереве, щепки летели в лицо. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. За спиной нарастал скрежет костей и нечеловеческое рычание мертвецов. Я оглянулся и увидел, как Молот отступает. На его доспехе виднелись темные потеки крови – короткие кинжалы все же достали его. Мертвые уже прошли мимо двери, за которой ты скрылся вместе с лучником. Клык проследил за моим взглядом.

– Я ему помогу, руби! – крикнул он и бросился за спину к наступающей толпе мертвецов.

Я с новой силой обрушил топор на брус. Он не поддавался. Лишь треть оставалась целой, но он все еще был крепок.

Сзади вдруг раздался громкий, булькающий крик. Я обернулся. Клык корчился на полу у двери. Молот же полностью обессилел. Рука одного из скелетов схватила его за навершие молота, но он был так измотан, что не мог вырвать оружие.

Брус прочно отделял меня от свободы. Нужно было что-то решать. Еще секунда – и скелеты будут у меня за спиной. Оставалось лишь одно. Я развернулся и бросился назад, за спину скорчившемуся на полу Клыку, в дверь. В метре от меня несколько скелетов отчаянно скребли костлявыми руками по броне Молота, который начал заваливаться прямо на них.

Больше ждать было некогда. Я захлопнул дверь, как пару минут назад это сделал Глаз. В тот момент, несмотря на животный ужас, меня обожгли горечь и стыд. Ледяной холод отчаяния сковал сердце. Я бросил их. Оставил умирать. Этот стыд будет жечь меня до конца моих дней.

В мозгу билась одна лишь мысль – выжить. Почти животный ужас заставлял пальцы долго искать задвижку, которая все-таки нашлась. Я был в безопасности. Пока.

Я оглядел комнату. Это оказалась большая библиотека или архив – множество книг и свитков занимали десятки деревянных полок, которые стояли как вдоль стен, так и рядами в центре комнаты. Тусклый свет проникал сквозь узкие щели, закрытые каким-то полупрозрачным материалом.

Я обошел комнату, но не нашел ничего, что могло бы мне пригодиться. Ни еды, ни воды, ни скрытых проходов.

Я бросил у ног красивый серебряный топор и уселся на пол. Нужно было дождаться утра. Без солнечного света я не смогу бороться, просто погибну под ударами кинжалов или костлявых рук.

Я был уверен, что ты в безопасности. Глаз хоть и запаниковал, но дверь запереть додумался, а значит, мне нужно было придумать план, как тебя спасти.

С этими мыслями я заснул.

– А ночью ты не видел ничего странного? – спросил я, вспомнив свои собственные видения.

Папа странно посмотрел на меня, а потом медленно кивнул. Его взгляд стал далеким.

– Я видел сон, – тихо сказал он. – Где Релвина предлагала мне силу, чтобы спасти нас обоих. Она сказала, что может сделать меня неуязвимым, дать мне мощь, чтобы сокрушить всех врагов. Но за это требовала жертву. Не мою жизнь. Она хотела, чтобы я отдал ей самое дорогое, что у меня было – свои воспоминания о вас с твоей мамой. Стереть вас из моей души навсегда. Я отказал ей…

Он не стал продолжать, и я не стал расспрашивать.

Ночью я то и дело просыпался от шума в коридоре, от ударов по дереву, но криков не было, и я заставлял себя засыпать вновь.

Утро было тяжелым. Хотелось пить, но воды не было.

Еще раз осмотрев комнату, я понял, что ничего не упустил. На одном из столов удалось обнаружить большой железный поднос. В крайнем случае, можно было попытаться использовать его как щит, но я откинул эту бредовую идею. Я начал проверять свои карманы в поисках чего-то полезного и обнаружил кресало.

Я горько усмехнулся. Похоже, я мог с легкостью покончить со всем, подожги я этот архив. Поджог… Я вдруг задумался, осматривая ряды полок с книгами.

Я бросился убирать книги с одних полок, плотнее заполняя ими ближайшие к выходу. Я освободил стеллаж и посмотрел, что у меня получилось – ближайший к выходу ряд выглядел как сплошная стена, скрывая то, что за ней. Я довольно хмыкнул.

После я занялся тем, что начал перетаскивать пустые стеллажи в проходы между рядами, создавая одну-единственную длинную дорожку, окруженную со всех сторон деревом и бумагой. Лабиринт для мертвецов.