Граница пепла

Граница пепла

Юрий Анатольевич Гринько

© Юрий Анатольевич Гринько, 2026

ISBN 978-5-0069-3032-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Я начал писать эту историю пятнадцать лет назад. Она менялась, уходила в стол, возвращалась. Сейчас я выпускаю её – не идеальной, но живой.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с ней. И со мной.

«Граница пепла» – финальная книга четырёхтомного цикла «Тень на склоне магии», история мальчика, который ещё не знает, в кого превращается.

Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена, передана, опубликована или сохранена в любой форме без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рамках закона.

Это художественное произведение. Все персонажи, события и места вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами – случайны.

Глава 1 – Тюрьма

Третий день тянулся бесконечно, неотличимый от предыдущих двух. Время здесь, в городской тюрьме Алтариса, утратило свой привычный ход, превратившись в вязкую, тягучую массу. Наша камера была небольшой, шагов десять в длину и пять в ширину, с низким сводчатым потолком, на котором плясали уродливые тени от единственного факела в коридоре, чей свет едва пробивался сквозь ржавую решетку на двери. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахами нечистот, пота и застарелого страха. Маленькое окно почти не давало света. Вдоль стен были разбросаны грязные, свалявшиеся тюфяки, набитые гниющей соломой, которая кололась даже через одежду.

Нас почти не кормили. Раз в день нам швыряли несколько корок заплесневелого хлеба и давали ведро с мутной, вонючей водой. В первый день не было и этого – нас просто бросили в камеру, и мы страдали от жажды, слушая, как где-то в коридоре капает вода, и этот звук сводил с ума. Слабость от голода и постоянная жажда делали ожидание еще более мучительным.

Мы сидели на холодном каменном полу и ждали. Я прислонился к стене, и тупо смотрел на пляшущие тени. Голод превратился в постоянную сосущую боль в животе, а от сна на холодном камне ломило все тело. Но физические страдания были ничем по сравнению с чувством вины, которое грызло меня изнутри. Я подвел их. Всех. Веймар, Лиска… где они сейчас? Живы ли? Их судьба была мне неизвестна, и это неведение было пыткой похуже любой другой. Я снова и снова прокручивал в голове наши последние действия, искал ошибку, тот роковой момент, когда все пошло не так. Но ответ ускользал, оставляя лишь горький привкус провала. Я – тот, кто привел свой отряд в ловушку. Я, Щеголь и Нут, а вместе с нами еще с десяток таких же бедолаг. Компания подобралась разношерстная. Было несколько наемников, как и мы, попавшихся во время смены власти. Один из них, здоровенный детина с перебитым носом, не переставая, тихо матерился, перечисляя всех светлых и темных богов. Другой, худой и жилистый, с бегающими глазками, постоянно озирался по сторонам, будто искал способ просочиться сквозь стену. Остальные были местными горожанами. Среди них выделялся седой старик, похожий на торговца, который сидел, обхватив голову руками, и тихо раскачивался из стороны в сторону. Рядом с ним примостился молодой парень, почти мальчишка, который то и дело всхлипывал, размазывая грязь по лицу. Мы старались держаться вместе, в самом темном углу, подальше от остальных.

– Ну и что мы им скажем, когда они все-таки решат с нами поговорить? – прошептал Нут, его голос был едва слышен на фоне общего шума. – Почему мы в форме стражи?

– Скажем, что нашли ее, – тут же отозвался Щеголь своим обычным шепотом, в котором всегда слышалась насмешка. – Ограбили парочку стражников в переулке, отобрали одежду, чтобы легче было по городу шастать. А что? По-моему, отличная легенда. Простая и понятная.

– И они сразу нам поверят, – проворчал Нут. – Особенно когда увидят, сколько у нас денег. Стражники, которые грабят других стражников ради формы, не носят с собой целое состояние. Это глупо.

– Зато весело, – хмыкнул Щеголь. – Представь их лица.

Я молчал, слушая их перепалку. Опасения Нута были более чем обоснованы. Деньги. Вот наша главная проблема. Они не вязались ни с одной легендой, которую мы могли бы придумать. Ясно было одно: говорить нужно всем одно и то же. Любое расхождение в показаниях станет для нас концом.

Надежды на то, чтобы выбраться, таяли с каждым часом. Нас не допрашивали, никуда не переводили. Просто заперли, предварительно вывернув все карманы.

Мы так и остались в нашей форме стражников, которая теперь казалась нелепым маскарадным костюмом. Все наши пожитки, все, что связывало нас с прошлой жизнью и давало хоть какую-то уверенность, было отобрано. У нас забрали деньги – все до последней монеты, оружие. Лично у меня вытряхнули самое ценное: мешочек с семенами, что я берег как зеницу ока, и амулет, который я взял из сейфа мэра в ратуше в прошлой жизни, в последней миссии. Потеря этих вещей ощущалась острее, чем потеря золота. Амулет был очень красив, и я не думал, что опять так быстро его потеряю. Прямо как тот, что с меня срезал Тай в первые дни в Велграде. А семена… они были памятью о матери, связью с домом, с чем-то настоящим и живым в этом мире предательства и крови. Теперь я чувствовал себя опустошенным, лишенным не просто имущества, а части себя.

Тишину, прерываемую лишь покашливанием и бормотанием спящих, разорвал резкий скрежет замка. Все встрепенулись. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показался охранник в кольчуге поверх стеганой куртки, на груди которого было вышито восходящее солнце. Он выглядел растерянным, его глаза бегали по грязным, изможденным лицам заключенных. Наконец его взгляд остановился на нас троих, выделявшихся своей формой.

– Стражники – на выход, – бросил он, и в его голосе слышалась неуверенность.

Мы переглянулись. Сердце заколотилось быстрее. Что это значит? Казнь? Или, наоборот, свобода? Мы поднялись на затекшие ноги, разминая онемевшие мышцы. Когда мы проходили мимо седого торговца, тот поднял голову. Его глаза, полные отчаяния, на секунду встретились с моими. «Не верьте им, мальцы, – прошептал он так тихо, что я едва расслышал. – Ни единому слову». Его слова ледяным клинком вонзились в мою спину.

За дверью нас уже ждал конвой – еще шестеро солдат. У всех на груди красовалась нашивка с восходящим солнцем. Один из них, с жестоким лицом, грубо заломил руки за спину Щеголю и с силой затянул веревку, отчего тот скрипнул зубами. Другой, что вязал меня, действовал иначе – быстро, деловито, без лишней злобы. Конвой повел нас по лабиринту тюремных коридоров. Воздух здесь был еще более спертым и холодным, пахло плесенью и мочой. Мы проходили мимо других камер, из темноты которых на нас смотрели десятки глаз. В них не было ничего, кроме пустоты и застарелого ужаса. Из-за одной из дверей доносился тихий, монотонный плач. Где-то вдали глухо лязгнуло железо, и по коридору прокатилось долгое, затухающее эхо. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен, отсчитывая мгновения до неизвестности.

Нас вывели на второй этаж. Здесь было чище и светлее. Вдоль стен стояли грубые деревянные лавки, а напротив них – ряд одинаковых дверей. Наши провожатые замешкались, кажется, не зная, что делать дальше. Они начали тихо, но ожесточенно спорить, кто из нас должен идти первым. Эта заминка была странной и лишь усиливала тревогу.

Внезапно одна из дверей распахнулась, и на пороге появился недовольный лысый мужчина. Он был одет в простую серую робу, ничем не примечательную, если бы не нашивка на рукаве – искусно вышитое изображение восходящего солнца. В его облике чувствовалась власть и уверенность, несмотря на простую одежду.

– Да чего вы, как женщины в базарный день? – раздраженно бросил он стражникам. – Ведите любого. Например, его, – он кивнул в мою сторону.

Меня с силой затолкнули в комнату, и дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась. После светлого коридора комната выглядела погруженной в полумрак. В нос ударил резкий запах уксуса, старой бумаги и чего-то еще, металлического и неприятного. Она была большой и пугающей. На стенах, словно чудовищные украшения, были развешаны пыточные инструменты: клещи, крюки, щипцы всех размеров и форм. Посередине стояло большое деревянное ложе с кандалами для рук и ног. От одного взгляда на него по спине пробегал холодок.

Солдат с мечом на поясе, сидящий в углу, молча указал на скамью у простого деревянного стола. Стол и две лавки напротив друг друга выглядели до нелепого обыденно в этом зале ужаса. Я послушно сел. Лысый мужчина в сером опустился на лавку напротив.

Он долго молча смотрел на меня, его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он неторопливо потер старый, побелевший шрам на руке, затем постучал кончиками пальцев по столешнице, словно отбивая какой-то одному ему известный ритм. Этот звук в тишине комнаты действовал на нервы. Наконец он взял со стола какую-то бумагу и начал читать, изредка хмурясь.

– Ты Нут? – наконец спросил он.

– Нет.

– А-а-а… – протянул он, отложил первый лист и взял другой. Он снова углубился в чтение, а я тем временем успел оценить толщину бумаг. Всего несколько тонких листков на каждого из нас. Они почти ничего о нас не знали.

Лысый с шуршанием отбросил листки в сторону.

– Такой молодой… – сказал он задумчиво, почти сочувственно. – Это не первый город, который занимают наши войска. И знаешь, что мы обычно делаем? Всех наемников, да и простых стражников, мы освобождаем. Они сдают оружие и идут на все четыре стороны. Смысла вас держать нет. Работайте, платите подати, будьте обычными подданными великой Солверии…

Его слова зажгли во мне искру надежды. Может, и вправду все обойдется? Может, нас просто отпустят? Я внимательно слушал, боясь пропустить хоть слово.

Лысый же, выдержав паузу, продолжил, и его тон стал жестче:

– Только вот пара вопросов осталась без ответов. Я многое повидал на своем веку, но чтобы стражником стал мальчишка… Тебе сколько? Лет четырнадцать? Похоже, вы и не стражники вовсе. Но кто тогда? Наемники? Может, и так. Но в таком случае, вы самые богатые наемники из всех, что попадались нам на пути.

Он порылся в ящике стола и с грохотом вывалил на столешницу мой кошель. Золотые монеты рассыпались по дереву, их звон прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.

– Молчишь? Хорошо. А кто та девушка, что была с вами? Вот это для меня настоящая загадка. У всех вас были одинаковые, просто огромные суммы. Захотели бы вы, и еще сотня наемников билась бы за вас. Но вас было всего пятеро… Почему? Вы боялись огласки? Кто она такая, эта девушка? Кто вас нанял – она или кто-то еще?

Я молчал. Вопросы били наотмашь, в голове гудело. Я отчаянно пытался придумать правдоподобный ответ, но на ум ничего не шло. Они явно уже говорили с Лиской, и, судя по всему, она им ничего толкового не сказала. Что они сделают, если узнают правду? Что эти деньги – награда за кражу, за проникновение в ратушу, за планы побега… Отпустят ли они воров так же охотно, как отпускают обычных стражников? Сомнительно.

Я опасливо покосился на железные крюки и щипцы, зловеще блестевшие слева от меня.

Лысый проследил за моим взглядом и усмехнулся.

– О, не стоит их опасаться. Это наследие ваших жестоких палачей. Я не дознаватель и вовсе не хочу случайно убить или покалечить какую-нибудь важную персону. – Он сделал многозначительную паузу. – Молчишь – дело твое. Ну что, поговорим?

Я продолжал молчать, вцепившись пальцами в край скамьи.

Лысый хмыкнул, его губы скривились в подобии улыбки. Он подвинул к себе листы бумаги и, взяв перо, макнул его в чернильницу и начал что-то быстро писать. Закончив, он сделал знак солдату. Тот тут же подхватил меня под руку и повел к выходу.

Я вышел из комнаты и увидел испуганные, изучающие взгляды моих друзей. Они ждали знака, любой подсказки. Я должен был их успокоить, передать им свою шаткую уверенность. Я посмотрел на Щеголя, потом на Нута, подмигнул обоим и заставил себя улыбнуться. Охранники снова схватили меня и почти волоком потащили обратно в нашу камеру.

Как только за мной захлопнулась дверь, оставшиеся заключенные обступили меня, засыпая вопросами. Как проходит допрос? Угрожал ли тот, кто со мной говорил? Какие вопросы задавал? Я отвечал на все, что мог, стараясь не выдать своего страха. Но один вопрос, заданный одним из горожан, я проигнорировал.

– Кого вы охраняли? – спросил он. Вопрос прозвучал странно. Другие беспокоились лишь о своей шкуре, о том, что ждет их. А этому было дело до нашей компании.

Вскоре вернулся Нут. Его провели в камеру, и он, не говоря ни слова, прошел в наш угол и опустился на тюфяк. Лицо у него было бледным, почти серым, а взгляд – пустым, устремленным в одну точку. Он выглядел так, словно из него выкачали все силы. За ним привели Щеголя. Тот попытался привычно ухмыльнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. В его обычно насмешливых глазах плескался неподдельный страх. Он быстро сел рядом с нами, стараясь, чтобы его дрожь была не так заметна. Мы забились в угол и попытались вполголоса обсудить случившееся.

– Похоже, колоться нельзя, – зашептал Щеголь. – Наш магистр, перед тем как мы решили уезжать из столицы, рассказывал, что в Солверии воры попадают в рабство. Не верю я в их доброту. Вас тоже про деньги спрашивали?

– Да, – кивнул Нут. – И про Лиску…

К нам подсел тот самый горожанин, вопрос которого я проигнорировал. Он с неприкрытым интересом прислушался к нашему разговору. Мы все трое разом уставились на него.

– Ну, позвольте послушать, – заюлил он, изображая возмущение. – Я ведь, поди, следующим туда пойду. Не хочу чего лишнего сболтнуть.

Щеголь вдруг по-идиотски улыбнулся, передразнивая заискивающую улыбку горожанина.

– Сказали, выпустят всех, да еще и в армию солверийскую возьмут, – весело начал он. – Кто оружие держать умеет – дадут надел земли на восточном берегу Черной реки. Будем там воспевать славу солверийскому королю среди местного населения…

Горожанин понял, что над ним издеваются, злобно зыркнул на нас и отошел в сторону.

– У меня отмычки при первом обыске нашли, – почти беззвучно прошептал Щеголь, облизав пересохшие губы. – По ним тоже вопросы были. И про вас спрашивали… Но, похоже, трогать нас не станут. Во всяком случае, пока. Что делать будем?

Нут прошипел:

– Нужно сказать, что нас наняла какая-то знатная дама. Где-то в храмовом квартале.

– А Лиску бросим? Она-то нас не сдала… – возразил я.

– Н-да-а… ситуация, – промолвил Щеголь, почесав затылок.

Из нашей камеры начали выводить и других людей. Кого-то по одному, кого-то парами. Но никто из них больше не возвращался. Мы сидели молча. Оставшийся с нами горожанин пялился на нас из другого угла и тоже молчал. Время текло. Солнце скрылось за углом здания, и его лучи больше не проникали в маленькое зарешеченное окно под потолком. Нут, измотанный напряжением, лег на освободившийся тюфяк и почти сразу заснул. Я же не мог сомкнуть глаз. Все мои мысли были о Лиске. Где она сейчас? Слова лысого о «важной персоне» вселяли слабую надежду. Скорее всего, ее приняли за какую-то богачку и держат отдельно, в лучших условиях.

Снова щелкнул замок. Тот самый горожанин встал и, недовольно глянув на нас, вышел, даже не дожидаясь окрика стражника. Его уверенные шаги затихли где-то в глубине коридора.

Щеголь вдруг оживился:

– О-о, да это стукач! Его специально к нам подсадили.

– Чего это ты так решил? – спросил я, хотя и сам уже начал догадываться.

– Да он единственный, кого не связали на выходе! Сразу куда-то пошел, как будто лучше стражи дорогу знает.

Я вспомнил его странный, неуместный вопрос и то, как он единственный не вздрогнул, когда за дверью лязгнул засов. Он ждал этого. И я понял, что Щеголь, скорее всего, прав. Только этого человека интересовало, кого именно мы сопровождали.

– Значит, он слышал, как мы говорили про деньги, – прошипел Нут, его лицо стало еще бледнее. – И про отмычки Щеголя. Теперь они знают все.

– Не все, – возразил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Он не знает, кто мы. И не знает, откуда деньги. Он мог слышать обрывки, но не весь разговор.

– Но этого достаточно, чтобы нас не отпустили, – мрачно заключил Щеголь. Его обычная бравада испарилась без следа. – Теперь они будут копать глубже.

– Ты говорил про рабство. Расскажи еще, – попросил я, и мой голос прозвучал глухо.

– А что говорить? Я слышал то же, что и все, когда магистр рассказывал. Украл ты, убил – попадешь в рабство. Будешь бесплатно горбатиться на рудниках или стройках. За убийство, вроде бы, навсегда рабом делают. Если что-то несерьезное совершил, – через годик-другой, может, и отпустят. Если доживешь. А пока будешь делать, что прикажут. И горшки ночные выносить, и канавы копать. А может, и постель какому-нибудь господину греть…

Эти слова ледяным грузом опустились мне на сердце. Я не хотел становиться рабом. Не хотел предавать Лиску, которая доверилась нам. Но и как выбраться отсюда, я не представлял. Ловушка захлопнулась. Холодный, липкий страх окутал меня, и я понял, что в этой тюрьме мы можем потерять не только свободу, но и самих себя.

Глава 2 – Караван

Утро началось не с криков стражи и не со скрежета замков, а с запаха. Манящего запаха еды. Он просачивался сквозь решетку, дразня и обещая. В камере наступило почти благоговейное молчание, прерываемое лишь жадным сглатыванием слюны.

Вскоре появился тот же рассеянный охранник, что выводил нас вчера, но на этот раз он был не один. За его спиной двое других заключенных тащили большой котел, от которого валил пар.

Нам раздали помятые деревянные миски и черпаком плеснули в них мутную жидкость с редкими островками разваренных овощей. Вдогонку каждому кинули по краюхе серого, но не заплесневелого хлеба.

Я поднес свою драгоценную миску к лицу и глубоко вдохнул. Пахло вареной капустой, морковью и чем-то еще, неуловимо знакомым, возможно, луком. Я отправил первую ложку в рот. Суп был жидким, почти безвкусным, но горячим. Тепло разлилось по телу, прогоняя часть тюремного холода, что, казалось, впитался в самые кости. Хлеб был жестким, но после трех дней голодовки казался мне слаще любой сдобы.

– А я вам говорю, этому супу не хватает только одного, – вещал Щеголь, громко прихлебывая из миски. Он уже пришел в себя после вчерашнего допроса, и его обычная маска шутника снова была на месте, пусть и сидела не так прочно, как раньше. – Немного поэзии! О, суп! Ты дар богов, ты наш спаситель! В твоих глубинах я вижу… я вижу…

Он нахмурился, пытаясь подобрать рифму.

– Картошку видишь? – проворчал Нут, не отрываясь от своей порции. – Нет? Вот и я не вижу. Так что ешь молча.

Щеголь фыркнул, но спорить не стал. Он был прав в одном: эта еда была даром богов. Она вернула нам немного сил и, что важнее, крупицу надежды.

Не успели мы доскрести остатки со дна мисок, как дверь снова распахнулась.

– Все на выход! Живо!

Нас выгнали в коридор. Стражники действовали быстро и грубо, подталкивая нас к выходу. На этот раз они связали нам руки не за спиной, а спереди, перехватив запястья жесткой веревкой. Это было неудобно, но все же лучше, чем полная беспомощность. Я с удивлением понял, что ведут нас не в ту сторону, куда вчера. Не на второй этаж, в комнату для допросов, а вниз, к главному выходу. Хорошо это или плохо? Сердце забилось в тревожном ритме.

Коридор закончился тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Когда ее открыли, в глаза ударил яркий, почти болезненный солнечный свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой тюремный двор.

Он был окружен высокими каменными стенами с металлическими шипами наверху. В центре двора стояло не меньше дюжины простых крестьянских телег, запряженных тощими, понурыми лошадьми. В телегах уже сидели люди – такие же, как мы, заключенные, со связанными руками и печатью отчаяния на лицах. Вокруг сновали солверийские солдаты в серых доспехах, их крики смешивались с плачем женщин и руганью мужчин.

Воздух пах пылью, конским потом и свободой. Этот запах пьянил и одновременно причинял боль.

Заправлял всем вчерашний лысый дознаватель. Он не кричал, а отдавал короткие, резкие команды, и его слушались беспрекословно. Он двигался с деловитой уверенностью хозяина положения, указывая, кого в какую телегу сажать.

За нами из тюрьмы вывели еще с десяток заключенных. Некоторые были похожи на наемников, часть была одета как городская стража. Всех их так же грубо подталкивали к повозкам.

Нам троим не нашлось места в ближайших телегах. Лысый окинул нас цепким взглядом, на мгновение задержавшись на нашей форме, и махнул рукой:

– Этих – вперед.

Нас повели в голову формирующейся колонны. Солдаты без лишних церемоний затолкали Щеголя, а за ним и меня с Нутом, в первую же повозку. Мы повалились на грязную солому, едва не покалечив одного из сидевших там людей.

Лысый что-то крикнул офицеру на коне, и тот тут же разразился командами. Всадники начали выстраиваться по бокам колонны. Огромные ворота тюремного двора медленно, со скрежетом, поползли в стороны, открывая вид на городскую улицу. Мы двинулись.

В повозке, кроме нас, сидело еще несколько человек. Двое, одетые в лохмотья, вели тихий спор.

– На рудники, говорю тебе, – шипел один, костлявый, с ввалившимися щеками. – В горах нужны рабы. Будем кайлом махать до самой смерти.

– Лучше уж смерть, чем рудники, – отвечал второй, плотный, с бритой головой. – Говорят, они сначала отвозят на юг, а там казнят всех, кто с оружием в руках попался. Для устрашения.

Их шепот, полный отчаяния, смешивался со скрипом колес и создавал гнетущую атмосферу.

Нут, который сидел ближе к борту, вдруг ткнул меня локтем в бок и кивнул на человека, сидевшего рядом с ним. Того самого, которого мы едва не сшибли.

– Смотри, – прошептал он.

Я поднял глаза и застыл. Напротив меня, прислонившись к борту телеги, сидел командор Веймар.

Он был неузнаваем. Без своих старых доспехов из черненого серебра, в простой серой рубахе, испачканной грязью и кровью. Его правая рука была неумело перевязана какой-то тряпкой, пропитавшейся бурыми пятнами. Лицо осунулось, покрылось щетиной, а в глазах, которые я помнил острыми и властными, теперь застыла серая пустота. Он смотрел прямо перед собой, не видя ни нас, ни происходящего вокруг. Видеть его таким было больно. Этот человек вел в бой тысячи, его слово было законом, его взгляд заставлял трепетать. А теперь… теперь он был лишь тенью себя прежнего. Волна бессильной ярости поднялась во мне – ярости на короля, который предал свою армию, на мэра, открывшего ворота врагу. Они сломали не просто солдата, они сломали символ. Это был сломленный человек.

Я долго не решался заговорить. Что можно сказать командиру, проигравшему войну и потерявшему армию? Но молчание было еще более невыносимым. Я неуверенно покосился на солдат, сидевших на козлах, и тихо произнес:

– Командор Веймар?

Он вздрогнул, словно его ударили, и медленно повернул голову. Его пустой взгляд сфокусировался на мне. Он смотрел несколько долгих мгновений, и я увидел, как в его глазах постепенно разгорелось узнавание. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но лишь беззвучно шевельнул пересохшими губами.

– Разведчик… – наконец хрипло произнес он. – Хотя армии больше нет. Я рад, что ты выжил, Крас.

Нут и Щеголь, услышав мое настоящее имя, одновременно переглянулись. На их лицах было написано откровенное изумление. Нут знал, как меня зовут, но Щеголю я его не рассказывал. Что ж, похоже, теперь мне снова можно забыть про мою воровскую кличку. Я лишь едва заметно качнул головой, прося их молчать.

– Я тоже рад, что вы выжили, командор.

– Командор… – он горько усмехнулся. – Какой из меня теперь командор… Называй как хочешь. Я понимаю – привычка. Как ты спасся? А эти двое с тобой… тоже солдаты? – он кивнул в сторону моих спутников.

Этот вопрос застал меня врасплох. Пришлось быстро соображать.

– Да, – кивнул я. – Нут, – я указал на него, – копейщик. Был в первых рядах, когда все началось. А Щеголь… он из городской стражи. Помог нам выбраться.

Веймар перевел взгляд на Щеголя, который съежился под его тяжелым взором. Командор на мгновение нахмурился, словно про себя повторяя странную кличку, но расспрашивать не стал. Он лишь снова посмотрел на меня.

А я стал рассказывать. Тихо, сбивчиво, я рассказал ему все: как пытался передать приказ уцелевшим офицерам, как я убил мага, что притворялся обычным солдатом. При упоминании мага лицо Веймара впервые ожило. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул прежний огонь.