Не для собаки

С тех пор они снова сдружились. Оливер даже не скажет, куда в итоге Том устроился, но тот проходил все обследования строго через него. Том не работал в госпитале или больнице при стационаре — это была вроде обычной поликлиники. А недавно он всё-таки нашёл себе место в частной клинике, и как назло, Оливер ещё не выучил, где эта чёртова больница находится.

Том ждал его у ворот. Оливер залетел на территорию, чуть его не сбив. Тот вовремя отскочил, соображая, что ситуация, видимо, и правда из разряда «жизнь и смерть». Он нажал на кнопку, закрывающую ворота, и побежал к машине. Оливер уже заглушил двигатель и вышел.

— Что, чёрт возьми, происходит? — орал Том, пока Оливер открывал заднюю дверь. И тут он её увидел. — Ох, твою мать!

— Том, я не могу отвезти её в больницу. Я вообще никуда не могу её отвезти. Только ты можешь помочь!

Словно пару секунд друг соображал, что же делать. Он смотрел на Оливера такими потерянными глазами, какими собаки смотрят на хозяев, которые вдруг внезапно их оставляют. Том редко нарушал даже элементарные правила, не то что закон — он просто этого не умел. В голове списком начали всплывать вещи, которых в его больнице просто нет, чтобы этой девушке помочь. И достать их ему было просто негде. Она умирала — вот что он понимал. Она дышала в три раза реже, чем должна была. Грудь еле поднималась. Она не издала ни единого звука. И возможно, у неё что-то сломано — потому что грудная клетка слегка деформирована. Он был не в состоянии ей помочь. Том даже не хирург и никогда не работал в реанимации. Всё, что он видит и как с этим справляться, он знал лишь в теории.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

— Куда? — спросил Оливер, хотя уже бежал за Томом, который вмиг пришёл в себя после секундного остолбенения.

— За носилками, — объяснял тот, пока они спускались куда-то вниз по ступеням, уже в здании. — Ты же не потащишь её на руках. У неё явно что-то сломано.

Больница была пустой. Уже поздно, они закрылись несколько часов назад. Но у Тома были ключи от всех дверей — он всё-таки стал главным врачом, мог приходить и уходить когда хотел. Они зашли в подвальное помещение, по всем признакам напоминающее склад канувших вещей. Тут были какие-то старые медицинские принадлежности, списанное оборудование и те самые носилки, которые, как правило, в таких заведениях не нужны — у них не было отделения экстренной помощи. И это то, что Том постоянно себе повторял.

По пути наверх, толкая перед собой кроватку на колёсах, Том не мог понять, куда её вообще везти. Ему надо было такое огромное количество приборов, что пришлось бы всю больницу аккумулировать где-то в одном кабинете. Но он как никогда понимал, что не может сейчас струсить. Его друг Оливер, который так нуждался в помощи, действовал без доли сомнения, не колебался ни секунды и выполнял все его указания. Он знал, кто эта девушка, и знал, как она важна. Том просто не мог его подвести.

— Надо погрузить её, стараясь не шевелить, по крайней мере не резко дёргать. Всё медленно и плавно.

Оливер просто кивнул. Когда Том перегружал её руку, а следом тело на тележку, он почувствовал, как гуляет её ребро под его ладонью. Это плохой признак. Если оно так разболталось, то может просто впиться в лёгкое — и тогда они просто не успеют ей помочь.

Это, наверное, было нормально, что в этот момент он проклинал день, когда подружился с Оливером, и вообще всё, что его с ним связывало. Ещё, наверно, было нормально, что Том искренне понимал, почему друг пришёл к нему и почему не может ему отказать. Том знал, что обязан ему помочь. Обязан оставить её в живых.

На такой случай не было протоколов. Не было правил. Была ответственность и ещё врачебный долг.

— Олли, я могу вызвать себе помощь или нет? — спросил Том перед рентген-кабинетом.

— Не знаю. Только если доверяешь им.

Том просто кивнул и вкатил Микаэлу за дверь.

— Оставайся тут, — сказал он, когда они были у стола, на который, видимо, нужно будет перенести Мики.

Том выбежал и направился к складу, чтобы взять всё необходимое. Времени таскать её из кабинета в кабинет не было. Том хотел сделать снимок, и срочно, но сначала принести всё, что может потребоваться, если вдруг понадобится реанимация. А Том подозревал, что так и будет. Всё было похоже на какой-то фильм, где, изображая врачей, режиссёры просто стараются навалить в кадр как можно больше аппаратов, шлангов, приборов, шприцов и вообще всего, что могло хотя бы отдалённо напоминать о больнице.

Он вернулся с огромной тележкой, скомандовал Оливеру положить её на рентгеновский стол и сразу же уйти.

Это не бедная больница. Его аппарат мог за раз сделать снимки всего тела, сшить их между собой и ещё обвести кружочком, где он видит переломы. Правда, делать снимок сразу всего — это большая доза облучения для пациента. А если ваш пациент кое-как дышит, можно его убить. Но Тому нужно было знать, что угрожает ей изнутри — а именно сломанные, двигающиеся хаотично кости и их осколки.

— Давай выходи, — сказал Том, подталкивая Оливера, когда они уложили Микаэлу. — Давай скорее, чёрт тебя возьми!

Оливер зашёл в кабинет с рычажками и кнопками. Том закрыл за ними дверь и подошёл к пульту. Пару секунд он смотрел на панель управления — словно новичка посадили в самолёт и наказали разбираться по символам. Затем он нажал какую-то кнопку, ввёл параметры в компьютере, и через несколько секунд на экран вывелся снимок — видимо, грудной клетки Микаэлы.

— Твою мать, так и знал! — Он соскочил, открыл дверь. Оливер пошёл за ним. — У неё вот тут перелом, — Том указывал на левую сторону. — Я плохо вижу его. Ребро сместилось, как тебе объяснить Ну, почти внахлёст. И там не один. — Он присел около её волос. — Ты надень вот ту штуку. — Том указал на какой-то зелёный жилет. — И мы её сейчас положим на бок. Он прям вот тут. Поддержишь? Я сделаю ещё снимок.

Оливер в ответ просто кивал. Его в таком состоянии можно было отправить куда угодно и заставить делать что угодно. Он бы, наверное, и ампулу с ядом проглотил, взорвал себя как смертник или выпрыгнул из самолёта без парашюта.

Том сдвинул Микаэлу, зафиксировал и указал, где её нужно поддерживать, затем направил прибор на интересующее место и практически бегом бросился к приборам. В кабинете раздался голос, который просил приготовиться и не двигаться, а уже через пару секунд объявил, что процедура закончена. И ещё в микрофон Том попросил Оливера аккуратно положить Микаэлу обратно.

После всех манипуляций Оливер пошёл к нему за объяснениями. Тот пристально разглядывал снимок на экране.

— Не так страшно, как мне показалось, — сказал Том, не оборачиваясь. — Но нужна операция. Надо вставить пластину. Мне придётся позвать хирурга.

— Только если ты ему доверяешь, — повторил Оливер то, что уже сказал ранее.

Том разве что глаза не закатил. Сейчас, когда он немного успокоился, разобравшись в состоянии здоровья новой пациентки, к нему вернулись рациональность и способность анализировать — как это могут только врачи. Как бы Том ни уважал и ни любил Оливера, факт оставался фактом: ему нужна была подмога. В конце концов, опытный хирург. На счастье самого Оливера, у него был такой на примете. Правда, Том не ручался за его моральные качества. Честно говоря, он не понимал до конца, чего именно от него требует Олли, что значит «можно доверять». Не пырнёт ли он Микаэлу во время операции? Так зачем ему это? Зачем кому-либо это? Хотя чему удивляться — Том знал специфику их работы и кого они ловят. Иногда пьяный Оливер вдавался в философию, ностальгию и воспоминания. Одним словом, любил поболтать. И периодически он такие ужасы ведал «по секрету», что у Тома буквально кровь стыла в жилах.

Том направился к Микаэле, всё ещё размышляя, что же делать. Она слабо дышала. Лицо изувечено, на теле огромные гематомы — словно кто-то пинал её, по лицу, животу, ногам, как беззащитного котёнка.

— Знаешь, Оливер, он хороший хирург. И не навредит тому, кто умирает, нарочно. — Том снова посмотрел на Микаэлу. — Нам надо поставить ей пластину. Это не сложно. Даже если он что-то сделает, что покажется тебе странным ты же его просто убьёшь.

В ответ Оливер просто кивнул. У него не было времени сидеть в догадках. Она и правда умирала. Том тут же наказал сгрузить её обратно на тележку. Он достал телефон и позвонил. Пока они катили Микаэлу в операционную, Том договорился, что доктор немедленно подъедет.

— Пока подготовим её, — сказал Том, когда в очередной раз перекладывали Микаэлу. — У неё есть аллергия на что-нибудь?

— Нет.

— Хорошо. — Том посмотрел на него, пытаясь улыбнуться. — Слушай, у нас не будет ассистента. Так что тебе придётся остаться. Ты не боишься крови? Не болеешь ничем?— Нет.

— Отлично. Тогда пошли.

Том провёл его к раковинам и наказал вымыть руки до локтей, затем просунуть их в какую-то штуку. Там на него накинулся халат и перчатки. Когда они вернулись в операционную, Том дал ему маску, а на голову натянул странную шапочку. Он указывал, какой столик пододвинуть, какие инструменты туда положить. Затем приготовил капельницу с каким-то раствором, пристегнул руку Микаэлы и ввёл иглу. Том включил аппарат с непонятной маской на конце, надел ей на лицо — видимо, для дыхания. Оливер особо не понимал всей последовательности его действий, просто выполнял указания.

Когда всё уже было готово, в дверях появился довольно молодой парень. Его возраст выдавали только мелкие морщины, которые собирались в углах глаз, стоило тому улыбнуться. А ситуация на весёлую не особо тянула, поэтому он улыбнулся один раз — очевидно, нервно, — когда здоровался с ними. Том сказал, что времени объяснять что и как нет, и наказал Оливеру помочь ему собраться — надеть на него халат, когда хирург вымоет руки.

Удивительное перевоплощение. Вот в дверях стоял смущённый и немного напуганный молодой человек. Но стоило ему облачиться в профессиональный наряд — он будто бы тут же возмужал, расправил плечи и даже словно вырос. Его мальчишеское лицо уже не казалось столь юным. Он поджимал губы и хмурил лоб, когда Том показывал ему снимки, развешанные на специальную белую доску. Они что-то говорили, бросаясь терминами. А Оливер в этот момент почувствовал, насколько бессмысленно его пребывание здесь. Он уже как с пару часов не понимал, что вообще происходит и по какой собственно причине.

Что они с Микаэлой такого, мать его, сделали? Почему вообще она лежит тут, прикованная к хирургическому столу, в ожидании несанкционированной операции? За что? За что её так избили? И почему её? Почему эти ублюдки не пришли за ним? Почему начали с неё?

В конце концов, Том заверил Оливера, что операция вполне рядовая и тревожиться не стоит. Как будто такие разговоры когда-то кого-то спасали от волнений. Выглядело это, конечно, ужасно. Если бы не куча искореженных тел и выпущенных наружу внутренностей, возможно, Оливер и не смог бы с таким спокойствием наблюдать, как они повернули Микаэлу на бок и вспороли ей бок. Товарищ — новый хирург, которого, вроде, звали Риком, — делал свою работу ювелирно. Он ни секунды не медлил, только указывал, какие ему подавать инструменты, и озвучивал каждый свой следующий шаг.

Непонятно ни ему самому, ни, видимо, Тому, как у Микаэлы буквально отломилась часть ребра. Как будто специально. Именно она так гуляла под кожей, именно она привела Тома в панический ступор, когда он к ней притронулся. Для Рика это оказалось весьма странным — он долго смотрел на её снимки, а потом исследовал тело. Но в итоге решил, что о возникновении самой травмы им лучше поразмыслить потом.

Что отметил Оливер, когда подавал ему всякие скальпели, зажимы и ещё много разных штук — это отсутствие как таковой крови. Ну, то есть она была, но не так много, как он сам себе представлял. Возможно, это было вполне нормально. Они не выдавали никакой паники. Даже когда Рик взял какой-то инструмент, которым собирался немного сместить мешавшее ему ребро, и Оливер услышал такой противный скрежет — будто ногтями по стеклу, — они не выдали ни одной негативной эмоции.

В конце концов, через почти целую вечность, Рик зафиксировал всё и наконец остался доволен своим результатом.

После всего они увезли Микаэлу в соседний кабинет, где кровать была лучше, подключили все датчики и оставили ей аппарат для вентиляции лёгких. Том сказал, что она стабильна и это больше мера предосторожности. Он считал, что за всё время она ни разу не проснулась из-за огромной дозы снотворного, которым её накачали, вероятно, когда увезли из больницы. Анализ крови не показал ничего критичного.

Оставалось ждать.

Глава 15

Оливер сидел возле кровати, уткнувшись лбом в матрас, когда Микаэла подала первые признаки жизни. На него навалилась такая усталость, что он не сразу понял: кто застонал — он или его тело. После операции прошло уже больше суток. В больнице начался и закончился рабочий день. Рик никому ничего не рассказал — иначе за ними бы уже приехали. Том выделил Микаэле кабинет и периодически туда заглядывал между приёмами пациентов, делал ей перевязки, приносил Оливеру кофе.

Откровенно говоря, друг выглядел не очень. Том отправлял его поспать — хотя бы пару часов, — но тот сопротивлялся, говорил, что не может, а по виду буквально валился с ног. Он и правда не особо хотел засыпать: когда происходит что-то нервное или трагичное, это вызывает его злого гения. А Оливеру не хотелось, чтобы тот выходил сейчас, когда Микаэла в таком состоянии.

Не спать совсем — тоже не выход. Поэтому, облокотившись пару минут назад на кровать подруги, сон сморил его. И тот второй уже вот-вот собирался выйти — буквально хватался за ручку, оставалось совсем немного. И тут Микаэла закашляла. Оливеру этого звука хватило, чтобы подпрыгнуть, не понимая, что нужно делать: то ли кого-то бить, то ли спасать.

Когда он уже стоял на ногах, озирая палату, Микаэла умудрилась почти открыть глаза. Она потом скажет, что по ощущениям была словно не в реальности: ей снилось столько снов, она так долго была без сознания, что не поняла даже — очнулась она или словила очередные галлюцинации. На её счастье, Оливер даже в таком состоянии довольно быстро завладел собой. Он посмотрел на неё, увидел, что она с трудом открывает и снова закрывает глаза, и наконец сообразил: Микаэла очнулась.

Он рванул за Томом — словно тот был лекарством от чумы. За то, что он пробежал полумарафон по больнице, Том потом выскажет и отругает его как пятилетнего пацана. Но всё это будет потом. Сейчас он нёсся быстрее пули. Оливер залетел в кабинет Тома, который как раз заканчивал с пациентом, и по выражению лица друга всё понял. Тот наказал ассистенту закончить записи и объявить перерыв — собственно, сам он обратно тоже практически бежал.

Они оба ворвались в импровизированную палату, когда Микаэла уже пыталась поднять голову с подушки. Конечно, её попытки оказались тщетными — за всё время под лекарствами она сильно ослабла, и выглядело это так, словно её голова весит не меньше тонны.

Том осторожно вошёл в поле её зрения с добродушной улыбкой. Она тут же прекратила свои метания.

— Микаэла, меня зовут Том. — Он подошёл к ней. — Я твой врач. Мы сделали тебе операцию, поэтому старайся особо не шевелиться. — Том присел рядом, поправляя её капельницу и аппарат на лице. — Тут Оливер, он за тобой присматривает. Ты в безопасности, не волнуйся.

Когда она нашла глазами Оливера, то успокоилась. Он встал за спиной Тома, наблюдая, что тот делает. Том послушал её, померил давление, сделал перевязку швов и сказал, что сейчас принесёт обезболивающие — потому что она ещё слаба, и самое лучшее сейчас — продолжать спать. Микаэла не смогла выговорить ни слова, но Том об этом предупреждал: её сильно избили, и каждое напряжение отдавалось дикой болью.

Спустя несколько минут Том вернулся с лекарством, ввёл его через катетер на руке и сказал, что если она захочет спать — не сопротивляться этому. Ещё через минуту она снова заснула. Оливер ей даже позавидовал.

— Сходи домой, дружище. Поешь нормально, поспи и приходи, — сказал Том, когда Микаэла снова отключилась. — С ней всё в порядке. Она поправится.

— Я не сомневаюсь, — ответил Оливер. — Спасибо тебе! Мне и правда лучше отдохнуть.

Он пожал ему руку и пошёл на выход. Он не знал, рискует сейчас или нет. Его усталость достигла такого пика, что если он не ляжет спать, то просто упадёт где-нибудь на пол. Но домой возвращаться нельзя — по крайней мере сейчас. Потому что те, кто привёз ему Мики, знали, где он живёт. И вероятно, не только они. Он понятия не имел, что у них на уме, но пока его напарница не сможет сама передвигаться, он не мог рисковать.

Убегая из собственного дома, Оливер забыл там то, зачем приезжал. К сожалению. И видимо, вернёт он себе это ещё не скоро. Почему-то Оливер чувствовал, что в той книжке ещё много интересного — то, что могло бы ему помочь или защитить их. Впервые в жизни ему хотелось встретиться с ним, поговорить, узнать, откуда он это знает. В конце концов, прочитай он заранее то, о чём пишет его младший братик, всего того, что случилось за последние несколько дней, могло не случиться вовсе.

Оливер направился в отель, находящийся недалеко от больницы. Мозги его уже совсем плавились, нужно было срочно что-то делать. Он не собирался задерживаться там больше чем на пять-шесть часов, поэтому по дороге купил себе пиццу, сходил в душ, поел — и только стоило его голове коснуться подушки, его тут же вырубило.

Клайд открыл глаза через несколько минут. Он почувствовал ужасную усталость. Вышел он не в обычном для себя месте — такое и раньше случалось, но очень редко. Честно говоря, он так давно не выходил, что ему безумно хотелось побыть здесь подольше. Но тело совсем его не слушалось.

На прикроватном столике стояла коробка из-под пиццы. В ней лежало несколько кусков, а на крышке — надпись: «Я очень устал. Это была тяжёлая неделя. Пожалуйста, позволь мне отдохнуть. Эта пицца — тебе!»

Откровенно говоря, он и сам это чувствовал. В таком состоянии особо не погуляешь. Клайд, как хороший друг, просто перевернулся и тут же позволил телу заснуть. Он всё-таки любил Оливера — несмотря на его отношение к нему. Клайд-то помнил, что они были друзьями. В конце концов, без него даже вот такие редкие прогулки прекратятся, и ему придётся на всё время остаться в небытии. Самое страшное — он даже не знал, как это прекратить. Ну, то есть человеку со своим собственным телом хотя бы дана возможность это тело убить. А ему? Умрёт он, если умрёт Оливер? За что он тут держится? Вдруг для него не существует загробной жизни? Ведь формально для него нет и земной.

Оливер/Клайд спал тревожно, крепко, но тревожно. Ему то и дело снились какие-то кошмары, он часто практически просыпался, много дёргался и пару раз даже что-то выкрикивал. Наверное, это было похоже на сон ребёнка, который за день получил слишком много эмоциональных потрясений — и поэтому у него не получается спать спокойно. Правда, в отличие от того же ребёнка, события в жизни Оливера были отнюдь не самые приятные.

В конце концов, когда прозвенел будильник на телефоне, он кое-как открыл глаза и с размаху спихнул чёртову звонилку с кровати. Та упала и с грохотом ударилась о пол, но при этом продолжала орать. Оливер застонал. Словно все силы мира стараются не дать ему отдохнуть. Определённо нужно было подниматься — Микаэла уже могла снова прийти в себя, и ему очень нужно было быть там, рядом с ней. Но чёрт бы его побрал, какими же мягкими были эти подушки, какое невесомое одеяло, какая уютная кровать и какой же это сладкий сон!

Будильник продолжал истошно орать. Оливер то закрывал, то открывал глаза. Он на ногах уже больше суток. Что такое пять часов не самого крепкого и далеко не спокойного сна? У него был только один способ, чтобы в конце концов проснуться. Оливер подполз к краю постели и буквально сам себя с неё спихнул. Тело рухнуло на пол с глухим стуком.

— Чтоб я сдох! — заревел он и тут же сел, подбирая колени.

В детстве, когда приходилось рано вставать в школу, Оливер, уходя из дома, мечтал, как вернётся и тут же ляжет снова спать. Сейчас он сидел между стеной и кроватью с одной лишь мыслью: «Как только всё это кончится — лягу спать на вечность!»

Пару минут он ещё сидел так, уткнувшись лбом в собственные колени, на доли секунд проваливаясь в сон, потом просыпался и снова проваливался. В конце концов его мозг решил, что надо начать движение — хотя бы ползти в сторону душа. Тогда, может, и тело проснётся. Оливер встал на четвереньки, осознавая всю комичность ситуации, но не в силах над ней посмеяться. Возможно, когда-нибудь он к этому вернётся. А сейчас надо было ползти — как младенец: нога-рука-нога-рука.

Когда дверь душа уже почти была им ухвачена, на заднем фоне зазвенел телефон. И это был не будильник. Окажись эта трубка сейчас у него под рукой, он бы по ней ударил но она всё ещё валялась где-то под кроватью и орала так, словно вся громкость мира в неё вселилась. Оливер мысленно пообещал себе отключить звук на веки вечные. Он развернулся, облокотившись на дверь спиной. Это мог быть важный звонок — раз телефон не отключился после трёх, уже четырёх звонков.

Телефон всё продолжал трезвонить, а он сидел и тупо таращился на него. Это могли быть плохие новости — вот что пришло в его сонную, затуманенную голову. Это возможно не очень хорошие новости и Оливер встал. Потому что Микаэла лежала в больнице. Его могли убить. Её могли убить. Поэтому нужно было собраться и встать. Встать и дойти до телефона, который всё ещё трезвонил.

Силы приходили с каждым проделанным движением, с каждым шагом. Он буквально чувствовал, как набухают его мышцы и как проясняется разум. Потом будет отдых. После проделанной работы всегда наступает отдых. Может, он даже напьётся. А может, и чего хуже. Но всё это потом

Оливер нагнулся, поднял телефон. На экране высветился незнакомый номер. Хотя как «незнакомый» — просто его не знал телефон. А Оливер прекрасно его помнил. У него была необычайно хорошая память на цифры. Ему почему-то запомнились эти цифры — они были подчёркнуты жёлтым выделительным маркером на той злосчастной распечатке, которую они тогда смотрели вместе с Мики.

Он ответил, поднёс телефон к уху — но ничего не сказал.

Повисла тишина. Он слышал, как на том конце кто-то дышит. Его навыков не хватало, чтобы определить, как этот человек дышит. Напуганно? Устало? Или рассерженно? Он просто слышал, как кто-то делает вдох, задерживает дыхание и выдыхает — протяжный выдох, длиннее, чем вдох, потом снова, Оливеру вдруг стало интересно: а как сейчас звучит его собственное дыхание? Понятно ли по нему, что он напуган? Или что только проснулся? Может быть, понятно, что он прислушивается?

На фоне у того, кто звонил, что-то происходило. Кто-то шептался, но Оливер не мог разобрать. Кто-то что-то волок — потому что слышен какой-то скрежет. И вроде бы слышно бумагу, а потом снова шёпот. Он стоял с поднесённой к уху трубкой и боялся шевельнуться, всё гадая, что там творится. Воображение рисовало странные картины — скорее всего, всё это не совпадало с реальностью. Оливер закрыл глаза, стоя на полусогнутых, не осознавая, что уже задержал дыхание, стараясь разобрать шёпот на фоне дыхания.

Раздался стук в дверь.

Да так неожиданно, что телефон выпал у него из рук. Оливер выпрямился, уставившись на дверь — потому что стук, который раздался в его дверь, одновременно раздался и в трубке телефона. На то, чтобы разблокировать все свои движения, у него ушла секунда. Тело рвануло в сторону двери, никак не удерживаемое тем фактом, что из одежды на нём были только трусы, а в руках не лежал ни пистолет, ни дубинка, ни хотя бы сжатый кулак.

Потом, когда его мозг и сердце успокоятся, он поймёт, как же опрометчиво поступил. Осознает, что это могла быть его последняя минута. Потому что, распахнув дверь, он увидел силуэт, облачённый в чёрное, с закрытым лицом. Незнакомец направлял в сторону Оливера дуло пистолета.

Это заставило его замереть и отпрянуть. Он с размаху дёрнул дверь, чтобы та захлопнулась, а человек в чёрном что-то пнул ногой до того, как дверь врезалась в проём. О ногу Оливера ударился какой-то предмет. Он ждал выстрела в дверь — но его не последовало. Только шуршание. Видимо, человек в чёрном ушёл.

У него закололо в груди — словно тысяча иголок вонзилась в сердце и лёгкие. Хватаясь за стену, Оливер начал оседать на пол. Секунда — чтобы тебя не стало, потому что ты глупый. Вот она, только что миновала. Может, его убили? Может, он и правда погиб секунду назад? И этот странный тип не толкнул какой-то предмет ему в комнату, а выстрелил? А может, этим предметом была граната? Может, его только что разорвало на куски вместе с этим номером?

Он вдруг представил, как его плоть разрывает на куски, как в сторону летит его рука, половина головы, может, его яйца оторвало отдельно и они приземлились кому-нибудь на голову.

Он начал смеяться.