Не для собаки

Что вы будете смотреть и искать, если вам скажут: «Ищи оранжевый»? А потом спросят: «А синий там был?» Слишком замудрено. Вот что беспокоило Оливера. Микаэла никогда не рассказывала про Эша, по крайней мере много, но, судя по разговорам, он не отличался излишней сообразительностью и находчивостью. За утро этот парень, если это был вообще он, подставил уже двоих — и настолько очевидно, что казалось, будто всё сделано специально.

Оливер сидел в машине рядом с домом Микаэлы, когда буквально своей липкой кожей ощутил: за ним кто-то наблюдает. Кто-то смотрит. Ему стало не то чтобы не по себе — страшно. Просто до чёртиков страшно. Словно зверь, услышавший далёкий звук приближающегося охотника, он поднял голову и огляделся. Перед машиной всё ещё крутились полицейские, что-то записывали, заполняли бумаги. Он повернул голову в сторону дороги, осматривая дом напротив. Словно все окна, все стёкла этого старого дома смотрели на него. Как будто огромная дикая собака с тысячей глаз.

Господи, Оливер, ты сходишь с ума…

Это всё из-за Мики. Её нет рядом. Она обладала здравым смыслом, аналитическим умом. Микаэла разгадывала загадки, словно упражнение «дважды два».

Как же ты открыла ему дверь? Не позвонила мне?

Оливер откинулся на сиденье. Чувство тревоги и ощущение, что за ним подсматривают, не ушло. Но вопрос, который только что прозвучал в голове, был правильным: как же Мики ему открыла? У неё ведь стоял глазок, она всегда спрашивает, кто за дверью. Даже если знала, что это Олли, если он поднимался за ней, когда она не выходила долго… Она всегда смотрела в глазок и спрашивала. Мики, сколько он помнил, всегда опасалась появления Эша. Она была к нему готова. Она бы ему не открыла. И он бы не взломал дверь — следов взлома и вовсе не было.

Когда Оливер нашёл её, у неё были мокрые и окровавленные волосы, она лежала обнажённая прямо за своей кроватью. Неужели девушка пошла бы открывать дверь голышом? Даже не надев халат?

Но ведь ты не можешь утверждать, что там ничего не было?

Оливер и правда не мог. Он попросту не помнил. Когда его взору предстала избитая Микаэла, всё остальное память стёрла. Сейчас, вспоминая этот момент, перед глазами только зияла кровь и безжизненная подруга.

Ты забываешь один важный момент, который мог её подставить.

И это правда. Олли сейчас игнорировал случай, который произошёл буквально пару месяцев назад, случай, который Микаэла пустила на самотёк из-за работы.

Они тогда как раз заканчивали расследование. Поздняя ночь уже собиралась переходить в утро. Билл отправил их всех по домам — передохнуть и поспать пару часов. Мики сопротивлялась, а Олли уже тогда страдал бессонницей, правда не такой ярко выраженной, как сейчас. Он подвёз подругу домой. До возвращения на службу оставалось часа четыре. Олли спросил, можно ли ему остаться ночевать у неё, чтобы не тратить время на дорогу. Она согласилась, только попросила зайти в магазин за едой, пока она сварит им кофе.

Оливер зашёл в магазин за углом и уже выбирал, какой купить сыр, когда Микаэла подошла к нему с напуганными глазами. Он тогда подумал: она нашла труп по дороге или увидела привидение.

Жизнь в большом городе, в котором на протяжении всего его существования царит средний уровень преступности, подразумевает негласные правила, которых все придерживаются. Например: не возвращаться домой тёмными улицами, не нарываться на пьяных, не обсуждать с малознакомыми людьми, под какой подушкой ты хранишь сбережения. Но самое главное и само собой разумеющееся — запирать дверь. Запирать дверь, когда ты дома или когда уходишь. Это обеспечивает минимальную защиту и сохранность имущества. Надо быть полным идиотом, чтобы уйти утром на работу и забыть запереть дверь… Микаэла не относилась к числу идиотов.

— Что случилось? — спросил он.

— Я точно помню, что запирала дверь, — прошептала она. — А сейчас она открыта. Там кто-то есть в квартире…

— Ты не заходила?

— Нет. Она приоткрылась, когда я надавила. — Она обернулась. — И я сразу же ушла.

— Ты вызвала кого-нибудь?

Микаэла кивнула.

Они взяли по готовому сэндвичу, сели в машину Оливера и всё съели, пока ехала полиция. В квартире тогда никого не оказалось. Более того, ничего не украли, не сломали и даже не передвинули. Дверь была не взломана, а ювелирно открыта — будто ключом. Кто бы это ни был, они словно просто отворили дверь и ушли. На самом деле всё выглядело так, будто Микаэла просто не закрыла дверь — так предположил полицейский. Она упиралась в обратном.

В ту ночь они проспали пару часов, а наутро Оливер сказал ей: нужно поменять замок и поставить камеру в глазок. Микаэла покивала, согласилась, даже купила замок и камеру, а потом закрутилась с новым делом и так никого и не вызвала.

Если тогда кто-то вскрыл её квартиру, из этого следовало: этот кто-то знал, как открыть дверь. А значит, вполне вероятно, что сегодня утром она не сама открыла «гостю», а он вошёл, пока она собиралась на работу.

Оливер слегка ударился затылком о сиденье. Насколько же было бы проще, смени она тогда замки и поставь камеру. Камера бы просто решила все проблемы, он бы не мог не попасться. В любом случае, сейчас ему казалось: пока Мики не проснётся и сама не расскажет, что произошло, все эти потуги бесполезны. Они так и не знают, как он выглядит и кто он вообще. Всё, что удалось выяснить, — это что какой-то мужик просил продавщицу тянуть время, заплатил ей. С момента, когда он предположительно покинул квартиру Микаэлы, прошло больше пяти часов… Оливер снова ударился затылком. Он бы уже успел слетать на Луну и вернуться, не то что замести следы и спрятаться.

Ему надо было домой: принять душ, выпить кофе и подумать. Он не спал всю ночь, и сейчас голова ничего не соображала. Как же сложно сделать такую элементарную вещь, когда происходит что-то трагичное. Просто уехать домой и дать разбираться другим, дать заниматься поиском этого гада другим, — словно надо отделаться от чувства, что ты предатель. Микаэла бы его поняла. Безусловно, можно сейчас идти скитаться по улицам и пробивать все камеры, которые будут попадаться на пути. Но проще дождаться, когда она очнётся и всё расскажет.

Если вспомнит…

Ох, чёрт. А если он бил по голове, и она ничего не вспомнит? Может, у неё травма, которая вызовет потерю памяти?

Приятель, ты что, драм пересмотрел? — пронёсся в голове голос подруги. Врач даже ничего не сказал про травму мозга, только про множественные гематомы и ушибы.

В конце концов, Оливер всё-таки тронулся с места и поехал домой, обещая себе заскочить буквально на десять минут, принять душ и идти дальше. Он уверял себя, что не бросает — ни в коем случае не бросает поиски этого подонка, ему всего лишь нужен душ и чашка кофе.

На этот раз вода обожгла, потому что он вывернул кран в сторону горячей подачи практически до упора. Это не бессонную ночь смыть — это несколько слоёв пота, который покрыл следы крови на коже там, где она соприкасалась с телом Мики, хотя подруга и была завернута в простыню. Он не замечал этого, пока не забежал в ванну и не скинул с себя одежду. Вся его футболка, которая сейчас валялась на полу, была измазана каплями крови. Не его крови. Оливер намылился и с остервенением тёр кожу мочалкой, чтобы смыть всё это утро и беспомощность. Горячая вода поможет. Всё смоет и вернёт силы. Он найдёт его, найдёт и убьёт к чёртовой матери, не дав шанса на пощаду, потому что нельзя врываться в дом к людям, избивать их, а потом уходить и оставаться безнаказанным. Оливер не даст ему даже шанса на суд. Он просто вышибет из него дух, выбьет всю дурь, выстрелит мозги! В конце концов, это его работа — избавлять общество от таких уродов.

Он бы и сам не объяснил, почему его так заклинило на этом, почему он желал отмщения так яростно. Микаэла, безусловно, важный человек в его жизни, наверное, в данный период самый важный. Но она сама всегда уповала на закон и справедливый суд, и Оливер старался её в этом поддерживать. Правда, старался. Особенно после того дня, когда он собственными руками убил Карла Щелкуна.

Спросите, кто это? Это самое отвратительное, самое мерзкое, самое ужасное создание последних лет. По крайней мере пяти девочек, о которых известно следствию, и ещё бог знает скольких, о которых неизвестно ничего. Оливеру иногда кажется, что у него тайники с малышками разбросаны по всему миру, ведь этот монстр не мог остановиться. Он обустраивал и заселял бункеры с такой скоростью, что сам потом забывал. И на следственном эксперименте вспомнил далеко не все. О некоторых сообщал уже потом, когда прошёл суд. А ведь дети там умирали. У них заканчивалась еда, вода и воздух…

О последнем таком бункере Щелкун сообщил почти через месяц. Сначала Микаэла и Оливер подумали, что он издевается, но не среагировать было нельзя — нужно проверить. На место, которое указал Карл, прибыла целая бригада спасателей. Они добирались туда два дня. Бункером оказался оборудованный погреб — просто вырытая яма с отведением трубы для воздуха. Как и сказал сам Щелкун: «Вы сразу его найдёте, там примечательная труба среди поля». Это походило на какой-то розыгрыш. Поле отдалено от дороги, вокруг сплошной лес. Труба стояла замаскированная под куст, а вход в сам погреб находился около дерева. Карл прокопал целый туннель до места, в которое поселил свою жертву. Там было метров семьдесят протяжённого тоннеля, оббитого какими-то сетками, словно крепления в шахте. Когда они вскрыли дверь, на них накатил запах зловония, который пронёсся по всему подземному коридору. Находившийся пленник мог свободно выбраться наружу, потому что дверь оказалась даже не заперта.

Оливер понял: Щелкун рассказал им об этом бункере последним специально. Пленница в нём могла выжить примерно три недели — именно настолько он оставил ей еды и воды. Запирая девочку, он ей об этом сказал. Девятилетний ребёнок вряд ли сможет соблюдать дисциплину в состоянии тотального страха. Как бы то ни было, когда они туда прибыли, девочка оказалась мертва. По заключениям судмедэкспертов, смерть наступила примерно за три дня до их появления. То есть когда Щелкун рассказал им о ней, она возможно была ещё жива. Он прицепил к её шее, рукам и ногам длинные цепи. Она могла ходить по коридору, но никак не доставала до двери. За месяц заточения ребёнок ободрал себе руки и ноги, отчаянно стараясь дотянуться до выхода. На шее место, которое тёрлось о металлические кандалы, всё было усыпано гнойными язвами. Она не могла бороться с болью так же отчаянно, как это делал бы взрослый человек, и у неё не хватило сил вырвать цепь. Она жила там как брошенная собака на привязи. От запаха человеческих отходов и уже начавшего гнить тела многих стошнило. Было невозможно представить, как мучилась там эта малышка и как больно умирала.

Именно тогда зудящие муравьи под кожей овладели Оливером без малейшего шанса на игнорирование.

Собирался ли он его убивать? Да бог его знает. К моменту, когда Оливер пришёл в тюрьму под предлогом, что ему надо уточнить некоторые моменты у Щелкуна, уже все знали: поисковая группа наткнулась на натуральную камеру пыток. Поэтому, когда без объяснений Оливер накинулся на приведённого заключённого, в ярости нанося ему удары один за другим, охрана даже не попыталась его остановить. Лицо этого монстра превратилось в кровавое месиво. Оливер переломал ему рёбра и отбил органы. Карл молил его остановиться, рыдая и стараясь закрыться, наделал в штаны, его вырвало несколько раз. Охрана стояла не шевелясь за дверью — у всех перед глазами стоял девятилетний ребёнок. Щелкун умер прямо там от полученных увечий. Избиение списали на сокамерников: мол, все узнали, кем он был и что сделал.

Микаэла тогда рвала и метала. Она готова была убить Оливера следом за Щелкуном. Она кричала, что он ничем не лучше тех, кого они ловят.

— А если она не последняя, Олли?! — кричала Мики. — Вдруг он оставил ещё бункеры? Мы их никогда не найдём теперь! А вдруг дети там ещё живы?

— Микаэла! — рявкнул Оливер так громко, что она замолкла больше от неожиданности. — Он рассказал нам о последней девочке именно потому, что знал: она уже мертва! Он запер их в этих тюрьмах, чтобы они там умирали. Он бы всё равно не выдал нам живого ребёнка!

И ведь правда: Щелкун их даже не трогал. Он просто запирал детей в подземельях и ждал, пока те погибнут. Не избивал, не насиловал, не пытал. Просто запирал и уходил. Чаще всего не оставляя ни еды, ни воды.

Микаэла тогда не разговаривала с ним неделю. Да и разговаривать было не с кем — Оливер беспробудно пил. Эта гниющая, погибшая девочка преследовала его во сне, ему казалось, что запах того места прилип к одежде и коже.

А когда Оливер вышел из коматозного состояния и пришёл-таки на работу, Микаэла рассказала: они всё-таки спасли одного ребенка. Через три дня после смерти Щелкуна в его вещах охрана нашла клочок бумаги с координатами. Бог его знает, сколько времени Карл хранил эту записку. Микаэла отреагировала немедленно, и они нашли девочку в бункере уже без сознания, но всё-таки живую.

Для Оливера это была и хорошая новость, и плохая. Потому что если остались всё-таки ещё тайники с живыми детьми, они их уже не найдут. И Микаэла винит его за это. Он и сам винил себя. Порыв ярости. Не владение своими эмоциями. Одна только мысль о том, что он обрёк этим кого-то на смерть, вызывала в нём панику. Он снова запил, и Микаэле пришлось вызволять его из того состояния почти две недели. Она дежурила у него дома, выкинула весь алкоголь и не выпускала, пока он не пришёл в себя.

— Ты не можешь так жить, — сказала она, когда он был в состоянии её понимать. — Ты совершил ужасную ошибку, но тебе надо сделать выводы. Только одно поможет тебе облегчить этот груз… Ты должен продолжать работать. Бороться с такими порывами, работать по правилам. Искать плохих парней, а не превращаться в них.

В конце концов, Микаэла заявила: она не его мать и не сиделка. Если он не придёт в себя, а решит продолжать саморазрушение — пусть, это будет его выбор. Она только хотела сказать то, что уже сказала.

И это сработало. Оливер страдал жутким похмельем три дня, на четвёртый вышел на работу. Билл списал его отсутствие на отпуск. Микаэла не отказалась работать с ним. С того момента он не позволял этим муравьям захватить власть. А порывов кого-то убить становилось всё больше и больше — они охотились на уродов всё хуже и хуже. Словно те выползли из подземелья самого злобного гения этой вселенной. На какие только извращения и издевательства не был способен мозг человека, что только не приходило им в голову. Оливер не переставал удивляться и наверное не перестанет уже никогда.

Микаэла была и остаётся той ниточкой, которая связывала его с миром здравого смысла, с миром здорового рассудка. Бессонница — это не признак душевной болезни, это всего лишь тревожное состояние, которое не даёт телу отдыхать. Обычно всё решается терапией и таблетками. Но у Оливера были предпосылки, всего лишь предпосылки, о которых никто не знал. И он по какой-то неведомой причине был уверен: если Микаэла исчезнет из его жизни, тот тонкий барьер, который отделял его от проникновения сумасшествия, просто лопнет. Как лопается даже не воздушный шарик — мыльный пузырь. Оливер даже не понимал толком, что ему угрожает. Это просто начало происходить…

Глава 8

Всё началось с зубной щётки. Оливер проснулся утром, пошёл чистить зубы и обнаружил, что его самая обычная зубная щётка исчезла. Это само по себе невероятно. Оливер сколько жил на свете, сколько помнил себя и то время, когда он чистил зубы, он всегда оставлял щётку в шкафчике, в специальной подставке. Она по определению не могла исчезнуть. Единственным возможным вариантом её исчезновения, реальным вариантом, было расщепление на атомы. Потому что всё остальное казалось абсолютно невероятным. Оливер со стопроцентной точностью знал: он просто не мог убрать её в другое место, не мог где-то забыть и не мог выбросить, не поставив на её место новую. Это было встроено в подсознание. И если даже что-то из этого списка меняло последовательность, это должно было происходить осознанно, не в состоянии автопилота, а значит, он бы запомнил.

И когда в первый раз, проснувшись утром, щётки не оказалось на месте, он подумал: «Я схожу с ума».

Такая незначительная вещь — и многие бы сказали: «Да что блин такого? Ты поди устал и просто выкинул её в мусорку, а сам даже не заметил». И возможно, это так. Первый раз Оливер именно на это и оперся: просто устал, мало ли что сделаешь в состоянии полусна. Нельзя же бежать к врачу с криками «я схожу с ума» только потому, что у тебя пропала зубная щётка, ведь так?

Оливер простоял тогда в ванной минут пятнадцать, уговаривая себя не вызывать скорую. Но в конце концов, как человек взрослый и уравновешенный, он просто достал другую щётку, почистил зубы и отправился пить кофе.

Спустя пару дней инцидент забылся. Правда, он сразу рассказал об этом Микаэле — в шуточном виде. Но она по голосу поняла, что друга это до чёртиков напугало. Микаэла сказала: если вдруг что-то подобное повторится, пусть поставит камеры дома, хотя бы на время, и понаблюдает сам за собой. Конечно, это не признак шизофрении, просто для спокойствия. Оливер решил, что так и поступит.

Нечто подобное повторилось через пару недель. Только не с зубной щёткой, а с банкой кофе. Она не пропала, но не стояла на своём месте. Утром Оливер встал, почистил зубы, пошёл варить кофе — а банки не оказалось на месте. Он обожал порядок во всём и без причины не поставил бы банку не в тот шкаф. В его доме у всего было своё место.

Как и в случае с зубной щёткой, он простоял, глядя на пустующее место, и не мог понять: надо ли паниковать? Даже если бы вчера кофе просто кончился, он бы тут же наполнил баночку снова и поставил на место. Это мышечная память, мозг в таких действиях даже не участвует. Страшно было даже осознавать, где она может сейчас оказаться. Например, в том месте, где её точно не должно быть? Или она тоже расщепилась на атомы?

Тогда его и правда одолело чувство тревоги. Он начал открывать все дверцы и выдвигать шкафчики, каждый раз опасаясь, что банка окажется в совсем уж невероятном месте. И если бы не поджимавшее время, которое заставляло его выйти и бежать на работу, скорее всего в отчаянии он бы перевернул весь дом. В тот день кофе Оливер попил по дороге на работу. А свою баночку обнаружил вечером около кофемашины. Только он мог понять, что это невозможно, что как минимум он должен был заметить её утром, когда искал, как максимум — он бы вообще не оставил её там.

Это не забылось со временем, как в случае с зубной щёткой. Это померкло немного, потому что тогда начался некий период обострения, как его называла Микаэла, и на них свалилась куча работы. Он даже радовался, что у него не было ни сил, ни желания думать. Может, у него завелось привидение? Верил ли он в привидений? Однозначно нет. Но в то, что он может не убирать вещи по местам, ему верилось ещё меньше. Человек с достаточным уровнем безразличия и рассеянности, который постоянно что-то теряет, даже бы не придал значения, что вещь, которая вот уже всю жизнь лежит на одном месте, вдруг взяла и пропала. Он просто отнёс бы это к той же рассеянности. Но у Оливера всё было на местах. Он бы даже заметил, что куртка висит не на том месте. Можно было двигать что угодно и куда угодно на его рабочем столе, но дома? Дома Оливер всегда держал порядок.

В одну ночь у него оглушительно заорал телефон, и Оливер соскочил от испуга, ударился головой о светильник и упал на пол. Звонила Микаэла. Она кричала, чтобы он срочно за ней заехал. А он лежал на полу около кресла и в темноте смотрел на шатающийся светильник. Это была так называемая зона для чтения, и он там действительно читал, достаточно часто по вечерам. Но вот парадокс: Оливер никогда там не засыпал.

Светильник всё ещё покачивался. В трубке кричала Мики. А он не мог пошевелиться: затылок саднил, сердце стучало в ушах вместе с криками. Даже через этот гул к нему пробралась мысль, что он мог бы заснуть на диване, мог бы заснуть на кушетке, но не тут, не в кресле-читалке. Он вчера вообще в него не садился, не читал. Он уже пару недель ничего не читал. А кроме как для этого, ему и не было нужды садиться в это место. У него в доме полно кресел, диванов и стульев, где можно удобно устроиться и отдохнуть.

Сквозь мысли пробился голос Микаэлы: она требовала, чтобы он немедленно приехал, им срочно надо куда-то выдвигаться, она засекла подозреваемого. Оливер отвис тогда словно в фильме, моментально переключился, уехал, решив, что разберётся с этим, когда вернётся.

А когда вернулся домой, был уже вечер. Оливер сварил себе кофе и вместе с кружкой подошёл к углу в доме, который сегодня его так потряс. Кресло, на котором можно лечь и вытянуть ноги, стояло около книжных полок. У него много книг — по крайней мере больше, чем у многих: четыре стеллажа под потолок, всё заставлено книгами. Ещё один стеллаж заполнен на треть. Олли любил литературу, причём всякую разную, но не был фанатом какого-то одного жанра или автора. На кресле валялся плед — просто для уютного вида.

Оливер отхлебнул кофе. Он давно не читал, но что-то с его полками было не так. Не то чтобы там всё стояло в определённом порядке — к книгам Олли не придирался, он просто дочитывал их и ставил на полку. Но один порядок там всё-таки был, и он был грубо нарушен: книги, которые Олли ещё не читал, стояли отдельно на верхних полках; после прочтения они кочевали к прочитанным — в «архивную коллекцию», как говорил сам Олли. А сейчас среди новых совершенно очевидно затесалась та, которую Оливер уже читал. Более того, читал не раз.

Роман Стивена Кинга «Тёмная половина». Про чокнутого брата-близнеца, который вылез из могилы, потому что хотел жить, и, обозлённый на своего живого брата, поехал кромсать всех налево и направо. Оливеру нравилась сама идея: что, если бы из каждого человека на земле вот так вылезала тёмная сущность и нам пришлось бы столкнуться с этими негодяями один на один? Сразу было бы видно, кто в жизни грешен. В ком-то зла на одну тварь не уместилось бы, из кого-то тёмные стороны выходили бы целыми легионами. Если бы только можно было выдавливать из людей тёмные половины…

Она не должна была быть на полке новых книг. Олли совершенно очевидно уже её читал, он даже мог её цитировать. А сейчас, когда стало понятно, что кто-то переставил эту книгу, намекая, что стоит прочитать её снова, Оливеру не хотелось к ней даже прикасаться.

В ту ночь он пошёл спать около восьми вечера, так и не проверив книгу на предмет улик. Он с маниакальной точностью отмечал, что всё за собой оставляет на строго отведённых местах. Оливер несколько раз проверил, где его зубная щётка, кофе и даже пересчитал все кружки — бог его знает зачем. Он сфотографировал стеллажи с книгами. Снова подумал: не стоит ли взглянуть на экземпляр романа «Тёмная половина»? Но решив, что не готов к тому, что может обнаружить, пошёл в постель.

В кровати, устраиваясь на боку лицом к огромному окну, которое он решил не задёргивать шторами, Оливер несколько раз сказал себе, что сегодня дошёл до постели и не уснул нигде по дороге. Его уносил сон, он уже не ощущал рук и ног, проваливаясь в бессознательное состояние, когда ему вдруг показалось, что его руки независимо от воли и головы раскрыли одеяло. Пока Оливер пытался сообразить — мерещится ему это или происходит на самом деле, — сон окончательно его сморил.

Когда сквозь шум и бивший в глаза свет Оливер услышал будильник, он не сразу открыл глаза. Но, открыв, понял, что всё-таки находится в своей постели. Это было первое облегчение в то утро. В ванной комнате зубная щётка стояла на месте — и это принесло второе облегчение. Когда Оливер пошёл за кофе, его банка стояла на той самой полке, на которой ей было положено. К этому моменту Оливер расслабился совсем, и тот сон, в котором руки жили своей собственной жизнью, просто вылетел из головы.

Так же как вчера вечером, вместе с чашкой кофе он подошёл к полкам и — не глядя на фотографию — увидел, что та самая книга перекочевала ещё на три книги вперёд. Вчера перед сном этот роман стоял между Бакмановскими «Тревожными людьми» и «Мёртвыми душами» Гоголя, а сейчас «Тёмная половина» ушла к «Воскресению» Толстого и «Колыбельной» Паланика.

Оливер разве что не заорал. Он выхватил телефон, чтобы понять по фото — мерещится ему всё это или нет. Но всё так и было: книга сдвинулась, она стояла не там. Мало того что просто не на полке с прочитанными экземплярами — она, по-видимому, ещё и за ночь отрастила ноги и теперь, как таракан, бегает между произведениями.

В конце концов это стало последней каплей. Он так и не притронулся к ней, чтобы осмотреть. Но в то же утро вызвал службу установки камер наблюдения, выбрав самый дорогой вариант — с камерами, реагирующими на движение и способными вертеть башкой. И пусть за ним наблюдает хоть сам президент. Ему нужно было понять, какого чёрта творится по ночам, когда он уже спит без задних ног.